ИЗБРАННОЕ
из: Флоринда Донер "Жизнь в Сновидении"

«магия» означает нечто совершенно абстрактное: способность, которую развили некоторые люди для расширения пределов обычного восприятия. В таком случае абстрактная характеристика магии автоматически исключает какие-либо позитивные или негативные оттенки названий, используемых для обозначения людей, занимающихся практикой магии.

— Я говорю не об этих снах. Это обычные сны. У сновидения есть цель; в то время как обычные сны не имеют никакой цели.

— Мораль этой истории в том, что в мире магов каждый должен свести на нет свое эго, или всем нам конец. Ведь в этом мире нет способа для таких нормальных людей, как мы, предсказывать что-либо.
— У меня нет абстрактного ума, который может беспокоиться о мире абстрактных историй, — добавила я таким циничным тоном, каким только могла. — Я беспокоюсь о здесь и теперь. Ты даже не представляешь, что я пережила в этом доме.

— Волшебники участвуют в своем шоу, — пояснила она, многозначительно глядя на меня. — Маги находятся в мире, не являясь частью этого мира.

— Маги, которые воспитали меня, говорили, что не имеет значения, что ты говоришь, если у тебя есть сила сказать это.
— И способ получить эту силу — сновидение. Ты не знала об этом, потому что делала это естественно, но когда ты в трудном положении, твой ум немедленно попадает в сновидение.

— Но как возможно сновидеть и не спать? — продолжала настаивать я.
— Если бы я объяснила тебе, как это возможно, то ты все равно бы не поняла, — произнесла она. — Прими мои слова такими, как есть, и отложи их до того, как время даст тебе свои объяснения.
Теперь без тени сомнения я знала, что я бодрствовала и сновидела одновременно. Это было знание, которое я не могу объяснить. Это было нечто, невыразимое словами.
Однако уже спустя несколько мгновений я ощутила необходимость проанализировать свое понимание, поместить его в определенную логическую схему.

Она сказала, что является духовным наследником магов, живших в долине Оахака за много тысяч лет до прихода испанских конкистадоров.
Она рассказала, что много тысяч лет тому назад мужчины и женщины обладали знанием, которое позволяло им выскальзывать за пределы нашего обычного мира и возвращаться обратно. И потому они разделили свою жизнь на две части: день и ночь. Днем они занимались тем же, что и остальные: они были заняты обычной, необходимой повседневной работой. Однако ночью они становились сновидящими. Они систематически сновидели сновидения, что разрушило границы того, что мы считаем реальностью.
— Используя в качестве покрова темноту, — продолжала она, — они достигли невообразимого; они научились сновидеть во время бодрствования.
сновидеть-наяву означает, что они погружали себя в сновидение, которое давало им энергию, необходимую для свершения подвигов, которые потрясали ум, поскольку в это время они были полностью сознательны и бодрствовали.

Она сказала, что источник знания магов можно понять только используя легенды.
Высшая сущность из сострадания к ужасной обязанности человека — к тому, что им руководит голод и инстинкт продолжения рода, — подарила ему способность сновидеть и обучает тому, как использовать свои сновидения.
— Легенды, конечно, рассказывают об истине завуалированно, — продолжала она. — Им удалось замаскировать истину потому, что человек убежден, что это просто сказки. Легенды о людях, превратившихся в птиц или ангелов, — вот примеры такой замаскированной истины, и они могут казаться фантазиями или заблуждениями первобытного или больного разума.
Поэтому задачей магов на протяжении тысячелетий было создание новых легенд и раскрытие замаскированной истины в старых легендах.
Здесь на сцену выходят сновидящие. Женщинам лучше удается сновидеть. У них есть способность отказаться от себя, способность позволить всему случаться.
Женщина, обучавшая меня сновидениям, могла удерживать двести сновидений.
Здесь на сцену выходят сновидящие. Женщинам лучше удается сновидеть. У них есть способность отказаться от себя, способность позволить всему случаться.
Женщина, обучавшая меня сновидениям, могла удерживать двести сновидений.
удерживать сновидение означает, что человек может сновидеть нечто конкретное о самом себе и может войти в это сновидение, когда захочет. Ее наставница, как утверждала она, могла войти по желанию в двести отдельных видений себя самой.
Женщины очень практичны. Чтобы удерживать сновидение, нужно быть очень практичным, поскольку сновидение должно содержать практические аспекты снов человека. Любимым сновидением моей наставницы было то, в котором она сновидела себя как сокола. Еще одним было сновидение совы. Поэтому, в зависимости от времени суток, она могла быть одним из них, и поскольку она сновидела-наяву, она, на самом деле полностью и была соколом или совой.
Затем она пояснила мне, что для того, чтобы достичь сновидений такого рода, женщина должна следовать железной дисциплине.
— Железной дисциплиной я называю не тщательное соблюдение любого рода распорядка, как раз наоборот, это означает, что женщины .должны разрушить любой распорядок, которого от них ожидают.
она сказала, что ей пришлось вступить в битву с самой собой.
— Чтобы стать сновидящей, я должна была покорить себя (а также эго (англ. — self) (прим. перев.)), — пояснила Эсперанса. — Вроде пустяк, но нет ничего тяжелее этого.
Мы, женщины, самые несчастные пленники своего «я». Это «я»— наша тюрьма. Наша тюрьма создана из команд и ожиданий, которые обрушиваются на нас с самого момента рождения.
Для меня понять путь магов — что свобода не означает быть самой собой — было равносильно тому, чтобы убить себя. Быть собой для меня означало утверждать себя как женщину. И осуществление этого занимало все мое время, мои усилия и энергию.
Маги, наоборот, понимали свободу как способность совершать невозможное, неожиданное — сновидеть сновидение, не имеющее основания, реальности в повседневной жизни.
Эсперанса сказала, что если бы ей не удалось победить себя, то это вернуло бы ее к жизни обычной женщины, той жизни, которую уготовили для нее родители. Жизни, состоящей из поражений и унижений. Жизни, лишенной тайны. Жизни, предопределенной привычкой и традицией.

— Тебя не могут заманить или соблазнить войти в мир магов, — предупредила она меня. — Ты должна выбрать это, осознавая то, что тебя ожидает.

— Отсутствие воспоминаний не означает, что чего-то не было

улыбнулся. — Если что-то кажется тебе странным и зловещим, то лишь потому, что оно для тебя ново. Ты сильная женщина. Рано или поздно ты во всем разберешься.

— Молодость должна быть лишь в глазах того, кто смотрит, — сказал он, снова читая мои мысли. — Кто ни посмотрит на тебя — увидит твою молодость, живость; но тебе самой негоже чувствовать себя ребенком. Ты должна быть невинна, но не недоразвита.

