87-летний Утесов позвонил своему старинному приятелю — такому же одесситу, как он сам: — Как ты думаешь, мне еще не поздно жениться? — Вам? Конечно не поздно, Леонид Осипович! Женитесь, и ни о чем не думайте! — Но я вот уже двадцать два года вдовец. Мне не хотелось бы оскорбить память Леночки... — Елена Осиповна была умной женщиной, она бы первая сказала, что жениться вам просто необходимо! — Необходимо? Это почему? — Конечно, я желаю вам прожить до 120 лет и потом еще 20, но все же... Должен же кто-то ухаживать за могилой! И Утесов женился — на Тоне Ревельс; их роман длился без малого 40 лет, а брак — считанные недели. Весной 1982 года, оставив в Москве «молодую» супругу (Тоне было тогда шестьдесят лет), Леонид Осипович уехал поправить здоровье в военный санаторий в Архангельское. Во время прогулки к нему на лавочку подсел генерал Дмитрий Тимофеевич Шепилов. Утесов пожаловался, что чувствует себя неважно, сердце пошаливает. Потом сам себя перебил: «Ну что это я все жалуюсь по-стариковски. Хотите анекдот?» Пока Шепилов смеялся, Леонид Осипович тихо умер. Это случилось в день его рождения — Утесову исполнилось 88 лет. Скандал на всю Одессу «Я считаю, что родился 22 марта 1895 года, энциклопедия, считает, что 21-го. Она энциклопедия и ей видней», — смеялся Леонид Утесов. Место рождения — Одесса, Треугольный переулок, дом 11. Впрочем, его настоящая фамилия вовсе не Утесов, а Вайсбейн, а имя — Лейзер, по-домашнему Ледечка. Отец будущей знаменитости — тишайший и боязливый Осип Калманович — служил экспедитором порта, т.е. следил за отправкой товаров морем за жалование, которое его супруга считала «прямо-таки смешным». Настоящей главой семьи была Малка Моисеевна — дама неустрашимая, решительная и крутая нравом. Ее не смели обсчитывать даже на одесском привозе. Каждый вечер, вернувшись со службы домой, Осип Калманович робко присаживался за стол напротив супруги. «Выкладывай», — говорила она. Осип Калманович «выкладывал»: «Так. Выхожу я утром из дому. Так. Встречаю Мирона Яковлевича. Он мне и говорит...». Его монотонный монолог время от времени прерывается жениным: осуждающим «Ай!». Пятеро детей сидят рядком на диване, молчат и слушают. Взрослым Утесов в шутку сказал отцу: «В Саратове один мужчина изменил своей жене. Так что ты думаешь? Умер!» Отец ответил наставительно: «Вот видишь, как бывает...» По общему мнению, Ледя пошел в Малку Моисеевну. Он был зачинщиком и победителем доброй половины всех мальчишеских боев в Одессе. К тому же у него вечно водились какие-то мелкие деньги непонятного происхождения. Родные беспокоились: сможет ли Ледя в будущем найти себе профессию, не связанную с какими-нибудь аферами, грабежами и тому подобным. Вся надежда была на училище Файга — там даже отъявленных сорванцов выводили в люди... Комерческое училище Генриха Файга на углу Торговой и Елизаветинской знали далеко за пределами Одессы. Это было единственное в Российской империи учебное заведение, где допускалось обучать не пять, а пятьдесят процентов евреев из общего числа учеников. Да вот только состоятельные русские семьи предпочитали платить за обучение своих детей в какой-нибудь гимназии. Получалось, что еврей, чтобы отдать своего отпрыска в училище, должен был платить и за него, и еще за какого-нибудь русского мальчика, родители которого хотели сэкономить. К Файгу съезжались русско-еврейские пары из Гомеля, Бердичева, да что там! из самих Москвы да Киева. Это был настоящий Ноев ковчег! Цена на обучение была установлена весьма умеренная, а порядки в училище — самые