Глава 5. Нычка.
Книжный дракон·17 авг 2018
Каждый хорек знает, что если без спросу не утащишь, если без разрешения не украдешь, если будешь только ждать с открытым ртом, то ничего никогда не получишь. Именно поэтому Фэрретсон тащил все, что плохо лежало.
От мала до велика, гремя ключами машины, шурша пакетами, фырча от тяжести ботинок, он трудился ранним утром и поздним вечером, набивая скрытые от хозяек нычки.
И нычек было не мало.
Под трюмо в прихожей он сделал тайный склад для чеков, фантиков и прочих бумаг, ему нравилось шуршание находок. И бывало, пока никто не видит, он раскидывал их на полу и гонял по комнате.
В углу спальни, за шкафом, куда мог протиснуться только его нос, Фэрретсон складывал салфетки, ватные диски, маски для сна, перетаскивал вырванные из книг Сьюзи страницы, укладывая сверху желуди.
Под диваном в гостиной Фэрретсон прятал свои игрушки, использованные тюбики витаминной пасты, тапки и те предметы, которые его хозяйки ринутся искать первыми. Нычка под диваном была лучшим отвлекающим маневром – легкой, доступной и всегда на виду.
Главной же тайной нычкой был шкаф возле холодильника на кухне. Прохладный кафель приятно охлаждал лапки, а звук открывающегося холодильника оповещал, что сейчас может что-то выпасть, шуршащее, запретное и совершенно необходимое в коллекции хорька.
И важнее всего то, считал Фэрретсон, что шкаф было невозможно отодвинуть - он был намертво прикручен к стене ржавыми саморезами. Каждый хорек подтвердит - чем труднее хозяевам нычку достать, тем лучше!
Разграбив и прибрав тайник раз или два, человеку надоест делать это вновь, поэтому все сокровища останутся нетронутыми. Своими. Навсегда.
Так оно и было, пока кто-то не нарушил хрупкий покой.
В этот странный вечер Фэрретсон притащил очередной желудь в нычку на кухне. Какой это был по счету, не знал даже хорек: он не любил считать, счастье для него заключалось не в цифрах, а в визуальном количестве, которого под шкафом было хоть лопатой выноси.
Сунув желудь за ботинок, Фэрретсон тут же его переложил поглубже в недра нычки, потом достал, держа в зубах, покрутился туда-сюда, выбирая новое местечко, и оставил на коробке из-под чипсов.
Гордый собой, хорек сунулся перекусить отложенной куриной шейкой, но ее там не было. Пропали подушечки сухого корма, корка засохшего хлеба, попка огурца, вырванная с боем – все утащено, съедено, уничтожено!
Это не было делом рук его хозяек, подумал он, ведь те выгребали нычки дочиста и не оставляли даже крошки. Сейчас же Фэрретсон наблюдал исключительно продуктовую кражу: кто-то проник в его дом без спросу, кто-то скрытный, голодный и очень неряшливый, кто-то, кто с невероятной наглостью проглотил все запасы.
Фэрретсон внимательно обнюхал каждый уголок в нычке среди привычных запахов, он зацепился за новый, сладковато-мускусный, с перчинкой гари. Такого он и не думал учуять - тонкий след аромата вел в гостиную и оттуда поворачивал к подвалу с приоткрытой дверью.
Ранее он обходил ее стороной, не замечал, пробегая в спальню, ночью держался подальше и за все эти дни ни разу не спускался вниз, боясь сломать шею в темноте.
Сейчас же, распаленный наглостью, заглянул внутрь. И хоть лестница казалось бесконечной, Фэрретсон, не раздумывая, скатился по ней на холодный пол в кромешный мрак. Распушенный, он подскочил, новые запахи окружили со всех сторон взяв в кольцо – плесень и влажность больно ударили в нос, от чего хорек поежился.
Ему уже не так сильно нравился этот план: в темноте он не видел собственного хвоста, не чуял ничего кроме мерзких и резких запахов, и отчего-то внутри все просило его срочно бежать.
Может незваный гость специально заманил его сюда? Может это был запах ловушки… может он уже сзади! Фэрретсон так растерялся, что поспешил забраться на первую ступеньку.
