Всегда быть в маске: судьба Георга Отса

Георг Отс... Человек-легенда. Прекрасный, бархатный баритон, проникающий прямо в душу. Красивый, обаятельный мужчина. Талантливый актер. Его искусство было необыкновенно одухотворенным и гармоничным. Немногие артисты, подобно ему, с равным успехом пели в опере, оперетте и на концертной сцене. При всей своей многогранности Отс был поразительно цельным художником, с какой-то врожденной естественностью он переходил из одного жанра в другой, всегда оставаясь самим собой.

Три Государственные премии, орден Ленина и почетное звание народного артиста СССР. Причиной столь безусловного признания послужила, прежде всего, масштабность и глубина дарования художника, его широкий жанровый диапазон.

Георг Отс одинаково серьезно относился к своим выступлениям и в опере, и на эстраде. Он говорил, что при смене жанров забывал свое бытие в первом и целиком концентрировался на задачах второго. На оперной сцене это был прежде всего поющий артист, способный создать яркий сценический образ. Выступление на эстраде, в обычном костюме, без декораций и грима, требовало иных изобразительных средств: здесь поза, мимика и жесты Отса были выдержаны в полутонах, нюансы едва заметны, главное — текст и музыка.

Когда Отс был уже народным артистом, его спросили: "Вам, наверное, забавно видеть, как нервничают дебютанты, Вы ведь чувствуете себя на сцене словно рыба в воде?" "Ничего подобного, - ответил Отс совершенно серьезно, - я волнуюсь перед каждым выходом, иной раз до того переживаю, что становлюсь чуть ли не больным". В исполнительской манере Отса не было ничего деланного, он не стремился ошеломить зрителя блеском своих вокальных возможностей, не допуская ни малейших излишеств, а был сосредоточен на проникновении в глубину, в суть содержания исполняемого произведения.

   Источник 

Стильная маечка филейной вязкой!!!

http://www.stranamam.ru/post/9123768/

Меня эта книжка очень порадовала. Что-то похожее  у нас однажды пробегало, надеюсь, это будет новенькое:
хь

   Источник 

Вяжем листок с "пышными" столбиками. Набрать цепочку из 18 воздушных петель (количество петель произвольное- размер листка зависит от количества начально набранных петель для основы)- далее

http://www.stranamam.ru/post/6295872/

Читать далее

• Вся живопись художника (4 части)

художник Talantbek Chekirov

Sarah Brightman - Kiss Of A Fairy

А тот нектар, что на губах,
Ты жаждешь выпить, чуть хмелея,
Сердца чтоб разделили страсть,
Себя любви отдав, не сожалея.
©  Виталий Юрков  

 В этом мастер-классе показано как можно без особых навыков получить вот такие "кружевные" бутылки. Допустим, рисовать мы не умеем, глазомер тоже не идеален, в таком случае используем шаблончики из бумажки.

Автор: Юлия Левашова Подготовили "объект" (в данном случае - бутылка матового стекла, чтобы не красить): помыли, обезжирили. Понадобиться лист бумаги в клеточку, из которого вырезаем полосу, плотненько оборачиваем бутылку, скрепляем скотчем.

 Ссылка: Источник здесь

Текстильные куклы Елены Негороженко

Пуговка

Нежные, причудливые, практически воздушные и насыщенные мелочами иллюстрации в стиле китайской живописи с элементами фэнтези, приковывают внимание приглушенными цветами и размытыми, иллюзорными сюжетами. В работах этого автора оживают дивные существа, которые обитают в неведомых мирах окутанных таинственно-магической атмосферой.

Она была некрасива и болезненна, к тому же хромала. Жизнь ее складывалась непросто. Но в историю она вошла, как прекрасная поэтесса Серебряного века. Ее звезда взошла на поэтическом небосклоне Северной Пальмиры в 1909 году и взорвала общественность своей мятежностью и чувственностью. «Образ ахматовский, удар — мой, стихи, написанные и до Ахматовой и до меня», — такую оценку стихам поэтессы давала Марина Цветаева.

Ею заочно восхищались и вдохновенно цитировали, хотя свои стихи ей не нравились. «Я не люблю своих стихов, они мне кажутся сухими, — говорила поэтесса. — Я знаю, хорошо знаю, что это не то, ни одно не выражает того, что я хочу. Нет ничего тяжелее, как невозможность творчества, если есть вечное стремление к нему». Тем не менее, о ней заговорил весь Петербург, и тому была причина…

… В редакционной почте редактор петербургского художественного журнала «Аполлон», поэт, критик, сын знаменитого художника-передвижника Сергей Маковский обнаружил загадочный конверт — запечатанный черной сургучной печатью с девизом «Vae victis!» («Горе побежденным!»). Письмо было написано на французском, подписано литерой Ч., к нему прилагалось несколько стихотворений. Маковский прочитал стихи, которые сразу заворожили его личными полупризнаниями.