демократические: за всю двадцатипятилетнюю историю существования коммерческого училища Файга оттуда был отчислен один единственный ученик — Ледечка Вайсбейн! Однажды преподаватель математики позволил себе схватить шестиклассника Вайсбейна за ухо. Мальчик освободился, дернув кудлатой головой, встал из-за парты, подошел к окну и зачем-то опустил глухую штору — в классе воцарилась тьма. Когда штору подняли, на лице бедняги-математика обнаружился только один здоровый глаз — второй заплыл, а бровь сочилась кровью. Это было слишком даже для ангельского терпения Генриха Файга. Терять Леде было совершенно нечего. Тем же вечером, не дожидаясь родительской кары, он уехал из горда с бродячим цирком некоего Бороданова, гастролировавшего по Малороссии. Его приняли в труппу как человека, способного написать афишу — никто из барадановских артистов грамоты не знал. От трагедии до трапеции Год 1910. Ледя колесит с Барадановым из города в город, хватает на лету опасную цирковую науку: работает на трапеции, ходит по канату под самым куполом без какой-либо страховки. Его бесстрашие восхищает даже бывалых цирковых. «А я заговорен, — хвастается Ледечка. — Жены у меня нет, дома нет, состояния нет, даже костюма приличного — и того нет. Удача таких любит». Впрочем, женой пятнадцатилетний Лейзер уже совсем было обзавелся. Выгодная невеста подвернулась ему в Тульчине: Анна Кольба была красива и имела приданое (100 рублей, портсигар и серебряные часы). Ледя, прибавив себе для солидности пару лет, сделал предложение, но в последний момент вдруг попросил у будущей свекрови рубль семьдесят копеек и уехал в Одессу — якобы за личными вещами и за родительским согласием. Аня слала ему письма каждый день, на конверте выводила: «Лети мое письмо к Ледичке в окно. А если неприятно, прошу вернуть обратно». Ледичка на эти послания не отвечал.

Леонид Утесов в молодости

Много лет спустя в кафе-шантане на Крещатике черноглазая красавица пела цыганские романсы. Не в правилах Утесова было оплачивать ужин малознакомым дамам, но тут он не устоял — пригласил ее за свой столик, просил заказывать, что душеньке угодно. «Цыганка» придирчиво изучила меню и заказала какую-то дешевую малость — всего-то на рубль семьдесят копеек. Молча съела, поднялась из-за стола, сказала: «Я Анна Кольба, ваша невеста. Считайте, что долг моим родителям вы отдали». В Одессе Ледя дебютировал на театральных подмостках. Его первая роль была небольшой: выбежать на сцену перед началом представления и крикнуть: «Хватит хлопать, хочу лопать!» А в один прекрасный день на морском берегу ему встретился знакомый артист Сковронский: «Тебе нужно придумать сценический псевдоним. Что-нибудь красивое, возвышенное...». Возвышенное? Ледя осмотрел прибрежный пейзаж. Возвышенности в поле зрения имелись. Скалов? Нет, такой в Одессе уже есть. Горский? Их вообще двое! Тогда Утесов! Леонид Утесов! И вот уже не Ледя Вайсбейн, а Леонид Утесов колесит по стране. Его репертуар значительно расширился: один из его бенефисов назывался «От трагедии до трапеции». Представление начиналось в восемь часов вечера и длилось до двух ночи. Сначала шла сцена у следователя из «Преступления и наказания» (Утесов в роли Раскольникова), потом — первый акт из оперетты «Прекрасная Елена» (Утесов пел Менелая), потом — скрипичное трио (Утесов — первая скрипка), потом пантомима, куплеты, комический рассказ, эксцентрический танец, романсы, пародии, жонглирование и полет на трапеции. Особенно горячо Утесова принимает Одесса-мама. В числе верных поклонников — некоронованный король