Дверь наверху скрипнула, и на пороге появился мрачный силуэт. С грохотом великана он принялся спускаться, не переступая со ступеньки на ступеньку, а напрыгивая на нее. Каждый шаг сопровождался громким ударом, от которого на душе все леденело и шерсть топорщилась волнами.
Фэрретсон, дрожа, попятился и уперся попой в холодную стену, ожидая, что сейчас незнакомец схватит его, скурит узлом и бросит в угол умирать. Как ему вообще в голову пришло так жадничать? В миске полно еды, хватило бы на всех…
Силуэт с шумом прыгнул на пол, полностью слившись с тьмой, хорек приготовился к мгновенной смерти, но вместо этого раздался – щелк – и жуткая морда садового гнома озарилась от света его же фонаря.
Никогда бы Фэрретсон не подумал, что будет рад в темном подвале увидеть очень страшного гнома. От радости он заплясал кругом, загугчил и попытался облизать его морду.
Гном стоически вытерпел минуты радости, свет в его фонаре стал ярче и озарил каждый уголок подвала, что перехватило внимание хорька. Подвал оказался не таким уж и пугающим. Пыльным, захламленным, заброшенным - да, но ничем не страшнее большой нычки с кучей хлама.
Фэрретсон, зная, что свет может погаснуть, шустро обежал углы, пролез между коробок с детскими игрушками, проверил старые тряпки, расчихавшись от пыли, любопытство загнало его даже за шкаф с книгами, но нигде не было ничего странного, нигде не было следа вора.
Свет в фонаре погас, и в этот миг Фэрретсон учуял! Запах вновь стал ярким и насыщенным, словно в темноте он набирал силу. Хорек вдохнул полную грудь воздуха, наметил путь и, стоило фонарю вновь щелкнуть, устремился к цели.
Гном смешно, как пингвин, запрыгал за ним к самой дальней стене. Теперь-то Фэрретсон не терял тонкий аромат, раззадоренный находкой, он раскопал гору журналов и за ней, прямо в стене, нашел узкую дыру в покрытый тьмой тоннель.
Гном подошел ближе, дождался пока фонарь разгорится, чтобы заглянуть внутрь, но его свет не смог пробить сгустившуюся тьму.
Фэрретсон обратил внимание на тени, тут они вели себя страннее, чем обычно, у них были маленькие зубки, они колыхались, словно водоросли под водой, и что-то шептали. Тихо и непонятно, как будто задом наперед, пересчитывали гадости.
Попробовав разрыть стену, Фэрретсон услышал, что внутри кто-то есть. Он тоже скребся, так противно и натужно. Крыса? Мышь? Может быть птица? Хорек упорнее прежнего ринулся копать. Страх и любопытство схлестнулись в нем, он смог отодвинуть отколотый кирпич и заметил за ним белый уголок…
Карточка? Листочек? Фэрретсон поддел его зубами и вытащил, радуясь находке. Из тоннеля тут же раздалось злое шипение, кто-то, кто сидел там внутри, зашевелился, разозлившись не на шутку.
Фэрретсон от страха задрожал до кончиков ушей, он затрясся, отступая и не в силах отвести взгляда, как под гипнозом. Казалось, сейчас что-то выскочит, укусит его за нос и утащит за собой.
Садовый гном щелкнул, распалив фонарь ярче некуда, он толкнул хорька бежать прочь, а Фэрретсон и думать не стал о другом. Он, не выпуская добычу из пасти, взлетел по лестнице вверх, уносясь в гостиную.
Как бешеный, он запрыгнул на колени к Сьюзи, прячась у нее под кофтой и лишь одним глазом выглядывая в коридор. К счастью, совсем скоро, тихо-тихо, там появился невредимый садовый гном. Он спокойно вышел в прихожую и только скрип двери подтвердил – гном занял свое обычное место у крыльца.
Все это время Сьюзи пыталась как-то успокоить хорька, она гладила его и мяла дрожащие лапки, чесала грудку и растирала макушку. Только, когда Фэрретсон немного пришел в себя, она все же обратила внимание на находку в его зубах.
Ей оказалась цветная фотография с большими белыми полями по краям.
- Где ты достал ее? - удивленно спросила Сьюзи.
Она подхватила Фэрретсона, одной рукой прижимая к груди, а другой забрала фото. Ее руки задрожали, рот удивленно приоткрылся, и Сьюзи вновь спросила, смотря в хориные глаза-бусины:
- Как ты нашел ее?
