«ТЁТЯ РЕЙЗИ» ИЛИ ИСТОРИЯ С ГЕОГРАФИЕЙ
Евреи на Руси обнаружились не сразу, но прежде остальных. Это правда, как правда и то, что Русью тогда не пахло, а слабо заселённое пространство скромно именовалось «Тётя Рейзи» и мировому сообществу не резало слух, поскольку смотрелась вполне пристойно с любой, даже цивилизованной, точки зрения.
Споры, откуда евреи взялись в указанных территориальных пределах, не утихают до сих пор, но особенно бурными были в те далёкие годы. Эксцессы сменялись процессами, поколения тяжущихся наносили друг другу непоправимые зарубки на теле и в памяти, но истина, словно капризная девица на выданьи, отказывалась отвечать кому-либо взаимностью.
Автор сего опуса не какой-нибудь доцент, готовый за повременную плату кого угодно и когда угодно переселить и подселить, но кое-что ему все-таки известно. Ему известно, что славяне, будучи скифами, нанимали евреев в князья. Умные головы уже тогда были в дефиците. И вот представьте, являются к какому-нибудь Абраму Канценельсону (имя изменено, но настоящее автору известно), и в выражениях учтивых и понятных предлагают:
– Абрам, иди к нам на княжение!
Абрам, замечу, не из тех, кто соглашается сразу, хотя чешется.
– Господи! – восклицает Абрам, откладывая Тору и открывая Святое писание. – Вы, наверное, думаете, что у меня нет других забот, как управлять вашим хозяйством. Поглядите на себя, на кого вы похожи? (Послы смущенно переглядываются). Я не интересуюсь знать, когда в последний раз вы были у парикмахера, но что сподобило вас бражничать в минувшую субботу в Византии, выслушаю охотно. Не возьмите в голову, будто я против запретных радостей, но для них достаточно и остальных дней недели. И последнее по счёту, но не по значению, препятствие: что не по мне, ругаюсь матерно.
Послы радостно зашелестели.
– Абрам, – говорят, – ты как раз то, что нам нужно. Наш брат, славянин, ни на что так охотно не поддается, как на крепкое словцо. Будь другом, а уж мы будем тебе такими друзьями, «горькой» не разольешь.
Не обошлось без Сары. Тем, кто знает еврейских жен, ничего объяснять не надо.
– Глупец! – орала она,– не льстись на уговоры провокаторов. – Князь это даже не специальность для еврейского мужа, тогда как за твои шубы из волчьих и медвежьих шкур, клиентки носят тебя на руках. К этому я притерпелась, но в князья не пущу. Уж лучше быть обманутой женой, чем вдовой князя. Очень скоро ты этой братве наскучишь, они подсыпят в мацу мышьяк и пиши письма их апостолам.
На беду Абрам вспомнил наставление ребе Менахема, терпеливо выслушивать советы жен и действовать по собственному разумению. Обрадованные послы отвели новоиспеченного князя в ближнее село, именуемое, кажется, Киевом, окунули в ближайшую речку, именуемую, кажется, Днепром, а население и войска, встретившие Абрама как родного, тотчас принесли присягу на верность. Чтобы не создавать династических проблем в славяно-византийской традиции, Абрама переименовали в Ярослава, а после, поразмыслив, добавили – Мудрого.
С той поры и по сей день тянется неразбериха: где славянская кровь, а где, извините, еврейский осадок? Учёные из учёнейших не могут взять в толк, хотя и притворяются понимающими. Только в самое последнее время наиболее настырные из них приблизились к истине на расстояние пушечного выстрела. По мнению этих выдающихся по любым меркам патриотов, следовало бы создать специальные пункты переливания крови из пустого в порожнее с тем, чтобы национально-опытные врачи отцеживали её: у славян – еврейскую, у евреев - славянскую. Святая Русь сбросит, наконец, со своих плеч вериги пресловутой «тёти Рейзи», обеспечив каждому из процеженных справедливое место в истории, что особенно важно при будущих конфликтах. По крайней мере, души сражающихся будут избавлены от сомнений: не своего ли ненароком бьём?
Борис Иоселевич

Хочу вернуться в свой дневник. Скажу больше, у меня их несколько. И каждый раз что-то не получалось. Мой эмаль ioselevich@list.ru сообщите. как это проще сделать. У мен накопилось много материала. Борис Иоселевич

ЭССЕ БЕЗ ПОКАЯНИЯ

/ по эротическим страницам Ветхого завета/


В одной из глав некогда прошумевшей «Эммануэли», Э. Арсан поставила эпиграфом слова проповедника Экклесиаста: «С самого утра орошай всё своим семенем, и вечером не давай себе покоя». В более полном и точном переводе это звучит так: «Утром сей семя твоё, и вечером не давай руке отдыха твоей, потому что ты не знаешь, то или другое будет удачнее, или то или другое равно хорошо будет». /11,6/ В интерпретации эротического автора, это, ни что иное, как попытка выдать призыв к трудолюбию за оправдание онанизма и. больше того, за причисление оного едва ли не к святым деяниям. Голодной курице просо снится, но ведь «просо» и впрямь щедро рассыпано по страницам Книги Книг, так что, не вызывающая сомнения эротичность Ветхого Завета вполне могла подвигнуть сексуально-озабоченную писательницу на столь сомнительное «открытие».