— Я говорю о силе, сущности, присутствии, которая не является ни силой, ни сущностью, ни присутствием, — объяснил он с ангельской улыбкой на лице. Он, по-видимому, совершенно не обратил внимания на мое воинственное настроение. — Звучит как бессмыслица, но это не так. Я имею в виду нечто такое, о чем знают лишь маги. Они называют это духом. Нашим личным наблюдателем, нашим постоянным свидетелем.
этой силе, которая, по его словам, не была Богом или чем-то, имеющим хоть какое-то отношение к религии или морали. Это была безличная сила, энергия, которая оказывалась в нашем распоряжении, если только мы научимся обращать себя в ничто.

Он объяснил, что был столь же неосторожным и расхлябанным, как любой другой, но ни о чем другом он понятия не имел, поскольку был в плену у духа времени.
— Маги называют его модальностью времени, — ответил он. — В наши дни — это заботы среднего класса. Я — представитель мужской части среднего класса, точно так же, как ты — представительница его женской части ...

— Не ты и не я это делаем, — пояснил он. — Нечто вне нас двоих совершает над нами действия. Это действует на меня долгое время. Я к этому уже привык. Но я не могу понять, почему это действует и на тебя. Не спрашивай меня, что это, — сказал он, предвосхищая мой вопрос. — Я не смогу тебе этого объяснить.
— Тебя фокусирует и на тебя давит нечто, что исходит не из тебя,— ответил он. — Нечто давит на тебя, используя меня как инструмент. Нечто налагает другие критерии на твои средне-классовые убеждения.

— Исидоро Балтасар видел тебя и вещи в целом, — подвел итог Мариано Аурелиано, когда я в конце концов закончила свои разнообразные отчеты. — Но он видит еще недостаточно хорошо. Он даже не смог понять, что это я послал тебя к нему.
— Это тебе демонстрация того, что нет ничего особенного в том, чтобы быть магом, — продолжал он. — Исидоро Балтасар — маг. Быть человеком знания значит нечто другое. На это магам порой приходится тратить целую жизнь.
— А в чем разница? — спросила я.
— Человек знания — лидер, — объяснил он низким, слегка таинственным голосом. — Магам нужны лидеры, чтобы вести нас в и сквозь неизведанное. Лидера можно узнать по его действиям

он слишком похож на тебя в том, что крайне предусмотрителен, а когда не предусмотрителен, то крайне опрометчив,
— Болтаться между двумя этими крайностями — верный способ что-то упустить. Предусмотрительность ослепляет так же, как и опрометчивость.

настоящая магия состоит в тонком и умелом управлении восприятием.

В моей голове медленно стали всплывать воспоминания, туманные мысли. Образы людей, мест. Отчетливая мысль возникла в моем сознании: однажды мне снилось, что я встречала ее. Это был сон. Однако я никогда не думала о нем в терминах реальных событий. К моменту, когда я вышла на такое понимание, я вспомнила Клару.
— Нет. Это не просто сон, это особенный сон, — настойчиво возразила мне Клара. — Ты не права, что относишься к подобным мыслям, как к игрушкам. Мысли обладают силой, будь с ними осторожна.

— Флоринда чувствует тебя, — продолжала Клара. С дьявольским огоньком в глазах она добавила: — Она использует устройство наведения. Ей всегда известно, где ты находишься.
— Устройством наведения являются ее чувства к тебе,

— Осознав, что я говорю, я резко замолчала и ошеломленно посмотрела на женщин.
— Не знаю, что это нашло на меня, — пробормотала я в попытке найти себе оправдание. — Я и вправду не знаю, почему я так сказала, поскольку никогда не думала об Исидоро Балтасаре именно так. Это говорила не я. Я даже не способна судить так о ком-либо.
— Детка, никогда не задумывайся, откуда у тебя эти мысли, — сказала Флоринда. — Очевидно, ты погрузилась прямо в источник. Каждый так поступает — погружается прямо в источник — но чтобы это осознать, нужно быть магом.

Вместо того, чтобы подбодрить меня, их согласие только оживило мою неуверенность. Как только меня охватил страх, проникнутое интуицией настроение приказало долго жить. В считанные мгновения на меня нахлынули сомнения, и мне понадобилась передышка.

Я смутно слышала слова Флоринды о том, что после нескольких попыток я смогу глубже овладеть перемещениями из воспоминаний о сновидении в само сновидение, возвращаясь затем к состоянию обыкновенного пробуждения.

не зная зачем ты это делаешь, — это безумно интересно, — сказала она обернувшись ко мне. — Но еще интереснее затевать что-нибудь, не зная, что из этого получится.
Я была категорически не согласна.
— Я должна знать, что делаю, — заявила я. — Я должна знать, к чему это меня приведет.
Она вздохнула и развела руки в комическом отчаянии. — Свобода — это жутко страшная вещь, — резко сказала она, и не успела я ей ответить, как она ласково добавила: — Свобода требует спонтанных действий. Ты не имеешь представления, что значит спонтанно чему-нибудь предаться...
— Спонтанно все, что я делаю, — перебила я. —
— Разумеется, ты над этим не раздумывала. Но твои спонтанные действия вызваны скорее отсутствием мысли, чем актом самозабвенного порыва. — Истинно спонтанное действие — это такое, при котором ты всецело отдаешь себя, но только после глубоких раздумий.
— Это действие, при котором все за и против были учтены и впоследствии отметены, ибо ты ничего не ждешь, ни о чем не жалеешь. Именно такими актами маги приманивают свободу.

— Мораль этой истории в том, что в мире магов каждый должен свести на нет свое эго, или всем нам конец. Ведь в этом мире нет способа для таких нормальных людей, как мы, предсказывать что-либо.

— У меня нет абстрактного ума, который может беспокоиться о мире абстрактных историй, — добавила я таким циничным тоном, каким только могла. — Я беспокоюсь о здесь и теперь. Ты даже не представляешь, что я пережила в этом доме.

Очень увлеченно Исидоро Балтасар продолжал говорить, что в повседневной жизни наши субъективные состояния распределяются между всеми нашими друзьями. Поэтому мы всегда знаем, что наши друзья сделают данных условиях.
— Мы не знаем, что наши друзья сделают на самом деле, — объяснял он терпеливо. — Но мы можем составить список возможностей, которые окажутся правильными. Уверяю тебя, это очень длинный список, бесконечный перечень. Мы не должны спрашивать наших друзей об их предпочтении в вопросах порядка составления этого списка. Все, что нам нужно делать, это поставить себя на их место и отмечать возможности, подходящие нам. Они будут истинны для всех, потому что мы разделяем их.
Наши субъективные состояния распределяются на всех.
Он сказал, что наши субъективные знания о мире известны нам как здравый смысл, который может слегка отличаться от группы к группе, от культуры к культуре. Но несмотря на все эти различия, здравый смысл достаточно однороден, чтобы оправдать заявление, что повседневный мир — мир межсубъектный.
— Маги, однако, приспособились к тому, что здравый смысл вообще не задействуется, — отметил он. — У них есть другой вид здравого смысла, потому что у них другие субъективные состояния.
— Я не думаю, что таинственность — это правильный термин, — заметил он задумчиво. — Они по-другому общаются с повседневным миром. Их поведение кажется таинственным нам, потому что мы не разделяем их взглядов. А так как мы не имеем никаких стандартов, чтобы измерить, что есть повседневный мир для них, нам проще верить, что их поведение таинственно.
— Ты видела все, что они хотели, чтобы ты видела, — настаивал он. — И хотя они ничего не скрывали от тебя, ты не могла видеть. Это все.