Незнакомка как бы невольно проговаривалась о себе, о своей пленительной внешности и о своей печальной участи. Впечатление усиливалось и бумагой с траурным обрезом, на котором оно было написано, и засушенными слезами «богородицыных травок», которыми были переложены листки, и запахом пряных духов, пропитавших бумагу, и на редкость изящным почерком. Маковский почувствовал себя околдованным. А когда загадочная поэтесса позвонила в редакцию, и он услышал ее обворожительный голос, поэт понял, что влюбился…

Звонки и письма в редакцию продолжали поступать. Инициал «Ч» расшифровывалось, как Черубина — дивное имя! Маковскому все же удалось приподнять завесу тайны, окутывавшей незнакомку с таким изысканным именем, называвшей себя инфантой.

«После долгих усилий мне удалось-таки кое-что выпытать у «инфанты»: она и впрямь испанка родом, к тому же ревностная католичка: ей всего осьмнадцать лет, воспитывалась в монастыре, с детства немного страдает грудью, — вспоминал Маковский. — Проговорилась она еще о каких-то посольских приемах в особняке «на Островах» и о строжайшем надзоре со стороны отца-деспота (мать давно умерла) и некоего монаха-иезуита, ее исповедника… Еще после нескольких писем и телефонных бесед с таинственной Черубиной выяснилось: у нее рыжеватые, бронзовые кудри, цвет лица совсем бледный, ни кровинки, но ярко очерченные губы со слегка опущенными углами, а походка чуть прихрамывающая, как полагается колдуньям».

Замкнули дверь в мою обитель

навек утерянным ключом,

и черный Ангел, мой хранитель,

стоит с пылающим мечом.

Но блеск венца и пурпур трона

не увидать моей тоске,

и на девической руке —

ненужный перстень Соломона.

Не осветит мой темный мрак

великой гордости рубины…

Я приняла наш древний знак —

святое имя Черубины.

После публикации стихов Черубины во втором номере журнала за 1909 — при этом отодвинули произведения Иннокентия Анненского, на что поэт сильно обиделся, — общение с ней продолжалось. Все сотрудники редакции завидовали Маковскому — только он разговаривал с иноземной красавицей по телефону. «Влюбился весь «Аполлон» … перестал спать весь «Аполлон», стал жить от письма к письму весь «Аполлон», захотел увидеть весь «Аполлон», — вспоминала Цветаева. — Их было много, она — одна. Они хотели видеть, она —  скрыться…»

О, сколько раз, в часы бессонниц,

Вставало ярче и живей

Сиянье радужных оконниц

Моих немыслимых церквей.

Горя безгрешными свечами,

Пылая славой золотой,

Там, под узорными парчами,

Стоял дубовый аналой.

И от свечей и от заката

Алела киноварь страниц,

И травной вязью было сжато

Сплетенье слов и райских птиц.

И, помню, книгу я открыла

И увидала в письменах

Безумный возглас Гавриила:

«Благословенна ты в женах».

Пленительная Черубина де Габриак на самом деле была скромной учительницей, которую звали Елизавета Дмитриева. Она родилась 12 апреля 1887 года в Петербурге в небогатой дворянской семье. Ее отец рано ушел из жизни от туберкулеза. Эта же болезнь, из-за которой она на долгие годы была прикована к постели, после чего у нее развилась хромота, мучила и Дмитриеву.

Но тяжелые недуги — Елизавета страдала потерей памяти, слуховыми и зрительными галлюцинациями, а после перенесенного дифтерита на год ослепла — не помешали ей блестяще учиться. С золотой медалью она окончила Василеостровскую гимназию, а в 1908 году — Императорский женский педагогический институт по двум специальностям: средневековая история и французская средневековая литература.

Одновременно Дмитриева слушала лекции в Петербургском университете по испанской литературе и старофранцузскому языку, после чего непродолжительное время училась в Сорбонне, где и познакомилась с поэтом Николаем Гумилевым, влюбившимся в нее. А близкая дружба с поэтом Максимилианом Волошиным завязалась в «Башне» у Вячеслава Иванова, державшего знаменитый петербургский литературный салон. В Коктебеле, на даче у Волошина, и родилась совместная идея литературной мистификации…

А потом сказке наступил конец. Правду узнал поэт Михаил Кузмин, выведавший номер телефона Дмитриевой. Переводчик фон Гюнтер добился у Дмитриевой признания в обмане, тайна стала известна в редакции «Аполлона», оскорбительный выпад Николая Гумилева в адрес Дмитриевой привел к дуэли между ним и Максом Волошиным… В результате в конце 1910 в «Аполлоне» появилась еще одна подборка стихов Черубины, с заключительным стихотворением «Встреча», подписанным подлинным именем поэтессы.

