Так и не дождалась Лукерья своего внука на праздник в деревню
Ветры часто бывают на побережье Чудского озера, — для местных это обычное явление. Проездом, впервые, увидал Чудское и решил провести здесь отпуск вместе с женой.
Ветры часто бывают на побережье Чудского озера, — для местных это обычное явление. Проездом, впервые, увидал Чудское и решил провести здесь отпуск вместе с женой.
Озеро было спокойно, и вода прогрелась у берега до того, что стала теплей земли. Мы грелись в ней, лежа на песчаном дне. Глаза у жены были синие — от воды, от неба, и округлые плечи блестели от воды, и матово светилась грудь, и, — чего я давно уже не испытывал, что забыл, — жена напоминала ту, о которой когда-то я мечтал, робея ухаживал и считал себя самым счастливым, узнав, что любим ею.
Я взял ее за руки, и мы, как дети, стали хлопать по воде и смеяться. И от этой забытой радости глаза у нее посинели еще больше.
— Послушай! Я совсем отвык от твоих рук. И не помню, когда держал твою руку в своей...
Ее рука была маленькая и жесткая. Совершенно незнакомая рука...
— Удивительно, какая у тебя узкая рука, сказала жена и стала ее разглядывать так, что мне стало неловко.
И что-то после этого нарушилось. И вечером она уехала. Никаких причин уезжать не было, но она уехала к сыну. А зачем ехать к сыну? Он в военном училище, и перед отъездом мы его видели.
— Знаешь, я волнуюсь, мало ли что...
Нет, лгать она никогда не умела, и тут у нее получилось плохо, но она старалась казаться искренней, такой, чтобы я поверил ей. Я сделал вид, что верю:
— Да, да, я и сам волнуюсь, мало ли что...
Наш разговор был похож на последние капли, падающие с замерзающей сосульки.
— Через два дня я вернусь...
— Не задерживайся!
— Нет, нет...
Но вот прошло уже три дня, а она все не едет. И я понимаю почему. Нужно время, чтобы мы забыли про руки, чтобы это стало мелочью, такой же, как множество разных отчуждавших нас ранее мелочей. Мы забывали их, прощали друг друга, хотя они всегда оставляли горький след.
Всего три автобуса проходит мимо Кузелева. Два уже прошли, остался третий — последний. Он приходит поздно вечером.
Мне было бы куда легче, если бы я хоть кого-нибудь знал в этой деревне, но я никого не знаю, кроме старушки Лукерьи, живущей напротив меня. Да и ее я знаю мало, только в лицо.
Весь этот воскресный ветреный день из трубы ее маленького дома валил дым. Как и все в деревне, она готовилась к празднику. Кого-то ждет. И с первым и со вторым автобусом приехало много гостей, а к ней никого. Я потому это знаю, что каждые полчаса она выходит к дороге и глядит туда, откуда к ней могут приехать. А вдруг на попутной?.. И у меня тоже зарождается надежда — а вдруг и жена приедет? Почему бы ей не приехать на попутной, не дожидаясь вечера?
Опять вышла старуха, и ветер тут же начал полоскать ее длинной широкой юбкой, как флагом, и стал бить по лицу концами платка... Пустая дорога.
Я тоже неотрывно гляжу вдаль...
Машина!.. Но даже издали видно, что это не автобус, не грузовая. Так оно и есть — «Победа». Прошуршала мимо меня и остановилась у розового дома, и сразу же оттуда торопливо вышли хозяева, начались поцелуи, объятия, и приехавшие вместе с хозяевами ушли в дом.
А старуха все глядит. Надеется, ловит концы платка, чтобы не мешали смотреть.
Еще прошуршала машина кофейного цвета, и за ней, подскакивая, старенький «Москвич». Из кофейной вышел плотный толстяк, и вслед за ним посыпали ребятишки. Из «Москвича» — здоровенный детина с такой же здоровенной женщиной, и непонятно было, как они там могли уместиться. Всех приехавших встретили и увели.
И опять дорога пуста...
Ко мне идет Лукерья. Руки у нее сунуты под передник. Еще издали улыбается, — это из вежливости, потому что ей совсем улыбаться ни к чему.
— Хозяйка-то где? — интересуется она.
— К сыну уехала, — говорю я, разглядывая ее безбровое, с расплывшимся носом лицо.
— А я тоже одна. Никого, окромя внука, нет, да и тот забыл. Петров день ведь... Все, какая есть родня, съезжаются... Вон к Слепову сам генерал прикатил. Уж так заведено, день такой... А было три сына. Внук-то от старшего. Все погибли. А если б жили, разве забыли б маму свою... Теперь никого, только четыре звездочки на дому...
Мне их хорошо видно, эти четыре красные звезды, вырезанные из дерева. И на других домах есть звезды: по одной, по две, по три. По всей деревне звезды. Это чтоб знали, сколько в каждой семье погибло в войну.