Я все еще смеялась, когда подошла к фургону у под­ножия холма. Я раскрыла было рот, чтобы описать Исидоро Балтасару причину своего веселья, но вдруг странные и неистовые эмоции потоком хлынули на меня. Удар был та­кой силы, что я не могла говорить. То, что я чувствовала, не было сексуальным влечением, не было это и платониче­ской привязанностью. Это не было похоже на чувство, ко­торое я испытывала к моим родителям, братьям и друзьям. Я просто любила его любовью, не запятнанной никакими ожиданиями, сомнениями, страхами.

Очень увлеченно Исидоро Балтасар продолжал го­ворить, что в повседневной жизни наши субъективные сос­тояния распределяются между всеми нашими друзьями. Поэтому мы всегда знаем, что наши друзья сделают в дан­ных условиях.
— Ты ошибается, ты смертельно неправ, — закричала я. — Не знать о том, что наши друзья сделают в определен­ных условиях, — самое захватывающее в жизни. Это одна из многих захватывающих вещей. Не говори мне, что ты хочешь их отбросить.
— Мы не знаем, что наши друзья сделают на самом деле, — объяснял он терпеливо. — Но мы можем сос­тавить список возможностей, которые окажутся правильными. Уверяю тебя, это очень длинный список, бесконечный перечень. Мы не должны спрашивать наших друзей об их предпочтении в вопросах порядка составления этого списка. Все, что нам нужно делать, это поставить себя на их место и отмечать возможности, под­ходящие нам. Они будут истинны для всех, потому что мы разделяем их. Наши субъективные состояния распре­деляются на всех.
Он сказал, что наши субъективные знания о мире изве­стны нам как здравый смысл, который может слегка отличаться от группы к группе, от культуры к культуре. Но несмотря на все эти различия, здравый смысл достаточ­но однороден, чтобы оправдать заявление, что повседнев­ный мир — мир межсубъектный.
— Маги, однако, приспособились к тому, что здравый смысл вообще не задействуется, — отметил он. — У них есть другой вид здравого смысла, потому что у них другие субъ­ективные состояния.
— Я не думаю, что таинственность — это правильный термин, — заметил он задумчиво. — Они по-другому обща­ются с повседневным миром. Их поведение кажется таинственным нам, потому что мы не разделяем их взгля­дов. А так как мы не имеем никаких стандартов, чтобы измерить, что есть повседневный мир для них, нам проще верить, что их поведение таинственно.

Флоринда говорила мне, что я сновижу-наяву.
Исидоро Балтасар кивнул, потом тихо сказал:
— Нагваль Хуан Матус называет это состоянием повышенного осознания.

— Маг не только осознает различные реальности, — продолжал он, —но и использует эти знания на практике. Маги знают — не только интеллектуально, но и практически, — что реальность, или мир как мы его знаем, заключается во взятом у каждого из нас согласии в том, каков этот мир. Согласие может быть разрушено, так как это всего лишь социальное явление. И как только оно будет разрушено, весь мир рухнет вместе с ним.
Он сказал, что социальный мир ограничивает наше восприятие в пределах его пригодности вести нас через путаницу переживаний в повседневной жизни. Социальный мир определяет, что нам воспринимать, то есть ставит рамки нашим способностям восприятия.
— Восприятие мага действует за пределами согласован­ных рамок, — отметил он. — Они построены и поддержива­ются словами, языком, мыслями. Это и есть согласование.

Маги отбрасывают обычное соглашение не только интеллектуально, но также и физически, или еще как бы там это ни называть. Маги разрушают рамки социально определенного восприятия, и чтобы понять, что они имеют в виду, надо начать с практики. Поэтому каждый должен быть предан идее, каждый должен расстаться с разумом так же, как и с телом. Это должен быть бесстрашный и созна­тельный выбор.
мир магов — обманчивый мир, и что недоста­точно понять его интуитивно. Каждому нужно также ус­воить его интеллектуально.
— Вопреки тому, во что верят люди, — объяснял он, — маги не практикуют мрачные эзотерические ритуалы, но стоят впереди нашего времени. А суть нашего времени — это разум. В целом мы разумные люди. Маги, однако, люди разума, что имеет совсем другое значение. Маги романтически относятся к идеям; они развили разум до его пределов, поверив для этого, что только при полном понимании интеллект может включить в себя принципы магии без потерь со стороны его уравновешенности и цело­стности. Именно в этом маги решительно отличаются от нас. У нас очень мало уравновешенности и еще меньше це­лостности.

Он говорил тоном, в котором звучало наполовину ут­верждение, наполовину недовольство, еще в его голосе была такая восторженная энергия, прекрасная внутренняя сила, что я почувствовала себя приподнято. Создалось впечат­ление, что он может делать, выносить, воспринимать все что угодно, даже не имеющее смысла. Я почувствовала в нем волю преодолеть все препятствия.

— Почему ты не используешь ту же энергию в более полезных целях, таких, например, как отслеживание и контроль своих плохих привычек?

Он так много говорил о них, что казалось, я их уже знаю. Когда бы я ни спросила о них, он всегда отвечал очень обстоятельно. О них он говорил восторженно и с глубоким, явно неподдельным восхищением утверждал, что любой описал бы их как привлекательных, умных и совершенных женщин — у них у всех были университетские дипломы, — самоуверенных и воинственно независимых. Для него, однако, они были более чем все это; они были магическими существами, которые разделяли его судьбу. Их соединяли узы привязанности и обязательств, которые ничего общего не имели с социальным порядком. Говоря проще, они раз­деляли общий поиск свободы.

— Я всегда жду, пока события совершат выбор за меня, — подтвердил он. — И тогда действую со всей скоростью и решительностью.

мир магов. Главная предпосылка этого мира: не делается ничего такого, что может быть расценено как полезное; раз­решаются только стратегические действия. Именно этому учил меня нагваль Хуан Матус, и это способ, которым я живу: маг практикует то, что проповедует. И еще: ничего не делается в практических целях. Когда ты станешь понимать и практиковать все это, ты закроешь за собой дверь.

А Исидоро Балтасар вообще не проявлял стремлений, желаний, чувств и эмоций обычного мужчины.