города Михаил Виницкий, более известный как Миша-Япончик. Вообще-то Миша по своим воровским законам должен был Утесова убить: тот позволил себе ударить кого-то из его ближайшего окружения. Но дело кончилось миром, да так, что Утесову позволено было в любое время захаживать в кафе «Фанкони» (что-то вроде штаба Япончика). Леонид Осипович этим пользовался. Однажды куплетист Лев Зингель пожаловался ему: фрак украден, не в чем выступать. Утесов кинулся в «Фанкони», а когда приехал обратно в театр, увидел ошарашенного Зингеля, утопающего в разноцветном ворохе фраков — «мальчики» Миши-Япончика не смогли припомнить, какой именно они украли из театра, и привезли все восемнадцать. Когда же во время гражданской войны и безвластия жители Одессы, опасаясь грабежей, стали неохотно ходить в театр, Утесов снова обратился к Мише-Япончику. «Король» вник в проблему и велел написать на афишах: «Свободный ход по городу до 6 утра». Одесситы все поняли правильно и снова стали покупать билеты. Спасибо, сердце! А сколько у него было поклонниц! А ведь это не всегда идет на пользу артисту. Одна экзальтированная поклонница, прочитав в утренней газете, что Утесов погиб, упав с каната, застрелилась за несколько часов до того, как в вечерних газетах вышло опровержение — на самом деле он, действительно упав, отделался ушибами и как ни в чем не бывало продолжил спектакль. В другой раз за Утесовым с шашкой наголо гонялся усатый верзила-полицейский, муж очень хорошенькой, но ветреной жены, любительницы театра и актеров. С каждой из своих партнерш (а их, учитывая частую смену театров, у Утесова была уйма) он непременно заводил роман. Вот и актриса Леночка Гольдина (Сценический псевдоним — Ленская), сразу влюбилась и на второй день знакомства согласилась выйти за семнадцатилетнего Утесова замуж. Почему он вдруг решил жениться, и почему именно на Леночке? Не то чтобы Утесов влюбился сильнее обычного, и не то чтобы партия оказалась сколько-нибудь выгодной... Но Лена, будучи старше его на три года, была неуловимо похожа на Малку Моисеевну — и лицом, и нравом. У Лены были утеряны документы, и целый год Утесов искал раввина, который бы согласился их обвенчать. Наконец, когда Лена была уже глубоко беременна, нашел. Выйдя из синагоги, молодой супруг сказал: «Твой единственный действующий документ — мой паспорт, в котором ты теперь записана. Ты никогда от меня не уйдешь!». А через несколько дней у них родилась дочь — Эдита, Диточка. Отцом Леонид Осипович был, может, и не совсем обычным, но точно — хорошим. Семья артиста Утесова в очередной раз переезжает из одного города в другой. Поезд набит мешочниками, спекулянтами — повернуться негде, духота, шум... Маленькая Дита плачет. Утесов заговорщицки подмигнул дочери и жене и вдруг, вылупив глаза и дергая ртом, взвыл: «Ой, черти побежали!» и полез руками в чье-то бородатое лицо, потом под платок к какой-то бабе... Очень скоро в купе они остались одни. В шестнадцатом году Утесова забрали в армию. После трех недель обучения он неминуемо попал бы в маршевую роту, а там на фронт, в окопы, если бы у фельдфебеля Назаренко не было молодой жены. Леонид при каждой встрече так галантно целовал ручку чернобровой Оксане, что Назаренко не выдержал и ... помог выправить фиктивную медицинскую справку, освобождавшую Утесова от армейской службы по причине порока сердца. Это было настоящим спасением для Лены и Диты — артистический заработок Утесова, пусть и не слишком большой, был их единственной статьей дохода.

Утесов с женой Еленой и дочерью Дитой. Одесса, 1917 г.