Фэрретсону лишь оставалось непонимающе гугучить, изо всех сил стараясь освободиться. Он вертел головой, пытаясь вытечь у нее из рук, царапался лапками, пару раз шикнул, но все без толку. Сьюзи забрала фотографию и показала пальцем в ее центр.
- Это мой папа, - ее голос чуть задрожал, поджав губы она продолжила. - А это я, светлое солнышко. Молли стоит с недовольным лицом, видишь? Она всегда корчила ужасные рожи.
На глазах Сьюзи проступили слезы.
- И, - она сделала глубокий вдох, - это… это праздник. Чей-то праздник. А мы… мы такие счастливые. Как? Как мы были такими счастливыми? Как у нас получалось?
Фэрретсону на нос упали соленые капли, он уже не вертелся, не вырывался, только внимательно смотрел, не понимая – что из изображенного так расстроило его хозяйку. Почему ее голос окутывают увядшие ромашки?
Сьюзи не могла оторвать взгляда от фотографии, казалось, то злое шипение из подвала пришло сюда, окутало комнату и никак не заканчивалось, лишь нарастая.
- Я сражаюсь. Я сражаюсь, как могу, - сказала она, посмотрев Фэрретсону в глаза, - но как бы глубоко ты не спрятал печальные воспоминания, они находят пути обратно, через самые светлые мгновения твоей жизни.
«Я могу вырыть такую глубокую норку, что оттуда ничего не выберется, - подумал Фэрретсон, - я могу их спрятать так хорошо, что никто не найдет. Никаких плохих воспоминаний, никогда!»
Шипение вокруг резко оборвалось, Фэрретсон схватил зубами фотографию и спрыгнул на пол. Он чувствовал, что нужно унести ее как можно дальше, найти норку и закопать.
- Нет, отдай! – Сьюзи попыталась выхватить, однако хорек был проворнее.
Он побежал к выходу, почти выскочил за порог на крыльцо, но дверь захлопнулась у него перед носом. Сьюзи, вытирая слезы, потянулась за фотографией.
НЕТ!
Фэрретсон распушился и попятился, стоило ему упереться в кресло, как он тут же залетел под диван и забился в самый дальний угол, крепко держа кражу в зубах.
- Отдай сейчас же. Это важно, Фэрретсон! – вытирая слезы закричала она. – Отдай ее мне! СЕЙЧАС ЖЕ!
Еще никогда она не кричала так зло. В воздухе появился запах той самой гари, Сьюзи шмыгнула носом и принялась колотить руками по полу, пытаясь достать до него. Фэрретсон же забился еще дальше, если бы лапы его слушались, он бы разорвал эту фотографию, порвал на клочки и сжевал остатки.
«Зачем? - не понимал он, - если эта фотография так ранит ее, зачем ему нужно ее отдавать? Зачем, зачем, зачем?»
Есть вещи, которые делают больно - острые иголки ежей, огонь у камина, кривые палки, царапающие нёбо, когда их тащишь в зубах, углы стульев, в которые, пятясь, врезаешься попой.
От всех них нужно держаться подальше... и это правильно!
- Я не могу, - Сьюзи попыталась подвинуть диван, ее сил не хватило, чтобы толкнуть его дальше сантиметра. - Я не могу. Я хочу… но не могу… Прошу тебя… умоляю…
Она оставила тщетные попытки, тяжело дыша свернулась в клубок на полу, и заплакала, больше не сдерживаясь. Казалось, волна гнева отступила, сменилась совсем другой палитрой горьких запахов.
Фэрретсон осторожно показал сначала свой нос, подождал (вдруг прилетит, откуда не ждал) и вынырнул весь. Он не мог просто убежать, он чувствовал, что все сделал верно, но ожидал совсем другого.
Не обиды, а награды.
Все еще удерживая фото, он обнюхал Сьюзи, лизнул ее нос, стараясь придерживать лапой снимок, дабы она не умыкнула его. Он так и не нашел ответа на вопрос - почему фотография делает хуже, но и ее отсутствие причиняет такую боль?
Он никак не мог понять, ведь противоположные действия должны вести к противоположным результатам. Так это работает или нет?
Сьюзи подняла взгляд, посмотрев на хорька.
- Прости, что напугала.