Она продолжала го­ворить, что все, что бы я ни делала так успешно в сновидении, не наполняло мои часы бодрствования необ­ходимой твердостью, необходимой самодисциплиной, нуж­ной для жизни в мире магов.
— Настоящее изменение — это не изменение настро­ения или отношения, или внешности. Настоящее изме­нение заключается в полной трансформации себя.
— То изменение, о котором я говорю, не может произойти в три месяца или за год, или за десять лет. Оно требует всей жизни. — Она сказала, что чрезвычайно труд­но стать чем-то другим, чем уже сформировавшийся чело­век.
— Мир магов — это сон, миф, но он реален, как и повседневный мир, — продолжала Флоринда. — В порядке постижения и функционирования в мире магов мы должны сбросить повседневную маску, которая надета на наши лица со дня рождения, и надеть другую маску, маску, ко­торая позволит нам видеть себя и свое окружение таким, каким оно действительно является: захватывающие дух события, которые освещают наше мимолетное существование лишь однажды и никогда больше не повторяются.
— Ты сама должна будешь создать эту маску.
— Как я могу сделать эту маску? — спросила я.
— Насновидев свое второе я, — пробормотала она. — И конечно же, не только приобретением нового адреса, но­вой одежды, новых книг. — Она посмотрела внимательно в мою сторону и улыбнулась с издевкой. — И конечно же, не верой в то, что у тебя появился новый мужчина.
— Свобода будет стоить тебе твоей маски, — сказала она. — Маски, ощущать которую так удобно, и ее так труд­но снять не потому, что она идет тебе так уж хорошо, но потому, что она на тебе очень долгое время. — Она переста­ла шагать по комнате и остановилась перед моим ма­леньким столом.
— Знаешь ли ты, что такое свобода? — риторически спросила она. — Свобода — это полное отсутствие интереса. к себе, — произнесла она, садясь рядом со мной на кровати. — И лучший способ перестать быть озабоченной самой со­бой — это заботиться о других.
— Выбрать мир магов — это не в смысле разговоров, как у тебя. Нужно действовать в этом мире. В твоем случае ты должна сновидеть. Занималась ли ты сновидением?
— Тогда ты еще не приняла своего решения, — строго произнесла она. — Ты не высекаешь новую маску. Ты не сновидишь свое второе я.
Маги окружают свой мир своей исключительной безуп­речностью.

— Она сообщила, что никто не искал ни Исидоро Балтасара, ни меня. Что бы ни привело нас в их мир, — это не имело ничего общего с чьим-либо действием или желанием. — Никто из нас ничего не станет делать, чтобы удерживать тебя против твоей воли в этом волшебном мире, — сказала она, улыбаясь. — И все же мы будем делать различные вообразимые и невооб­разимые вещи, чтобы помочь тебе остаться в нем.

в мире магов нет ничего понят­ного и точного; наоборот, вещи раскрывают свою сущность медленно и неопределенно. — Исидоро Балтасар поможет тебе, — уверила она меня. — Но запомни: он не будет помо­гать тебе таким способом, какого ты от него ожидаешь.
— Он не скажет тебе то, что ты хочешь услышать. Он не скажет тебе, как себя вести, потому что, как ты уже знаешь, не существует ни правил, ни руководств в магиче­ском мире. — Она радостно смеялась, кажется, получая удовольствие от моего растущего разочарования. — Всегда помни, существует только импровизация.

Исидоро Балтасар не ищет любви или одобрения. Ты увидишь, что он сохра­няет безмятежность в любых условиях. Он не требует ниче­го, и еще он желает отдать всего себя. Он жадно ищет ука­зания духа в форме доброго слова, подходящего жеста, и когда он получает его, то выражает благодарность удво­ением усилий.
Исидоро Балтасар не выносит приговоры. Он неистово уменьшает себя до бесконечно малого, чтобы слышать и видеть. Так он может победить и покориться своей победе, или быть побежденным и получить силу от своего пора­жения.
Если ты будешь внимательна, то увидишь, что Исидо­ро Балтасар никогда не сдается. Он может быть побежден, но он никогда не бывает разгромленным. И прежде всего — Исидоро Балтасар свободен.

В этом соперничестве не было перевеса, и поэтому оно было особенно трогательным. Ведь подразумевалось развле­чение, а не намерение поразить друг друга. Излишне го­ворить, что Клара и Делия получали такое же удо­вольствие, как и их зрители.
Это придавало ей тон­чайший оттенок поглощенности другими, неземными интересами.
Они имели более тонкую сущность. Не то чтобы они были менее сильными или менее энергичными; просто их энергия была менее явной. Они воплощали смысл отрешен­ности от этого мира, даже когда занимались самыми зем­ными делами. Они были специалистами в другом особом состоянии осознания, которое они называли «сновидение в мирах, отличных от этого мира».

— Я не имею ни малейшего представления о том, что с вами происходит, — продолжал он. — Мужчины должны непрерывно сражаться, чтобы удерживать внимание в сновидениях. Женщины не сражаются, но они должны достичь внутренней дисциплины.

Он ска­зал, что готовит себе сам — рис и бобы с толстыми ломтями мяса или курицей — и ест один раз в день, но всегда в разное время.
Он признался, что, как и таинственные женщины, не выносит распорядка. Ему было все равно — день на дворе или ночь, утро или полдень. Он подметал дворики и сгребал листья на поляне, когда чувствовал, что ему хочется это делать; были ли в это время цветы или листья на земле — не имело значения.

— Если хочешь знать, я думаю, что нагвали — сверх­люди. В этом кроется причина того, что они знают все о человеческой природе. Нагваля невозможно обмануть. Они видят тебя насквозь. Они видят насквозь все что угодно. Они могут смотреть сквозь пространство на другие миры в нашем мире и за его пределами.

— Если ты будешь держать себя в руках, то поймешь, что маги ничего не делают только для собственного развле­чения, чтобы произвести на кого-то впечатление или просто дать выход своей магической силе, — сказал он с подчерк­нутым спокойствием. — Все их поступки имеют свою цель и причину.

— Или, возможно, у тебя такой скверный и тяжелый характер, что ты абсолютно уверенно болтаешь все, что придет в голову.

Однако нагваль Исидоро Балтасар предостерег меня от ошибочности ясно очерченных целей и окрашенного эмоциями осознания. Он сказал, что они бесполезны, пос­кольку действительной ареной борьбы мага является пов­седневная жизнь, где поверхностные доводы рациональ­ности не выдерживают давления.
Примерно то же самое говорили женщины-маги, но де­лали они это в более гармоничной форме. Поскольку обыч­но, объясняли они, сознание женщин подвергается манипуляциям, их легко склонить к соглашению, являю­щемуся лишь бессмысленной реакцией на давление. Но если действительно удается убедить женщин в необ­ходимости изменения их выбора в жизни, то битва уже наполовину выиграна. И даже если они не соглашаются, их осознание является намного более надежным, чем у мужчин.
Я могла сравнивать две точки зрения. Мне казалось, что обе правильны. Время от времени под натиском обыден­ного мира все мои логические обоснования магии рушились, но мое первоначальное обязательство перед миром магов никогда не требовало пересмотра.

Я осознала, что они, конечно же, совершенно правы, отказываясь играть в нашу излюб­ленную интеллектуальную игру, суть которой в разыгрывании роли интересующегося человека, задающего так на­зываемые душеспасительные вопросы, которые обычно не имеют для нас абсолютно никакого значения. И причина их бессмысленности заключёна в отсутствии у нас энергии для того, чтобы последовать услышанному. В ответ на такие вопросы мы можем только соглашаться или не согла­шаться.