И наглядный тому пример книга пророка Иезекииля. В главе 16-й рассказывается, что Господь спас одну из дочерей Иерусалимских, имя которой не называется, но известно, что родителями её были: отец по имени Аморрей, а мать по имени Хеттеянка. Похоже, родители её не отличались высокой нравственностью, коль скоро девочка была фактически брошена ими, хотя из текста неясно, как же так случилось, что «пупа ей не отрезали», хотя остальное понятно: «и водой для очищения не была омыта, и солью не была осолена, и пелёнами не повита». Никто не склонился над бедным ребёнком /»ничей глаз не сжалился над тобой»/ и, едва родившись, была оставлена там, где родилась, в поле, и, конечно, не миновать печального исхода для едва зародившейся жизни, если бы не Он. «И проходил Я мимо тебя, и увидел брошенную на попрание в кровях твоих, и сказал тебе: «в кровях твоих живи»!


Чем приглянулась Господу эта девочка? Ведь в Божественном Своём Предназначении даже Господь не в состоянии охватить единым оком всё, что создано Им. Но Он милосерден и время от времени доказывает это на живых примерах. А она, как бы в благодарность за Его усилия, «выросла и стала большая, и достигла превосходной красоты: поднялись груди, и волоса у тебя выросли, но ты была нага и непокрыта».


Господь — сам Господь! — оказался не в силах противостоять женской красоте. Наверняка Он старался побороть себя, выказать мнимое, но приличествующее Его сану равнодушие. Но хотеть — не означает мочь: «И вот это и было время любви».


– И простёр Я, – говорит Господь, – воскрилия риз Моих на тебя и покрыл твою наготу, и поклялся тебе и вступил в союз с тобою и ты стала Моею.


Как голый друг не отличается от голого любовника, так влюблённый Бог не отличим от раба Божьего, разве что располагал /в пору, когда не существовало олигархов/ куда большими возможностями, чем простой смертный. Он не только омыл избранницу водою и помазал елеем, но и обул её, одел в дорогие наряды / сафьяновые сандалии, узорчатое платье, шёлковое покрывало /, позаботившись и о драгоценностях. Но снова предоставим высказаться влюблённому: «Так украшалась ты золотом и серебром, и одежда твоя была виссон и шёлк и узорчатые ткани; питалась ты хлебом из лучшей пшеничной муки, мёдом и елеем, и была чрезвычайно красива и достигла царственного величия». Что, скажем от себя, не удивительно на таких-то харчах.


Как не удивительно и то, что «разнеслась по народам слава твоя ради красоты твоей, потому что она была совершенна при таком великолепном наряде, который я возложил на тебя». Но не долго любовался Господь делом рук своих. Женщина, одержимая бесом похоти, хоть под Богом, хоть под кем, всегда остаётся существом неблагодарным, ибо плоть её слаба и бессильна устоять против собственной слабости. И по-человечески понятна жалоба Бога на дщерь Иерусалимскую, ставшую «блудить и расточать блудодейство своё на всякого мимоходящего, отдаваясь ему».


Какой мужчина не поймёт обиду Господа, когда из одежд, им подаренных, устраивала ложе для блуда, а из золота и серебра «делала мужские изображения и блудодействовала с ними». Другими словами, творила себе непотребных кумиров, всуперечь одной из важнейших Божьих заповедей, превращая в фетиш Его многочисленные дары. Не управиться с наглой потаскушкой, к тому же оказавшейся чёрствой и неблагодарной. Есть ли смысл после такого конфуза оставаться Богом?


– И при всех твоих мерзостях и блудодеяниях, – вслушайтесь, какое страшное разочарование в голосе Господа, материальное присутствие коего, кроме бесконечных щедрых даров, только голосом и обозначается, – ты не вспомнила о днях юности твоей, когда ты была нага и непокрыта и брошена в крови твоей на попрание.


Думаете юная стервоза опомнилась и засовестилась после столь горячего призыва к благородству, от которого любое сердце, кроме сердца распутницы, сделалось бы мягче воска. Как бы ни так! С усердием, достойным нынешних её последовательниц, продолжала возводить «блудища на всякой площади» и «при начале всякой дороги, позоря красоту свою, «раскидывала ноги для всякого мимоходящего», умножая злодеяния и без того бессчётные.


