Я долго не понимала зачем, и куда меня собрались увезти. Один из них сорвал у меня цепь с шеи. Потом взяли под руки с обеих сторон и потащили к машине. Только сидя в машине я осознала куда еду. Вывод был неутешителен... Всю дорогу пялилась в окошко и надеялась, что это на пару дней...
Привезли меня на отделение, заставили раздеться до трусов. На все происходящее пялились человек шесть. Врач мне напомнил убийцу из фильмов ужасов. Насильно вытащил у меня сережки из пупка и носа. Мать с ехидным лицом подсказала врачам, что у меня еще осталась штанга в языке. Ее меня лишили тоже. Обрезали ногти, которые я растила и ухаживала за ними долгое время. Грозились обрезать волосы. Затем дали белую простыню с печатью и дырками для головы и рук. Это была местная форма больных. Кроме нее ничего носить не разрешалось. Мать только кинула :"пока" мне на прощание. Еще долго я сидела на диване у регистратуры и ждала пока за мной придет персонал и покажет то место, где мне предстоит жить еще долгое время.
На пороге показался мед-брат, как оказалось в дальнейшем, надо было еще ехать на машине по территории психиатрической больницы на нужное отделение, куда меня направил тот самый врач. Мед-брат оказался мил и угостил меня сигаретой. Пока ехали я курила и старалась ни о чем не думать. Не помню, как парня зовут, но это единственный нормальный человек на всей территории этого ада. Об этом я напишу позже.
Встретили меня три медсестры. Одна из них с порога сказала мне, чтобы все такие как я уже наконец скорее передохли. Записали на бумаге поступления все синяки и ссадины, которые обнаружили на моем теле. На подростковом отделении был карантин и меня положили на одиннадцатое, где я была единственной несовершеннолетней. Когда меня перестали осматривать, одна из них повела в процедурный, где мне вкололи какую-то дрянь, от которой я впала в небытие.
Вошли в палату. По спине пробежал холодок. Маленькая комнатка и четырнадцать железных кроватей, на которых спят в основном бабульки. Кто-то привязан, кто-то кричит, кто-то плачет. Мне показали кровать. Судьба решила так, что я буду спать около самой больной на голову из них. Еще долго я не могла уснуть. Лежала, а по щекам текли слезы. Мне было жаль себя. Шестнадцать лет... а я тут... Так жаль было мой пирсинг, который давался с такой болью, что уж говорить о замке подаренном мне на восьмое марта, который красовался у меня на груди. Мне было очень страшно. Что ждать от этих людей? Наконец уснула, но эта радость длилась не долго. Бабушка лежащая со мной проснулась, начала издавать непонятные звуки, дергаться в конвульсиях и орать, что у нее кто-то украл платок. Прибежала сестра и вколола ей что-то. Старушка уснула, я же так и сидела в кровати в шоке от всего. Через, буквально, минуту ко мне подошла еще одна бабушка, вот с таким вот заявлением; "Здесь, что-то не так. Не так, как должно быть. Где я? Что-то идет не так". Я не ответила ни слова. Ужас все больше поглощал нервную систему. Я снова отключилась. Наверно по большей части от укола. Вот так прошла моя первая ночь.
Утром всех подняли в семь утра. И выгнали из палаты. Кварцевание. Я наконец увидела этих людей. Кто-то нес бред, кто-то безразлично смотрел в одну точку, а большинство мерили шагами те несколько метров, в которых нам разрешалось находиться. Как зомби. С безразличными взглядами. Наконец наступил завтрак. Сдвинулись столы, "как оказалось, это только в двух палатах строгого режима", в которых собственно я и находилась. Принесли каждому кусок булки с куском масла, который приходилось размазывать пальцем. Из столовых предметов разрешались только ложки. То что было в тарелке я есть не стала, так и не определив что это за консенстенция свеклы, слизи и костей. Вся остальная еда была примерно такая же. Три раза в день заставляли есть таблетки.