Не потребо­валось много времени, чтобы я поняла, что женщины-сновидящие, общаясь со мной на земном уровне, давали мне модель поведения, необходимую для переориентации моей энергии в новое русло. Они хотели, чтобы изменился сам способ, при помощи которого я сосредоточивалась на мирских делах, таких как приготовление пищи, уборка, стирка, пребывание в колледже, зарабатывание на жизнь. Эти дела, говорили они, должны выполняться при условии добрых предзнаменований; они должны быть не случай­ными делами, а искусными попытками, каждая из кото­рых имеет свое значение.
Прежде всего именно их общение между собой и с женщинами-сталкерами заставило меня осознать, на­сколько особенными они были. В своей человечности, своей простоте они были лишены обычных человеческих слабо­стей. Всеобщее знание у них легко уживалось с индивиду­альными чертами характера, такими как вспыльчивость, мрачность, грубая сила, ярость или слащавость.
Находясь рядом с любым из этих магов, я испытывала совершенно особое ощущение присутствия на вечном празднике. Но это был только мираж. Они шли по беско­нечной тропе войны. И врагом была идея собственной личности.

Он всегда говорил мне о бессмысленности только интуитивного знания. Озарения интуиции нужно пере­вести в какую-то ясную мысль, иначе они бесполезны. Он сравнивал озарения интуиции с наблюдением за непонят­ным явлением. В обоих случаях исчезновение образа происходит так же быстро, как и его появление. Если не происходит постоянного усиления образа, то сомнение и за­бвение берут верх, ибо разум поставлен в условия испы­тания практикой и воспринимает лишь то, что может быть подтверждено и рассчитано.
Он объяснял, что маги — это люди знания, а не разума. По существу, они на шаг опережают интеллектуалов Запа­да, предполагающих, что реальность, часто отождествляе­мая с истиной, познаваема посредством разума. Маг утвер­ждает, что познаваемое нами посредством разума является мыслительным процессом, но только с помощью понимания нашего тотального бытия на его наиболее тон­ком и сложном уровне мы сможем стереть границы, кото­рыми разум определяет реальность.
Исидоро Балтасар объяснял мне, что маги культивируют тотальность своего бытия. Другими словами, маги совершенно не делают различия между нашей рациональной и интуитивной стороной. Они используют обе для достижения области сознания, называемой ими без­молвное знание, которое лежит вне языка и вне мышления.
Чтобы заглушить рациональную сторону какого-то че­ловека, не уставал подчеркивать Исидоро Балтасар, необ­ходимо понять его процесс мышления на самом тонком и сложном уровне. Он был убежден, что философия, начиная с классической мысли Греции, обеспечивала наилучший способ освещения этого процесса мышления. Ученые мы или нет, постоянно повторял Исидоро Балтасар, тем не ме­нее, мы все — участники и последователи интеллектуаль­ной традиции Запада. А это означает, что независимо от нашего уровня образования и опыта, мы являемся пленниками этой интеллектуальной традиции и способа интерпретации того, что есть реальность.
И лишь поверхностно, заявлял Исидоро Балтасар, мы воспринимаем тот факт, что называемое нами реальностью является детерминируемой в культуре конструкцией. А нам необходимо воспринять на максимально глубоком уровне, что культура является продуктом длительного, сов­местного, чрезвычайно избирательного, чрезвычайно развитого и, последнее, но не менее важное, — чрезвычайно принудительного процесса, который в качестве своей вы­сшей точки имеет соглашение, отгораживающее нас от других возможностей.
Маги активно стремятся разоблачить тот факт, что реальность навязывается и поддерживается нашим разу­мом, что идеи и мысли, проистекающие из него, создают системы управления знанием, которые предписывают, как нам видеть мир и как действовать в нем. И это невероятное давление оказывается на всех нас, чтобы обеспечить нашу восприимчивость к определенным идеям.

Маги утверждают, что восприятие происходит вне нашего тела, вне наших орга­нов чувств. Но недостаточно просто прочитать или услы­шать об этом от кого-нибудь еще. Для осуществления тако­го восприятия его необходимо пережить.
Исидоро Балтасар говорил, что маги всю свою жизнь стремятся разорвать густой туман человеческих допу­щений. Тем не менее, они слепо не бросаются во тьму. Маги готовят себя. Им известно, что когда бы они ни попали в неизвестное, им понадобится хорошо развитая рациональ­ная сторона. Только при этом условии они будут способны объяснить и осмыслить то, что они смогут вынести из своих путешествий в неизвестное.

Если бы маги посмотрели на нас, подавленно подумала я, они бы поняли, что что-то не так. Они бы поняли, что мы с Исидоро Балтасаром не равны. Я реалистка и конк­ретна в своих действиях и решениях. Для него же действия и решения непостоянны, каков бы ни был их результат, и их окончательность определяется тем, что он принимает на себя всю ответственность за них, независимо от того, важны они или нет.

— Предлагаю, чтобы ты воспринимала это как есть, — предостерег он. — По себе знаю, как может блуждать разум, пытаясь сов­местить несовместимое.

— Если ты хочешь черпать силу из мира магов, ты больше не можешь работать, имея это в голове. Скрытые цели неприемлемы в нашем магическом мире. Если хочешь стать аспирантом, значит должна вести себя как воин, а не как женщина, которую научили всем угождать. Даже ког­да тебе смертельно плохо, ты все равно стараешься угодить. А когда ты пишешь, тебя ведь этому не учили, значит, ты можешь принять настроение воина.
— Что ты называешь настроением воина? Мне что же, с профессорами воевать?
— Не с профессорами, а с собой. За каждый миллиметр. И делать это настолько искусно и умно, чтобы никто и не догадывался о твоей борьбе.
Я не совсем поняла, что он имеет в виду, да и не хотела понимать. Воспользовавшись паузой, я спросила, откуда он знает столько об антропологии, истории и философии.
Улыбнувшись, он покачал головой.
— А ты что, не заметила? — и сам ответил на вопрос. — Я собрал эти мысли из ниоткуда. Я просто разбросал свои энергетические волокна и подцепил их, как рыбак ловит рыбу, из необъятного океана мыслей и идей.— И он развел руками, обнимая все пространство вокруг себя.
— Исидоро Балтасар говорил мне: для того, чтобы собирать мысли, нужно уметь распознать, какие именно могут быть полезны. Поэтому ты, должно быть, изучал историю, философию и антропологию.
— Может, когда-то и изучал, — неопределенно произнес он, в задумчивости почесывая затылок. — Навер­ное.