Любопытно, что Господу известны Его соперники, что называется, в лицо, хотя они отнюдь не небожители. Но, чтобы разглядеть их, Ему пришлось спуститься с неба на землю. Каково же было Его разочарование, когда Он понял, куда втянула Его любовь к недостойной. Угроза затеряться среди обычных небокоптителей в обычной человеческой клоаке была очевидна. Ограничиться бы сластолюбице лишь привилегированными, вроде сыновей царя Ассура, число коих и без того велико, так нет же, неудовлетворившись, продолжала блудить на пространстве от Ханаана до Халдеи, и единственное что, по мнению Господа, может послужить ей — в оправдание, а ему — в утешение, что за блуд свой не брала платы, а сама платила любовникам, отвергая подарки, сама дарила их.


И, понаслышавшись о такой щедрости, набегали отовсюду сладострастники и не было им ни конца, ни края. Воистину, малая радость при великом горе сознавать, что любимая женщина — не продажная девка, а похоть для неё — не профессия, а стихия. Но, как ни оправдывал Он её грехи, собственная Его совесть не уставала напоминать, что без наказания блуднице не обойтись. Ох, как трудно быть Богом, особенно, когда в одном лице представляешь обвинение и защиту. И вот за то, что любимая шлюшка сыпала перед любовниками богатствами, а в блудодеяниях раскрывала свою наготу, Господь выносит ей следующий приговор:


– Я соберу любовников твоих, которыми ты наслаждалась и которых любила, со всеми теми, кого ненавидела, и соберу их всюду против тебя и раскрою им наготу твою, и увидят они весь срам твой. Я буду судить тебя судом прелюбодеец и проливающих кровь, — и предам тебя кровавой ярости и ревности.


Насчёт ревности — это уж точно. Господь, как и любой мужчина, порой не способен справиться с собственными эмоциями, и так же, как любой мужчина, знает свои мужские границы и потому готов на компромиссы. Позволив излиться негодованию, Он оценит происшедшее так, как если бы случилось не с Ним, и «уже не будет гневаться». Углубившись в родословную коварной, Он испытает удовлетворение в том, что причина в плохой наследственности, устранить которую не в силах даже Он. И то правда, что ждать от ребёнка, брошенного при рождении, чьи сёстры тоже оказались распутницами, вовлекшими в разврат собственных дочерей. Но куда более страшная правда заключена в том, что та, которую Он любит, в распутстве превзошла всех.


– Но ты и не их путями ходила и не по их мерзостям поступала; этого было мало: ты поступала развратнее их всех на путях твоих… И чрез твои мерзости, которые делала ты, сёстры оказались правее тебя.


По наивности, присущей мужскому полу, Господь надеялся застращать распутницу, определив глубину бездны, в которую та упала, путём сравнения, но не хорошего с плохим, ибо под рукой не оказалось честной женщины, а без неё такое сравнение немыслимо, а плохого с худшим. И, несмотря на гневные филиппики против «сестёр дщери Иерусалимской» Самарии и Содомы, Господь всё же находит для них оправдание, дабы посрамить ту, которая «опозорила себя более их». « Красней же и ты, – молвил Бог, – и неси посрамление твоё, так оправдав сестёр твоих».


О, как Он любит эту женщину и, кажется, ничего не может с собой поделать. Он всё ещё невнятно бормочет свои угрозы, переходящие в обвинения, и обвинения, переходящие в угрозы, но в этом бормотании не ощущение прежнего напора, но, смирившегося с неизбежным, уязвлённого самолюбия. Жива в нём одна только страсть, нарастающая агрессивно, так что резкий переход от проклятий к прощению и наоборот не воспринимается как внезапный, а потому необъяснимый. И не удивляют уже слова Бога, обещающего блуднице восстановить с ней союз на вовсе уж нелогичном основании: потому, «что Я — Господь»! И при том, что Он весьма суров к человечеству, вдруг столько человеколюбия, пускай красивой, но — шлюхе.


Впрочем, Ему виднее и раз Он того хочет, нам ли, смертным, сомневаться в Его правоте? К тому же Бог — чуткий инструмент ко всем тонкостям психологического сознания и любимой женщины, и читателей Книги, — снисходит до ещё одного, последнего, разъяснения своих намерений и их последствий: «Для того, чтобы ты помнила и стыдилась, и чтобы вперёд нельзя было тебе и рта раскрыть о стыда, когда Я прощу тебе всё, что ты делала».


Теперь-то мы знаем, что прощение Его не возымело желаемого воздействия. В глубинах эротической заводи Библии /Торы/, как форель в реке, плещутся неутихающие страсти, и даже мудрый из мудрейших Соломон остановился в недоумении перед полётом орла в небе, корабля посреди моря и… пути мужчины к девице.