Сорок девять лет Леонид Осипович прожил со своей женой. Шло время, росла его слава, а вместе с ней — его состояние. И вот Елена Осиповна — оплывшая, грузная — скупает все новые и новые музейные бриллианты у полуподпольных московских ювелиров. Мотовство? Отнюдь нет: припас на черный день. Она вообще очень рационально вела финансовые дела семьи, не позволяя ни копейки потратить попусту. Характерный пример: дом Утесовых славился купеческим безудержным размахом. Владимира Маяковского, Исаака Бабеля, Михаила Зощенко, Исаака Дунаевского еженедельно кормят рябчиками, осетрами, черной икрой, стол сияет столетним хрусталем, двухсотлетним фарфором... А вот скромной театроведке Людмиле Бурлак, на протяжении трех лет ежедневно приходившей в дом к Утесовым, чтобы помогать в работе над воспоминаниями, ни разу не предложили даже чашки чая. Утесов вполне разделял женину любовь к экономии. Даже на хорошеньких женщин, которых, женившись, вовсе не забыл, он умудрялся совсем не тратиться. Одна актриса из театра Немировича-Данченко вспоминает: когда Утесов впервые напросился к ней домой, она бегала по знакомым и занимала деньги на угощение. Удалось раздобыть бутылку водки, две порции бычков в томате... Увидев стол, Утесов удивился: «У тебя что, больше ничего нет? Надо прислать тебе корзину от Елисеева», — и ... ничего не прислал. А на следующий день на столе снова были одни бычки, и снова Утесов удивлялся. Когда его упрекали в изменах жене, он отвечал: «Не волнуйтесь, Лена не в обиде. Моего еврейского сердца хватит на всех». Но однажды Утесов влюбился не на шутку, и даже, собрав чемоданчик, ушел к очаровательной и юной партнерше по спектаклю, Елизавете Тиме. Был февраль, метель, лютый холод. Елена Осиповна купила подводу дров, прислала к дому Тимме вместе с запиской: «Топи. Следи за здоровьем Леонида Осиповича». Он первый нашел записку. Собрал чемодан и отправился домой. С тех пор Елена Осиповна старалась держать романы мужа под строгим контролем, не позволяя им перерасти во что-либо серьезное. Она вообще стала одерживать верх над Утесовым, а он все охотнее и охотнее подчинялся... В 29-ом году Утесов поехал посмотреть Европу (тогда еще железный занавес не опустился до конца). Особенно интересным он там ничего не нашел, за исключением нового музыкального стиля — джаза. Приехав в Москву, Леонид создал свой джаз-оркестр, но не простой, а театрализованный, разыгрывавший целые музыкальные представления. Публике очень нравилось, а вот чиновники, отвечавшие за репертуар советских артистов, считали теа-джаз чуждым советскому искусству. 1935 год. Спор разгорелся из-за песни «С одесского кичмана». «Успех был такой, что вы себе не представляете, — рассказывает Леонид Осипович. — Вся страна пела. Куда бы ни приезжал, везде требовали: «Утесов, «С одесского кичмана!». «Если вы еще раз споете про этот ваш приблатненный кичман, это будет ваша лебединая песня», — предупредили его. В то время машина массовых репрессий набирала ход, спорить было слишком опасно, и Утесов послушался. Но тут ледокол «Челюскин» застрял во льдах, и вся страна следила за тем, спасут ли герои-летчики героев-челюскинцев. Спасли. В Георгиевском зале Сталин устроил прием в честь полярников, пригласил петь Утесова. В разгаре концерта к артисту подошел дежурный с тремя ромбами в петлице и шепнул: «Просят спеть «С одесского кичмана». «Мне запретили, — объяснял Утесов. — Ведь чуждая идеология!». «Пойте!», — настаивал офицер. Утесов спел. Полярники залезли на стол, топча унтами тарелки и бокалы. Сталин довольно попыхивал трубкой. Потом Утесов еще трижды исполнил запрещенный шлягер на бис... Утром 16 мая 1939 года бледная, встревоженная