— Маги прерывают течение времени. Время в обычном понимании не существует, если сновидишь как маг. Маги по желанию растягивают или сжимают время, для них оно не является материей, состоящей из дней, часов и минут, это совсем иная материя.
Она говорила спокойным ровным тоном:
— Во время сновидения наяву наши способности к восприятию повышены. Однако с восприятием времени происходит нечто совсем другое. Оно не усиливается, а пол­ностью блокируется.
К этому она добавила, что время всегда является фак­тором сознания, то есть чувство времени является психо­логическим состоянием, которое мы автоматически пере­водим в физические измерения. Это настолько глубоко заложено в нас, что мы слышим идущие в нас часы, под­сознательно фиксирующие время, даже когда этого не осоз­наем.
— Во время сновидения наяву эта способность исчезает. Вместо нее возникает совершением новая незнакомая струк­тура, которую нельзя понять или объяснить, как это обычно делается в отношении времени.
— Когда ты станешь знатоком, по определению Мариано Аурелиано, повышенного осознания, ты будешь осознавать все, что тебе захочется, потому что маги не вовлечены в измерение времени. Они вовлечены в его использование, растягивая или сжимая его по своему усмотрению.
— Любое самое простое воображаемое действие. Ты не позволила себе быть самой собой. Эго тот самый ключ, кото­рый открывает двери. Мы тебе много и по-разному говорили, что магия — это вовсе не то, что ты о ней думаешь. Сказать, что не позволять своему «я» быть обычным «я» является са­мым сложным секретом в магии, — это может звучать как идиотизм, однако это так. Это ключ к силе и поэтому — самое трудное из того, что делает маг. Однако это не настолько сложно или невозможно, чтобы не понять. Разум не боится таких вещей, и по этой причине никто даже не подозревает, насколько это важно и насколько серьезно.
Судя по результату твоего последнего сновидения-наяву, я могу сказать, что ты накопила достаточно энергии, не позволив себе быть самой собой.
— Она общая, — ответила Нелида. — Однако я увере­на, что только он, не считая Висенте, прочитал все книги до единой. — Заметив недоверчивое выражение моего лица, она посоветовала не заблуждаться насчет внешнего вида людей в мире магов. — Чтобы получить знания, маги рабо­тают в два раза напряженнее, чем обычные люди. Маги должны разбираться и в повседневном мире, и в магичес­ком. Для достижения этого они должны быть высокообра­зованными и опытными, и умственно, и физически. — Прищурившись и изучающе она посмотрела на меня и слегка усмехнулась.
— Если мы сновидим наяву, то получаем доступ к прямому знанию.

— Потребность мужчин господствовать над другими и отсутствие у женщин интереса к выражению или фор­мулированию того, что они знают, и каким образом узнали, является самым гнусным сплавом.
Понимаешь, дело в том, что в наше время знание вы­ведено из достижений только на пути разума. Но у женщин иной путь, никогда даже не принимающийся во внимание. Этот путь может дополнить знание, но это должен быть та­кой вклад, который ничего общего не имеет с путем разума.
— С чем же тогда оно имеет дело? — поинтересовалась я.
— Это тебе решать, когда ты освоишь инструменты мышления и осознания.

— Ты будешь использовать кольцо, чтобы нацеливать себя на намерение, — сказала она. Едва заметная улыбка пробежала по ее лицу, когда она добавила: — Ты ведь, ко­нечно, уже знаешь о нацеливании на намерение.
— Ты можешь и не знать, что означает это слово, — небрежно сказала она, — но интуитивно чувствуешь как высвобождать эту силу.

— Оглянись вокруг! — воскликнула она, широко раз­ведя руки. — Ведь это не мир повседневной жизни. — Она долгое время молчала, потом тихим и почти нежным ше­потом добавила: — Может ли бабочка превратиться в коль­цо в мире повседневных забот? В мире, который был надеж­но и строго построен на тех ролях, которые отведены каждому из нас?
— На самом деле нет способа научить женщин сновидеть. Можно лишь поддержать их, помогая осознавать бесконечный потенциал, заложенный в устройстве их организма.
— Поскольку сновидение для женщины является воп­росом обладания собственной энергией, главное — убедить ее, что необходимо преобразовать свою глубокую социализацию, чтобы получать эту энергию. Использо­вание этой энергии является автоматическим; женщины начинают сновидеть сновидения магов, как только получа­ют эту энергию.
Доверительно делясь своим опытом, она говорила, что серьезной трудностью в сновидениях магов является то, что женщинам нужно иметь мужество начинать все сначала. Большинство женщин — Флоринда и себя причисляла к ним — предпочитают свои безопасные кандалы давлению нового.
— Сновидение только для мужественных женщин, — шепнула она мне на ухо. А потом громко рассмеялась и сказала: — Или же для тех, у кого нет другого выбора, потому что они в невыносимых условиях, — а к таким, даже не подозревая об этом, относится большинство.

Ее глаза загорелись. — Обычно это делается так: видят сон, заснув в гамаке или еще в чем-нибудь, висящем на балке крыши или под деревом. В подвешенном состоянии мы не касаемся земли. Земля препятствует нам, помни это. В таком подвешенном состоянии новичок в сновидении мо­жет осознать, как энергия переходит из состояния бодрст­вования в сон и из сновидения-во-сне в сновидение-наяву.
Как тебе уже говорила Флоринда, все связано с энергией. В момент ее появления ты и переходишь.
— Как мы попадаем к друг другу в сновидение? — пов­торила я.
Зулейка перестала раскачиваться. Она покачала голо­вой, подняла глаза, вздрогнув, как будто очнулась.
— Сейчас я не могу тебе этого объяснить, — заявила она. — Сновидение непостижимо. Нужно это прочувство­вать, а не обсуждать. Как и в повседневной жизни: прежде чем что-то объяснять и анализировать, нужно это испытать. — Она говорила медленно и осторожно, подчеркивая, как это важно. — К тому же, иногда объяснения преждевремен­ны. Сейчас как раз такой случай.
Настанет время, когда тебе все это будет ясно, — пообе­щала Зулейка, увидев мое разочарование.

Я пыталась соб­раться с мыслями, но не могла. Образы событий, вспомина­емых смутно, последовательно пронеслись в моей голове с невероятной скоростью. Их порядок и природа не повино­вались моей воле. Эти образы превращались в ощущения, которые, несмотря на свою точность, не могли быть опреде­лены ни словами, ни мыслями.
На лице Зулейки появилась широкая улыбка: она, очевидно, знала, что я испытываю.
— Из-за этого мы все помогали нагвалю Мариано Аурелиано втолкнуть тебя во второе внимание, — произнес­ла она медленно и спокойно. — В нем мы находим плав­ность и непрерывность, как и в повседневной жизни. В обоих случаях практическая сторона преобладает. Мы дей­ствуем плодотворно и там, и здесь. Но единственное, чего мы не можем сделать во втором внимании, — так это раз­ложить то, что мы испытываем, на составные части, чтобы разобраться в этом, чувствовать себя безопасно, понимать это.
— Во втором внимании, — продолжала она, — или, как я предпочитаю называть его, — в сновидении-наяву — нужно верить, что сновидение — это такая же реальность, как повседневный мир. Другими словами, нужно призна­вать это безоговорочно. Для магов устремления в этом мире или в другом управляются безупречными законами, а за этими безупречными законами лежит молчаливое признание. И молчаливое признание не является принятием. Молчаливое признание включает в себя некий активный элемент: оно включает в себя действие. — Ее го­лос звучал очень мягко, а когда она остановилась, в глазах был какой-то лихорадочный блеск. — В тот момент, когда начинаешь cнoвuдemь-нaяву, открывается мир увлекатель­ных неизведанных возможностей. Мир, в котором самые смелые представления становятся реальностью. В котором ждешь неожиданного. Это время, когда начинается насто­ящее приключение человека. Мир становится миром неог­раниченных возможностей и чудес.
Весь фокус в том, чтобы остаться в повышенном осознании. Когда мы в повышенном осознании, нет ничего невозмож­ного для понимания. — Чувствуя, что я готова прервать ее, она закрыла мне рот рукой и добавила: — Не думай сейчас об этом. Всегда помни, что ты обладаешь силой воз­действия, даже в состоянии повышенного осознания, а твое мышление несовершенно.