«В комнату вошла, сильно прихрамывая, невысокая, довольно полная темноволосая женщина с крупной головой, вздутым чрезмерно лбом и каким-то поистине страшным ртом, из которого высовывались клыкообразные зубы, — так описал встречу с разоблаченной Черубиной потрясенный открывшейся правдой Маковский. — Она была на редкость некрасива. Стало почти страшно. Сон чудесный канул вдруг в вечность, вступала в свои права неумолимая, чудовищная, стыдная действительность».

Но в этом описании глубоко разочарованный поэт, несомненно, сгустил краски. Дмитриева не была красавицей, но и уродливого в ее внешности не было. Более того — она обладал умом, талантом, душевным богатством и излучала сильные женские флюиды, неудержимо притягивала к себе, недаром ее окружали многочисленные поклонники. Максимилиан Волошин и Николай Гумилев несколько раз делали ей предложение, но быть женой Дмитриева не захотела и ответила обоим женихам отказом.

«Самая большая моя в жизни любовь, самая недосягаемая это был Макс. Ал. (Волошин), — признавалась поэтесса. — Если Н. Ст. (Гумилев) был для меня цветение весны, «мальчик», мы были ровесники, но он всегда казался мне младше, то М. А. для меня был где-то вдали, кто-то никак не могущий обратить свои взоры на меня, маленькую и молчаливую. То, что девочке казалось чудом, — свершилось. Я узнала, что М. А. любит меня, любит уже давно, — к нему я рванулась вся. Мне все казалось: хочу обоих, зачем выбор! Во мне есть две души, и одна из них верно любила одного, другая другого».

Зачем же Максу Волошину понадобилась эта мистификация? Вообще он был склонен к розыгрышам. Так, он предлагал Марине Цветаевой опубликовать ее стихи о России под именем поэта Петухова. Может быть, поэту хотелось посмеяться на Маковским, отличавшимся снобизмом, — он мечтал, чтобы в редакцию посетители приходили во фраках и приводили с собой балерин Императорского Мариинского театра.

Ближе всех, как представляется, к истине подошла Цветаева, которая писала, что Волошин пытался ликвидировать «катастрофический разрыв души и тела»: скромной и некрасивой школьной учительницы Дмитриевой и ее романтических стихов. «Дать ей быть — ею!» Если это было так, то это, на наш взгляд, благородная идея. Иной вопрос — а какова глубина разочарования после падения с таких высот? Не слишком ли больно?

Дмитриевой было очень больно. Она страдала, погрузившись в глубину отчаяния. «Похоронив Черубину, я похоронила себя и никогда уже не воскресну», — признавалась поэтесса. А в прощальном письме Волошину она писала: «Я стою на большом распутье. Я ушла от тебя. Я не буду больше писать стихи. Я не знаю, что я буду делать. Макс, ты выявил во мне на миг силу творчества, но отнял ее от меня навсегда потом. Пусть мои стихи будут символом моей любви к тебе»…

В темном поле – только вереск жесткий,

да ковыль – серебряная пряжа;

я давно стою на перекрестке,

где никто дороги не укажет.

Но на небе звездный путь двоится,

чтобы снова течь одной рекою…

Научи, поведай, как молиться,

чтоб к твоей протянутой деснице

прикоснуться немощной рукою.

В 1911 году Елизавета Дмитриева вышла замуж за инженера-мелиоратора Всеволода Васильева, бесконечно доброго, скромного, самоотверженного человека, любившего ее преданно и беззаветно, приняла его фамилию и уехала с ним в Туркестан. Позднее она много путешествовала, побывав в Германии, Швейцарии, Финляндии, Грузии — в основном по делам «Антропософского общества».

Антропософия становится главным ее занятием на все последующие годы и, видимо, источником нового вдохновения. «Я знаю, что мой путь я отбросила, встала на чужой и узурпировала его, — признавалась поэтесса в письме. — Стихов я не пишу, как мне ни больно от этого. Я умерла для искусства, я, любящая его «болью отвергнутой матери», я сама убила его в себе».