Елена Осиповна разбудила мужа: «Ночью арестовали Бабеля. Его книги с дарственными надписями нужно уничтожить. И, конечно, это», — показала она на фотографический портрет Исаака Эмануиловича, стоявший на утесовском письменной столе. «Он мой лучший друг, — слабо сопротивлялся Леонид Осипович. Я уверен, он ни в чем не виноват, в НКВД скоро разберутся и его выпустят». «Ай! — отмахнулась жена. — Ледя, делай, как я говорю». Если бы Утесову, как прежде, нечего было терять... Но теперь он — уважаемый человек, народный любимец, владелец стометровой московской квартиры, всевозможного антиквариата, сберкнижки... У него жена и двадцатишестилетняя дочь, которых нельзя ставить под удар. Наконец, у него свой оркестр — кто, как не Утесов, обеспечит музыкантам кусок хлеба? Словом, Леонид Осипович сдался. Вместе с портретом друга и его книгами он заодно уничтожил и еврейскую энциклопедию... Утесов и сам не заметил, как в его душу вползало нечто, чего раньше он ведать не ведал — страх... Вторая жена Однажды в 1944 году в коридоре Мосэстрады к Утесову кинулась безумного вида девица, с криком: «Если не у вас танцевать, то все равно где, хоть в колхозе». Рядом с ней топтался застенчивый молодой мужчина невероятной красоты. Утесову эта пара чем-то сразу понравилась. А посмотрев, как они танцуют, Леонид Осипович воскликнул: «Дети, сама судьба привела вас ко мне!» «Ну конечно! Стала бы я ждать, пока судьба приведет меня туда, куда мне надо!», — подумала Тонечка Ревельс. На самом деле ей пришлось применить всю свою немалую природную изворотливость, чтобы, пробившись через бесконечные военные патрули, доехать самой и довезти мужа — Валентина Новицкого, мужчину вполне призывного возраста — из Хабаровска в Москву без каких-либо проездных документов.

html>

Антонина Ревельс

Главный администратор утесовского оркестра, почуяв в характере новой танцовщицы изрядную долю авантюризма, с первых минут невзлюбил Тоню, пробурчал: «Танцевала тут до вас одна, и были романтические эпизоды. Жене Утесова все это не понравилось, и я уволил девицу». Да что тут изменят предупреждения? Тоне — двадцать два, она честолюбива, бедна и никому не известна. Утесову — под пятьдесят, он знаменит, шикарен и моложав. И еще — утратив собственное бесстрашие и бесшабашность, он очень ценит эти качества в других... Их любовь началась на гастрономической почве. Гастроли. Гостиничный номер. Тоня подпольно жарит котлеты. Раздается стук. «Администратор!», — пугаются супруги Новицкие-Ревельс. Но на пороге обнаружился улыбающийся Утесов: «Дети, а почему вы прячетесь в номере?» Попробовал котлету, и стал наведываться каждый вечер. Узнав от администратора по телефону об этих трапезах, Елена Осиповна позвонила в гостиницу: «Леонид Осипович полнеет, ужин у него должен быть легким». Котлеты Тоня в срочном порядке заменила на кефир... Одни гастроли кончались, другие начинались. «Тонька — чудо. Остроумная изобретательная, веселая. Умереть можно. Клянусь гастрономом!», — восхищался Утесов. И думал: «Эх, встретил бы я Тоньку лет на пять раньше»... Теперь же страх, однажды поселившийся в душе Утесова, не позволял ему взять и резко поменять свою жизнь. Впрочем, все устроилось без семейных драм: Новицкий был не ревнив, да и Елена Осиповна очень скоро перестала возражать против нового мужниного романа. Видимо, ей и без ревности хватало забот, особенно с дочерью. Эдита давно уже выступала вместе с отцом и вела ту же кочевую гастрольную жизнь. Да и характером она пошла в Утесова. Словом, своему мужу Альберту — добропорядочному режиссеру документального кино — Дита изменяла с таким размахом, что честь семьи Утесовых часто оказывалась под угрозой.