— Чтобы облегчить боль, проникни глубже в себя, — тихо сказала она. — Сядь, подожми колени, охвати ло­дыжки скрещенными руками, правую лодыжку — левой рукой. Положи голову на колени и дай печали уйти.
Дай земле смягчить твою боль. Позволь целебным силам земли войти в тебя.
Я села на землю так, как советовала Эсперанса. Спустя мгновение моя печаль исчезла. Глубокое телесное ощу­щение комфорта сменило муку. Я утратила ощущение себя в каком-либо ином контексте, чем здесь и теперь. При отсутствии субъективной памяти у меня не было и боли.

Я хотела было сказать ей, что лягушки не прыгают в темноте, но не была уверена, что это так. Меня удивило, что я не сказала это сразу же и с абсолютной уверенностью, что соответствовало моей привычке. — Со мной что-то не так, Эсперанса, — сказала я с тревогой в голосе. — Я — это не я.
— Очень трудно учить такой неконкретной вещи как сновидение, — сказала Эсперанса. — Особенно женщин. Мы слишком скромны и умны. Кроме того, мы были рабами всю нашу жизнь; мы знаем, как точно манипулировать окружающим миром, когда не хотим нарушить что-нибудь из того, что мы с таким трудом приобрели: нашу не­зависимость.
— Ты считаешь, что у мужчин по-другому?
— Нет, так же, но они более открыты. Женщина сра­жается тайком. Ее любимый метод борьбы — маневр раба: казаться безумной. Она слушает, не уделяя внимания, она смотрит, не видя. — Она добавила, что инструктировать женщин — достижение, заслуживающее награды.
— Нам нравится открытость твоей борьбы, — продол­жала она. — Это настоящая надежда для тебя. Больше всего мы опасаемся со всем согласных женщин, которые не дума­ют о будущем и выполняют все, о чем их попросят, а потом возвращаются и обвиняют тебя, как только устанут или им станет скучно от всей этой новизны.
— Она жестом попросила меня сохранять покой и добавила, что я совсем не знала тогда, как сфокусировать свою энергию. — Основным следствием этого было то, что ты постоянно поддерживала образ себя. — Она снова зна­ком попросила меня помолчать и сказала, что то, о чем мы думаем как об индивидуальности, на самом деле только идея. Она заявила, что весь объем нашей энергии расходу­ется в зависимости от этой идеи.
Эсперанса слегка подняла брови и на ее лице появилось выражение некоторой торжественности. — Достичь состо­яния отрешенности, когда личность — только идея, кото­рую можно изменить по желанию, это действительно магическое действие, самое трудное из всех, — сказала она. — Когда идея личности отступает, у магов появляется энергия, чтобы нацелиться на намерение и стать большим, чем то, что мы считаем нормальным человеком.
Если бы эта энергия освободилась, говорили мне женщины-маги, было бы очень легко опрокинуть цивилизованный порядок вещей. Но самая большая тра­гедия женщин в том, что их социальное сознание полно­стью доминирует над индивидуальным. Женщины боятся быть разными и не хотят отойти слишком далеко от ком­форта известного. Социальное давление не позволяет им отклоняться и оказывается всепоглощающим, и вместо то­го, чтобы измениться, они молча соглашаются с тем, что предписано: женщина существует, чтобы служить мужчине. Поэтому они никогда не видят магических снов, хотя имеют естественную предрасположенность к этому.
У мира магов есть естественный барьер, который охраняет не­окрепшие души, — объяснила она. — Магу требуется не­превзойденная сила, чтобы манипулировать этим миром. Понимаешь, он населен монстрами, летающими драконами и демоническими существами, которые, конечно же, явля­ются ничем иным, как безличной энергией. Мы, ведомые нашими страхами, превращаем эту безличную энергию в адские создания.
Более всего я расстраивалась, когда вспоминала, как мое обычное второе «я» проявлялось, когда я меньше всего этого ожидала. Не то, чтобы я не верила их колоссальным сверхчеловеческим целям и устремлениям. Скорее я, трак­туя их для себя, объединяла и подчиняла повседневному миру здравого смысла — возможно не полностью, но так, чтобы представления о них мирно сосуществовали у меня рядом с обычными для меня представлениями об окружаю­щем мире.

— Слезы бессмысленны для мага, — сказала она глу­боким хриплым голосом. — Когда ты вступила в мир магов, ты должна была понять, что предначертания судьбы, — все равно какие, — это просто вызов, который маг должен принять, несмотря на обиды, возмущение и жалость к са­мому себе.
— Это вызов для тебя — подняться надо всем этим. И, как ты знаешь, по поводу вызова не обижаются и его не обсуждают. К нему относятся активно. Маги или побежда­ют, принимая вызов, или проигрывают. И действительно не имеет значения, что это за вызов, пока они хозяева ситу­ации.
— Тебе не нужен нагваль, чтобы быть безупречным ма­гом, — заметила она. — Твоя безупречность должна привести тебя к нему, даже если он уже покинул мир. Жить безупречно, невзирая на обстоятельства, — вот твой вызов. И то, увидишь ли ты Исидоро Балтасара завтра, или через год, или в конце твоей жизни не должно иметь для тебя никакого значения.
— Мир магов — мир одиночества, но любовь в нем вечна. Как моя любовь к нагвалю Хулиану. Мы входим в магический мир полностью, и в счет идут только наши действия, наши чувства, наша безупречность. — Она кивала, как бы подчеркивая слова. — У меня больше нет чувств. Но как бы ни сложились обстоятельства, я пойду за нагвалем Хулианом. Все, что со мной осталось — это мое желание, мое чувство долга, моя цель.
жизнь мага создает непреодолимый барьер вок­руг нас. Маги, напомнила она, не могут найти утешение в симпатиях других или в жалости к самим себе.