Посещение врачей особенно меня убило. Поликлиника находилась в десяти минутах пешком от моего отделения. На улице, увы, не май месяц, а одежды нет, и медсестры заставляли всех пациентов надевать нелепую одежду, походу из секонда, дабы никто не получил обморожение, в случае которого ждала еще более отвратительная участь- направление в инфекционку. Туда отправляли и с простудой, и с серьезными заболеваниями, заводили новую историю болезни и мучали несчастных больных ужасными процедурами.
К уколам я уже привыкла, но от таблеток становилось очень плохо. Особенно после первой сигареты, которые тут выдавали по три штуки в день за физические работы. Каждый день приходил лечащий врач Роман Романович. Его мы называли "трезвым голосом психушки", не помню от чего это пошло. Романович очень тактично уходил от главного вопроса всех несчастных психов: " когда меня выпишут". Он тут был главным врачом. Назначал всем новые лечения, таблетки, уколы, капельницы, записывал к врачам, на флюрограммы и другие пытки, а выпросить выписку у него было нереально. Он считал, что просиживание в этом аду всем идет на пользу, а уж я то и подавно должна его благодарить, за то что меня тут и держат. Несправедливо однако. Я же хотела домой. Остальное не волновало. Еще иногда приходил психолог. На вид женщина лет тридцати, приятная и добрая. По сравнению с бьющими всех медсестрами- ангел. К ней я любила ходить больше всех. Всякие прикольные тесты и задания, хоть как-то отвлекали от непреодолимой скуки и физических работ, Ведь тут используют людей как зверушек в цирке, только вместо сахара дают дозу никотина, от которого зависит большинство сюда попавших. Заставляют мыть полы, убирать тумбочки и кровати, мыть стены, посуду, все что угодно. Вот так тут экономят на уборщиках. А сигаретой в таких условиях насладиться крайне тяжело. В маленькую уборную три на три метра квадратных заходят сорок курильщиков и начинают дымить друг на друга. А стоит тебе прийти с целой сигаретой, возле тебя образуется очередь стрелков, жаждущих докурить и умоляющих, хоть разок затянуться. Кстати да, совсем забыла про ванную рассказать. Так как место не столь отдаленное, двери тут не закрываются, а ванна открыта всего пару часов. За это время должны помыться около семидесяти съехавших придурков и наркоманов. По этому как минимум пока ты моешься, на тебя глазеют человек десять...С туалетом дела обстоят так же. Со временем привыкаешь даже к таким условиям бытия. Во время уборки передо мной вставал не легкий выбор. Вариант номер один- пойти мыть полы, убираться и получать по шее, за каждый свой косяк и получить долгожданную папиросу примы, которую тут не просто заработать, или вариант второй- идти со всем стадом съехавших на три часа в столовую и сидеть под запертой дверью, пока мимо тебя мельтешат зомби.Так можно тоже с ума сойти. Именно этого я и боялась больше всего.
Время шло. Приближались дни рождения моих двух лучших подруг. Обеим исполнялось по восемнадцать лет, а я тут, в четырех бледно-зеленых стенах. Просила врача выписать меня к праздникам, а он только обещал и пропадал дня по три.
Пришло время консилиума, на котором и должна была решиться моя судьба. Там присутствовали десять психотерапевтов, пять психологов, двадцать студентов с блокнотами, один профессор и одна я, как на скамье подсудимых сижу в транквилизаторах перед ними и практически ничего не соображаю. Задавали мне миллионы вопросов, некоторые из них были весьма некорректны. Спустя часа два допроса, отпустили в палату. Профессор подбавил мне еще недельку ада. На дни рождения я естественно не успела.
Подходил к концу месяц моего прибывания тут. Я стала как все. Частичкой этой толпы, мерящей шагами корредор. Нечто с пустым взглядом и отсутствием любой мимики. Бледная, как смерть с синяками под глазами и ребрами торчащими наружу.
Как ехала домой не помню. Мать говорит, что приходила ко мне три раза, что я плакала, просила забрать домой, а я этого не помню. Весь месяц пролетел, как один большой мучительный день, а если бы меня спросили, сколько я там была, я бы даже примерно не назвала период. Вот такие бывают в жизни испытания. Я никогда не забуду этот периметр ада.