Эдит Утёсова

Очень скоро Тонечка Ревельс научилась быть необходимой всем членам этого семейства. Для дочери она стала бескорыстной наперстницей: «жилеткой», в которую можно было выплакаться, подружкой, перед которой можно было похвастаться, компаньонкой, которой можно было поручить организацию очередного романтического свидания... Для жены Тоня была «глазами» и «ушами»: в случае, если увлечения Эдит становились слишком угрожающими, именно Тоня должна была предупредить Елену Осиповну. К тому же та, загруженная хлопотами о московском доме, не могла сопровождать своего мужа на гастроли, а кому еще можно было поручить заботу о здоровье Леонида Осиповича, его режиме и гардеробе, как не верной Тоне! Ну а для отца семейства Тонечка была праздником, свежим ветром, оживлявшим и разнообразившим его немолодую жизнь. При этом Утесов мог отругать её за опоздание с возвращением ему двухрублевого долга: «Елена Осиповна будет недовольна»... С годами его характер все сильнее менялся, становясь все менее похожим на материнский и все более — на отцовский, робкий... Утесов стал мнительным, неуверенным, часто впадал в депрессии. Выход на сцену теперь превратился для него в пытку — его преследовал страх провала, ничем, впрочем, не обоснованный (публика принимала его с неизменным восторгом). Чтобы взбодрить мэтра перед выступлением, Тоня придумывала всякие смешные штуки: то приколет к его сценическому костюму целую бездну голубых бантиков (Утесов откалывал один за другим, но находил все новые), то увесит дурацкий фикус на подоконнике гримерки яблоками, то просто нарисует какую-нибудь смешную картинку. А уж как она умела его хвалить! Целые истории ему рассказывала о нем же самом — величайшем джазмене. «Тоня, дальше!», — молил Утесов с детской доверчивостью. Иногда тонины «штуки» оказывались рискованными. То в Ленинграде она зазвала его на замерзшую Неву, а лед дал трещину — Утесов боялся идти к берегу, Тоне пришлось вести его за руку. То в «Астории» она потащила его в пустой, без лифтера, лифт, уверив, что умеет управлять рычагами, а кабина застряла (в тот раз у Утесова случился приступ страшнейшей клаустрофобии, и Тоня еле-еле успела вытащить его на свет Божий). Как-то весной Тоня и Леонид Осипович шли по улице. Она сказала: — Сейчас мы с вами будем целоваться, потому что весна. — Это авантюра. Тоня не слушала. Она забежала вперед и пошла ему на встречу: — Голубчик, дорогой! Какая неожиданность! А я только-только приехала из Ленинграда! Потом Тоня точно так же «приехала» из Тулы, из Рязани...«Эта любовь у меня никогда не пройдет, — вдруг подумал Утесов. — Ну почему Тонька — не моя жена! А Елена Осиповна все болеет. И, кажется, неизлечимо»... Его стали одолевать какие-то смутные мечтания о том, что было бы, стань он вновь свободен... Елена Осиповна умерла, когда Утесову было 65 лет. Никакого освобождения, и тем более облегчения, он не испытал. Да что там! Даже Тоня как-то сразу стала не нужна. Утесов засел один в своей гулкой огромной квартире, не вылезая из халата, почти не вставая с кресла, слушая собственные записи и предаваясь воспоминаниям. На сцену он решил больше не выходить — страх совсем одолел его. Да тут еще Эдита испугалась, что отец может жениться на Тоне, кстати, тоже недавно овдовевшей. Золото-бриллианты Елены Осиповны она увязала в узел размером с хороший абажур и отдала на хранение сначала тетке, потом каким-то знакомым, державшим дома собаку, потом еще кому-то: имея в квартире такое сокровище, его хранители переставали спать ночами и просили Диту поскорее забрать от греха свое золотишко. Тоня почувствовала, что Утесовы видеть ее больше не желают. Обменяла свою пятиметровую комнату в Москве на квартиру в Воронеже и уехала. Через месяц раздался звонок: «Приезжай! Я очень люблю тебя!».