— Чтобы оставаться в мире магов, нужно прекрасно сновидеть. — Она осмотрелась. Почти полная Луна поднималась из-за гор в отдалении. — Большинство людей не имеют достаточно ни разума, ни силы духа для сновидений. Мир у них скучный и без конца повторя­ющийся, и они беспомощны что-либо изменить. И знаешь почему? — спросила она, останавливая на мне острый взгляд. — Потому что если ты не сражаешься, чтобы избе­жать этого, мир действительно становится для тебя скуч­ным и повторяющимся. Большинство людей настолько ув­лечены собой, что сходят с ума на этой почве. И у таких идиотов больше нет стремления преодолеть повторяемость и скуку повседневной жизни.
этот дом — символ. Маги ее группы не обязательно должны быть в доме или поблизости от него, когда они погружаются в неизвестное через сновидение. Куда бы они не отправились, они сохра­няют ощущение, настроение этого дома в сердцах. И эти чувства и настроения, чем бы они ни являлись для каждого из них, дают им силу смотреть на повседневный мир с удо­вольствием и наслаждением.
— Мифы — это сны выда­ющихся сновидящих, — сказала она. — Тебе понадобится очень много мужества и концентрации, чтобы понять все это. И кроме того тебе понадобится масса воображения. Ты живешь в мифе, мифе, который был создан вокруг тебя, чтобы сохранить тебя невредимой.
— Ты не смо­жешь воспринимать этот миф, если тебе недостанет безуп­речности. Если так случится, миф просто покинет тебя.
— Ты должна понять, что не мо­жешь бегать за Исидоро Балтасаром. Он больше не в нашем мире. Ты больше ничего не можешь дать ему или сделать для него. Ты не сможешь присоединиться к нагвалю как личность. Если ты и совершишь это, то только как мифиче­ское существо.
— Мир магов — мифический мир, отде­ленный от повседневного мистическим барьером, соткан­ным из сновидения и обязательств.
она добавила, что поддержка, в которой нуждается Исидоро Балтасар, это энергия сновидения, а не человеческие чувства и действия.
Я потратила много времени, пытаясь понять, как на­гвали могут самим своим присутствием делать мир другим. После внимательного продумывания всего, сравнения свое­го мнения с другими и после бесконечного самонаблюдения я заключила, что их влияние является следствием отре­чения от мирских забот. В нашем повседневном мире тоже можно найти примеры мужчин и женщин, оставивших позади мирские заботы. Мы называем их мистиками, свя­тыми, религиозными людьми. Но нагвали не мистики, не святые и, конечно же, не религиозные люди. Нагвали мирские люди без частицы мирских интересов.
На подсознательном уровне это противоречие оказыва­ет на людей наиболее потрясающий эффект. Ум людей, на­ходящихся вокруг нагваля, не в состоянии понять, что на него воздействует, но они чувствуют это влияние своим те­лом как странное беспокойство, толчок к раскрепощению или как чувство неадекватности, как будто что-то транс­цендентальное существует где-то, но они не могут понять где.
Но врожденная способность нагвалей воздействовать на других зависит не только от их отказа от мирских забот или от силы их личности, но также от их безупречного пове­дения. Нагвали безупречны в своих действиях и чувствах, несмотря на ловушки — в нашем мире и в иных мирах, — попадающиеся на их бесконечном пути. Это не значит, что нагваль следует заранее предписанной модели правил и указаний, чтобы вести себя безупречно, или наоборот. Но с другой стороны, они используют все свое воображение, что­бы адаптироваться и освоиться со всем, что происходит, де­лая свои действия текучими.
Что касается действий, нагвали, в отличие от средних людей, не ищут одобрения, уважения, похвалы или любого другого вида признания от кого бы то ни было, включая своих товарищей-магов. Все они требуют от себя безупреч­ности, чистоты, целостности.
Именно это делает компанию нагваля столь притяга­тельной. Люди попадают в зависимость от его свободы так же, как другие от наркотиков. Для нагваля мир всегда со­вершенно новый. В его компании каждый начинает смот­реть на мир так, как никогда не умел раньше.
— Это потому, что нагвали разбили зеркало самореф­лексии, — сказала Зулейка, как будто следовала за потоком моих мыслей. — Нагвали способны видеть себя в зеркале тумана, которое отражает только неизвестное. В этом зер­кале больше не отражается наша нормальная человеческая природа, выражающаяся в повторяемости, — перед гла­зами простирается бесконечность.
Маги верят, что когда лицо саморефлексии и лицо бес­конечности сливаются, нагваль полностью готов разрушить границы реальности и исчезнуть, как будто он не был сот­ворен из твердого вещества. Исидоро Балтасар был готов уже давно.
— В на­шем магическом мире нечего делать с мольбами и заклинаниями, с ритуалами и причудливым поведением. Наш чудесный мир, который есть сон, существует благода­ря сконцентрированному намерению всех тех, кто живет в нем. Он целостен во всякий момент благодаря упорной воле магов. Точно так же повседневный мир держится на упор­ном желании всех и каждого.
— Сновидеть наш сон — это значит быть мертвым.
— Нет, нет. Умереть — значит отказаться от своих привязанностей, отпустить все, что у тебя есть, все, чем ты являешься.
Если бы ты умерла так, как этого требуют маги, ты бы не ощущала сейчас боль.
— А что бы тогда я ощущала?
— Долг! Цель!
— Ты не пытаешься избежать, — объяснила Зулейка, — но нужно просто преодолеть это. Если у воина ничего нет, он ничего не чувствует.
— Что же это за пустой мир? — вызывающе спросила я.
— Пуст именно мир индульгирования, потому что индульгирование исключает все, кроме индульгирования. Да, это односторонний мир. Скучный и повторяющийся. Для мага противоядием к индульгированию является действие. И он не только так думает, но и делает это.
Сейчас самое время для другого сна. Но сейчас сон мертв. Твоей ошибкой было сновидеть, оставаясь живой.— Сновидеть, оставаясь живой, — значит иметь надежду. Это означает, что ты цепляешься за свой сон, как за жизнь. Сновидеть, будучи мертвым, означает сновидение без надежды. Тогда сновидишь без привязанности к своим снам.
Флоринда говорила мне, что свобода — это полное отсутствие забот о чем бы то ни было, отсутствие стрем­лений, даже когда заключенный в нас объем энергии осво­божден. Она говорила, что эта энергия освобождается, только если мы исключим все возвышающие концепции, кото­рые у нас есть о себе, о нашей важности, важности, кото­рую, как мы чувствуем, нельзя ни вышучивать, ни нару­шать.
— Цена свободы очень высока. Свобода может быть достигнута лишь сновидением без надежды, желанием отка­заться от всего, даже от сновидения.
— Для некоторых из нас сновидение без надежды, борь­ба без видимой цели — это единственный путь быть подх­ваченными птицей свободы.

(КОНЕЦ)?..

Серия сообщений "ЛюбимыеАвторыВыдержки":
Часть 1 - СМОТРИТЕ ЧТО ВЫТВОРЯЮТ НОРМАЛЬНЫЕ ПАЦАНЫ. КРУТО!
Часть 2 - ИЗБРАННОЕ из: Флоринда Донер "Жизнь в Сновидении"
Часть 3 - Из: Тайша Абеляр. Магический Переход. Выдержки