Что ей сказать? Чем утешить? Все уже пережито. И самое лучшее — не расспрашивать; но и молчать нехорошо, и я говорю о внуке:
— Может, приедет?
— Навряд ли. — Она вздохнула и тут же виновато поглядела на меня. — И чего я на тебя тоску нагнала? Праздник ведь... Вот подожди, к вечеру гулянье начнется, все из домов высыпят. Хорошо у нас...
Ушла. А я опять гляжу на пустую дорогу. Но теперь уже в сердце какая-то глухая пустота. От того ли горького, что услышал? Или коснулось одиночество другого человека, и я еще сильнее почувствовал свое одиночество?.. Не знаю. Но почему она не едет? Что могло ее задержать? Ну что из того, что я позабыл, какие у нее руки? Ведь и она забыла, какие у меня! Я гляжу на свою ладонь, на пальцы, почему узкая? Рука как рука. А вот у нее действительно маленькая и жесткая... А была мягкой... Почему она не едет?
Опять Лукерья вышла и смотрит на пустую дорогу. А там никого нет. Солнце садится, и через дорогу, как черные шлагбаумы, все дальше тянутся в поле длинные тени. Позднее они сольются друг с другом, и тогда наступит ночь.
Я не могу, больше не могу видеть эту старуху! Ведь надо же, чтобы изо всей деревни только двое — она и я — оказались в таком безысходном одиночестве. Но у нее понятно — у нее все погибли! А у меня живы...
На крыльце тихо. Западный угомонился, и уже нет бешеного кипения на Чудском...
— Вот мы и остались с тобой одни...
Это подошла ко мне Лукерья, и уже, как к своему, присела рядом на ступеньку.
— Почему же, еще будет последний автобус,— отодвигаясь от нее, говорю я.
— Дай-то бог... Только проку-то мало, вон уж гулянья начались.
На улицу из каждого дома, торжественно и важно, выходят хозяева и гости. В новых костюмах, в новых платьях. У ребят в руках транзисторы. Один играет на гитаре. Идут, держа друг друга под руку, плотной шеренгой, занимая всю дорогу. Идут весёлые, смеются, что-то кричат друг другу.
— Вон полковник идет. Степан Васильич. С моим старшим в дружках бегал. Каждый год приезжает... А мой внучек забыл.
Рядом с полковником идет, стараясь держаться прямее, сухой старик,— дед его, наверно?
— Отец это, Василий Игнатьич. Довольный. Да ведь как не быть довольным, одно слово — полковник! — Лукерья утирает концом платка глаза. — А это вот шахтер, из Сланцев приехал. Ага... Хорошо живет. Ну да он часто наезжает к нам, помогает родителям... А вон тот, в военной форме, летчик. Тут у нас что ни человек, то сила.
Летчик идет в окружении женщин. Что-то говорит им смешное, и они хохочут, заглядывают ему в лицо, и он сам смеется, и чувствуется, очень доволен и праздником, и своей родней, и тем, что приехал в свою деревню.
— А вон тот, толстый-то, в шляпе, директор завода.
— Разве б не прошла и я по улице, если б приехал,— доносится до меня голос Лукерьи,— кому не в честь показать своих...
К нам идет шахтер — тот самый громадный человек, который вылез из «Москвича». Идет в окружении всех своих родственников, старых и молодых, под руку с женой.
— Здравствуй, Лукерья Ильинична, теплым басом говорит он.
Лукерья поспешно поднимается, улыбчиво смотрит на шахтера:
— Здравствуй, Николай Иванович. Приехал, не забываешь...
— А как же. Тут родился. А чего ж ты одна? Или Васька не приехал?
— Да вот, не приехал...
— Чего ж это он? Поганец! Приходи к нам.
— Да уж куда я...
— Ну-ну, в такой праздник одному быть не полагается. — Он глядит на меня, широкоскулый, с твердо поставленными глазами в черной звезде ресниц. — Дачник?
— Да.
— Чего ж скучаете? Идемте с нами.
— Жену ждет, да, видно, не дождется, — говорит Лукерья.
— Тогда тем более. Голос у шахтера уверенный и добрый. — Идемте, идемте!
И вслед за ним вся его родня начинает приглашать меня. Я благодарю и отказываюсь. Говорю, что без жены не привык ходить по гостям.
— A-а, тогда это дело другое, — говорит шахтер и смеется, прижимая к себе могучую руку супруги. — Жены не любят, когда без них по гостям ходишь!
— Да не приедет она. Не приедет! Идем-ка! — уже радостно зовет меня Лукерья.
— Приедет. Еще будет последний автобус. Приедет!
Они уходят. Шахтер ведет под руку Лукерью. Мне видно, как она старается приноровить свой мелкий шаг к крупной шахтерской поступи. А я остаюсь ждать последним автобус.
Тени слились. И озеро стало темным. Все жду, когда появятся огни последнего автобуса. На улице никого. Все разошлись по домам. В каждом доме свое веселье. И только в двух — у Лукерьи и в моем — темно...