Леонид Утёсов и Антонина Ревельс

Тоня приехала, распекла домработницу за грязь и духоту, выбросила на помойку уютный утесовский халат — жизнь снова заискрила! Тоня даже заставила Утесова снова выйти на сцену. Но о женитьбе и речи не заходило. И все же она чувствовала: он уже никогда не будет принадлежать ей. Елена Осиповна его не отпустит, и дело тут не в том, что Утесов любил свою законную жену сильнее, чем её, Тоню. Просто та, робкая половина его натуры, которая досталась ему от отца и которую всячески развивала в нем властная, экономная и осторожная Елена Гольдина, вконец задавила, материнскую, бесстрашную и своевластную, которая была созвучна ей, Тоне Ревельс. Потом Дита тяжело заболела (рак крови вместе с опухолью в голове) и, изрядно намучавшись сама и измучив отца, умерла. Только тогда Утесов, наконец, сделал Тоне предложение. Свадебная церемония была упрощена до крайности — из уважения к возрасту жениха, работники ЗАГСа согласились зарегистрировать брак у него дома. Гостей не было. И никто не может сказать, было ли на немолодых лицах новобрачных что-то такое, что говорило бы: «Мы ждали этого сорок лет. Мечта, казавшаяся несбыточной, исполнена. Мы счастливы». /Ирина Стрельникова./ Источник http://izbrannoe.com/news/lyudi/dve-zheny-i-dve-polovinki-leonida-utesova/

>
>>>>> Остались еще адекватные правители.  В Европу бы парочку таких для приведения в чувство витающих в облаках слепых и глухих европейских политиков.
>>>>>
>>>>>      Мэр Квебека ОТКАЗЫВАЕТСЯ убрать свинину из меню школьных столовых и объясняет, почему:
>>>>>        Мусульманские   родители потребовали отмены   свинины во всех школьных столовых Монреаля
>>>>>   и в пригороде.   Мэр Дорваля, пригорода Монреаля, отказался, и городской Клерк направил ноту всем
>>>>>   родителям, чтобы объяснить, почему.
>>>>>         "Мусульмане   должны понять, что они должны адаптироваться к Канаде и в Квебеке,
>>>>>     .  "Мусульмане должны понять, что они должны интегрировать и научиться жить в Квебеке. "Они должны понять,
>>>>>   что это они должны изменить свой образ жизни, а не канадцы, которые, так щедро, приветствовали их.
>>>>>   "Мусульмане должны понять, что канадцы не расисты, не ксенофобы.  Канада приняла много иммигрантов, прежде чем
>>>>>   мусульмане появились здесь.  "Так же, как другие народы, канадцы не готовы отказаться от своей идентичности или своей культуры.
>>>>>       "И, если Канада приняла кого-то на свою землю, то это не мэр пригорода Дорваля приветствует иностранцев, но
>>>>>   канадский квебекских народ в целом.
>>>>>      "И, наконец, они должны понимать, что в Канаде (Квебеке) с   его   иудео-христианскими корнями, новогодними елки, церквями и  религиозными фестивалями, религия должна оставаться личным делом каждого.
>>>>>     Муниципалитет Дорваля был прав, отказав от каких-либо уступок Исламу и Шариату.
>>>>>   "Для мусульман, которые не согласны с секуляризмом и не чувствуют себя комфортно в Канаде, то есть 57
>>>>>   прекрасных мусульманских стран в мире, большинство из них малонаселенные и готовы получить их с открытыми  халяльными руками в соответствии с шариатом.
>>>>>   "Если вы оставили вашу страну ради Канады, и не ради других мусульманских стран, это потому, что вы считали, что жизнь в Канада лучше, чем в других.  Мы не позволим вам довести Канаду до уровня этих 57 стран ".
>>>>>    
>>>>>     "Задайте себе этот вопрос - только один раз:"  Почему это лучше здесь, в Канаде чем, откуда вы пришли?
>>>>>   "  " Столовая со свининой в меню является частью ответа   ".
>>>>>        Если вы приехали в Канаду с идеей, что вы будете вытеснять нас с вашим плодовитым распространением и, в конечном итоге, захватить страну, вы должны собраться и вернуться в страну, откуда пришли.  У нас нет места здесь для вас и вашей идеологии. 
>>>>>   Если вы согласны принять эти положеня, то оставайтесь.   Если же нет, то готовьтесь уезжать.
>
> ...