В период репрессий по отношению к русским антропософам, начавшихся в 1926 году, в доме Васильевой был произведен обыск, во время которого у нее забрали все ее книги и рукописи. А самой поэтессе, после месяца тюрьмы, проведенного в Свердловске, разрешили выехать на три года в ссылку в Ташкент, где жил ее муж. Ее стихи, написанные в ссылке, наполнены мистическими переживаниями, одиночеством, любовью, обреченностью, тоской по родному Петербургу…

«Вернусь ли я когда-нибудь в мой город, где все мое сердце? Здесь я умираю», — писала она Волошину. Так случилось, что поэтическая стезя Елизаветы Васильевой тоже завершилась мистификацией — по предложению близкого друга последних лет, китаиста и переводчика Юрия Щуцкого, оказавшегося в Ташкенте, Васильева создала цикл семистиший «Домик под грушевым деревом», написанный от имени вымышленного ссыльного китайского поэта Ли Сян Цзы.

Домик под грушей…

Домик в чужой стране.

Даже в глубоком сне

Сердце свое послушай:

Там — обо мне!

Звездами затканный вечер —

Время невидимой встречи.

До конца ссылки поэтесса не дожила. Она тяжело болела, и врачи долго не могли определить, что с ней. В конце концов, был поставлен страшный диагноз — рак печени. Смерть наступила в ночь на 5 декабря 1928 года. Перед смертью поэтесса призналась мужу: «Если бы я осталась жить, я бы жила совсем по-другому»… А он написал в письме к Максу Волошину, сообщая о кончине горячо любимой жены, наступившей в возрасте сорока одного года: «Милый Макс, — спасибо за письмо, — не стою я его. Все, что было во мне хорошего — было от Лили…»

Я ветви яблонь поняла,
Их жест дающий и смиренный,
Почти к земле прикосновенный
Изгиб крыла.

Как будто солнечная сила
На миг свой огненный полет
В земных корнях остановила,
Застыв, как плод.

Сорви его, и он расскажет,
Упав на смуглую ладонь,
Какой в нем солнечный огонь,
Какая в нем земная тяжесть.

    Елена Ерофеева-Литвинская

[/more]

Рисунки для росписи фарфоровых сервизов.

Читать далее

Этот очерк можно рассматривать как дополнение к предыдущему сборнику моих путевых  заметок "Южная Корея.  Что меня  удивило?"

Корейский полуостров постоянно подвергался нашествиям и захватам со стороны ближайших соседей - Монголии, Японии и Китая. И все они оставляли не только кровавый, но и культурный след в истории Кореи.

Подготовка к  торжественному шествию в Сеуле. во    дворце Кёнбоккун (경복궁 - Новая романизация  Gyeongbokgung). Снимок 2004 г.

Основное влияние на Корею  оказал   великий Китай.

Далее 

Серия сообщений "Южная Корея":

Моря и горы Южной Кореи

Часть 1 - Мугунгхва. Гибискус. Роза Шарона
Часть 2 - Немного музыки
...
Часть 24 - Скала Любви
Часть 25 - ЮЖНАЯ КОРЕЯ. ЧТО МЕНЯ УДИВИЛО
Часть 26 - КОРЕЯ И КИТАЙ. КОРОЛИ, ШЕЛКА И ДЕНЬГИ

Серия сообщений "Китай ":
Часть 1 - Необычные сосуды
Часть 2 - Великая азиатская игра
...
Часть 10 - НОВОГОДНИЙ ПОДАРОК – ИСТОЧНИК БОГАТСТВА
Часть 11 - КИТАЙСКИЙ НОВЫЙ ГОД
Часть 12 - КОРЕЯ И КИТАЙ. КОРОЛИ, ШЕЛКА И ДЕНЬГИ

Серия сообщений "Я - фотограф":
Часть 1 - Мугунгхва. Гибискус. Роза Шарона
Часть 2 - Шабу-Шабу или корейский обед
...
Часть 37 - Это было у моря
Часть 38 - Печальное очарование вещей
Часть 39 - КОРЕЯ И КИТАЙ. КОРОЛИ, ШЕЛКА И ДЕНЬГИ

Юбка вяжется отдельными полосками, которые к низу расширяются. Соединяются полоски в процессе вязания. 

Говорят, это чудесное дерево, которое в Баку называют Тюльпа новым деревом, на самом деле обыкновенная магнолия. А розовые цветы принадлежат магнолии сорта Суланжа. Не знаю, может быть, это на самом деле магнолия, но романтическое название "Тюльпановое дерево" мне намного ближе! 

Это чудо начинает наливаться почками в 20-х числах марта. Правда, в этом году весна поздняя, и тюльпановые деревья в Баку зацвели позже - в начале апреля. Размер цветка - с ладонь взрослого человека. Представляете, какая прелесть?!