Она погладила его усы, и Фэрретсон слегка прикусил ее пальцы: у него скопилось столько вопросов, которые он не мог задать, поэтому проще было укусить, чем пытаться найти ответы, а затем накинуться облизывать ее лицо от соленых слез.
- Мой хорек, знаешь, почему из всех я выбрала именно тебя? - спросила она, окунув его в запах ромашек, теплых и совсем не увядших. - Ты вылитый папа. Ты гугучишь без остановки, вечно где-то пропадаешь по своим делам, много спишь, и когда ты нужен, твой любопытный нос рядом. Как бы плохо мне не было.
Фэрретсон слушал и продолжал облизывать ее лицо. Разве это плохо, что его нос всегда рядом? И почему она рассказывает, что откуда-то брала его? Он всегда был с ней и Молли, а его нос даже первее его самого.
В уголках глаз Сьюзи появились так любимые лучики солнца, а на лице улыбка, она попросила прекратить ее щекотать, но слезы такие вкусные!
Фотография больше не вызывала грусти, Фэрретсон не успел поймать момент, когда вещь из печальной стала веселой, все случилось по щелчку, которой он тоже почему-то упустил.
Сьюзи повесила фотографию над камином, и когда пришла Молли, они вместе, смеясь, пытались повторить позы и выражения детских лиц, пересказывая события того дня, распевая какую-то детскую песенку.
Фэрретсон устроился на кресле, позевывая и разглядывая своих хозяек, их причудливое поведение, совсем потерявшееся в длинных буднях, и как же он был рад такому возвращению.
Во всей этой кутерьме он не сразу заметил странные тени у стен, они стали плотнее и темнее, чем раньше. Их нужно было обнюхать, обязательно обнюхать… может они пахли подвалом, может они выползли из того тоннеля… в другой раз. Он сделает это в другой раз.
Слишком сладок накрывающий сон в теплом кресле.
И вопросы… они таят в голове, становятся такими же вязкими… неуловимыми, как вопрос о том, кто разворотил его нычки, кто скребется в длинном тоннеле подвала, куда не может пробиться даже свет фонаря фарфорового гнома.
- Я очень по тебе скучаю, папа… - слышит он голос Сьюзи перед тем, как уснуть.
Тот снова наполнен вянущими ромашками.
Гордый собой, хорек сунулся перекусить отложенной куриной шейкой, но ее там не было. Пропали подушечки сухого корма, корка засохшего хлеба, попка огурца, вырванная с боем – все утащено, съедено, уничтожено!
Фэрретсон обратил внимание на тени, тут они вели себя страннее, чем обычно, у них были маленькие зубки, они колыхались, словно водоросли под водой, и что-то шептали. Тихо и непонятно, как будто задом наперед, пересчитывали гадости.
Когда в комнату заходила Сьюзи или Молли, маленькие люди разбегались по щелям, прятались в трещинах пола или за ножками столов со стульями. Иногда они роняли цилиндры или платки, чищенные ботинки, накрахмаленные перчатки и смешно выползали их забирать, пока те не превратились в букашек, таракашек или паучков, что было и не раз!
Когда поезд остановился и свежий воздух наполнил его темницу, Фэрретсон все же высунул носик наружу, посмотрел на вечернее зарево, стараясь угадать, куда же его привезли, но в сумерках смог увидеть лишь две пары фар, слепящих своим светом.
Фэрретсон втягивал ноздрями запах и с грустью понимал, что через пару дней тот полностью рассеется, став частью чужого ему дома. Это злило, заставляло его хмуриться и гнуть прутья клетки, с риском обломать клыки.
Он нашел удобные для валяния на спине ямки кротов, выбежал к крошечному ручью и погонялся за лягушками. Дважды ему казалось, что кто-то наблюдает из кустиков, но это лишь ветер гонял распускающуюся листву.
Кaкaя нoчь! Я нe мoгy. 
А ромашки снова зацвели...
ஜ══ஜ۩۞۩ஜ══ஜ
ஜ══ஜ۩۞۩ஜ══ஜ 
ஜ══ஜ۩۞۩ஜ══ஜ
По утру, на заре, 
ஜ══ஜ۩۞۩ஜ══ஜ
═══════════════ஜ۩۞۩ஜ══════════════ 
Она в сети и он в сети 
Она всегда была немного кошкой... 
Два гордеца... бывает в жизни так. 