Зато путь «жены прелюбодейной» прослеживается в моментальном рисунке, интерпретация коего, как и в случае с проповедником Экклесиастом в изложении Э. Арсан, расшифровывается каждым по-своему, в зависимости от изощрённости эротической фантазии и глубины эротического опыта: «поела и обтёрла рот своё и говорит: я ничего худого не совершила». А что на то Господь? Да ничего. Разве не сделал Он всё, что мог?


ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ


Было бы справедливо, возникни о читателей вопрос, зачем рассказывать-пересказывать старую–старую сказку? Разве не могли они сами прочесть её в Книге? Согласен, могли. Но прочли далеко не все, а для многих, уверен, явится в какой-то мере, откровением: Библия и эротика!? Выходит так, любезные. Но главное не в этом. Главное, что сам Господь остановился в удивлении и бессилии перед собственным чувством к женщине. Вдумайтесь только: бессилие Господа! Не означает ли это, что уже древние авторы задавались вопросом, мало-помалу ставшим стержневым в философии религии. Хотя не исключено, как это часто случается с мудрецами, они заглянули в бездну, сами того не подозревая. И бездна эта: есть ли предел всесилию Всевышнего? Мог бы Он создать камень, который Сам бы не смог поднять?


Не станем гадать. Тем более, что мысли о пределах власти Творца пришли бы и без этой новеллы, как, впрочем, и без новеллы об Иове. Но позже. А ведь позже — всегда хуже. Вечность опозданий не прощает.


ЧИТАЯ ТОРУ


Задёрнув штору,

Открыл я Тору.

И что же? Секс в ней

Не спрятан в нору.


Играют страсти

Похлеще наших.

В азарте даже

Святой пропашет.


И след оставит

На теле девы.

Как её имя?

Похоже, Ева.


Нам Соломоны

И Суламифи,

Конечно, скажут:

«Всё это мифы».


И хоть я тоже

Не верю в мифы,

Но Соломон я

Для каждой фифы.


И не стыжусь я

Своих уловок,

В её объятьях,

Как плут, я ловок.


Читайте Тору,

О божьи дщери,

Но держим штору

Мы на прицеле.


И если кто-то

Окно завесит,

В том самом месте

бог куролесит.

Борис Иоселевич

ЗАСТЕНЧИВЫЕ АФОРИЗМЫ-3

Смирение — добродетель трупов.

Ничто не стоит так дёшево, как человеческая жизнь, и не ценится так дорого, как автомат Калашникова.

Человек, изрекающий на телеэкране глупость, умней дурака, этого права не добившегося.

Доходы принадлежат государству, убытки — народу.

Внизу крадут, что можно, в верхах — всё, что можно.

Вот ты жалуешься, что воевал, а у меня, представь, никакой к тебе жалости: воевал бы хорошо, сейчас жаловались бы наши враги.

Как часто политическое честолюбие подымает вокруг себя оглушительный колокольный звон, доказывая, тем самым, что набат может греметь и по самому пустячному поводу.


Мы ругаем террор, топаем на него ногами, угрожаем кулаком, а он хоть бы хны: настоящая собака на сене.

Когда-то изучали «Майн кампф», на случай прихода Гитлера. Сейчас в моде Коран, а вдруг нагрянут мусульмане. А Тору зачем изучать? Евреи уже здесь.

Стыдно, конечно, но учтите, что платят и за стыд.

Свои мысли держи при себе, а мысли начальства — перед собой.

Вид у вас, конечно, омерзителен, но чувства — самые благородные.

Позволить заплевать себе глаза, единственная возможность не видеть того, кто это сделал.

Какое это наслаждение, когда плюют в урну, а не в душу.

Какое захватывающее занятие — переводить стрелки часов назад.

Послушаешь, так терпеть не долго. Посмотришь, ни какого терпения не хватит.

Слепота тем и хороша, что можно говорить правду в глаза.

Он был первым в своём учреждении, посмевшим возражать начальству. После этого его ещё долго вспоминали как последнего из могикан.

Как часто мировоззрение зависит от миропомазания.

Неизбежность — не то, что случится с нами завтра, а то, что уже произошло, хотя мы об этом не подозреваем.

Всё-таки в те времена, когда приходилось таиться даже от друзей, мы куда больше знали друг о друге.

Выходя от начальства, хлопайте дверью… своего кабинета.

Борис Иоселевич

ЗАСТЕНЧИВЫЕ АФОРИЗМЫ – 5
Чума-к двадцатого века.
Время не виновато, что часы остановились.

Вверх по лестнице, ведущей вниз: гонорар… гонор… гонорея.

Три случая, когда игра стоит свеч: когда играют на деньги, когда играют без правил и когда и игры любовные.

Украденное возьми себе, взяткой поделись с женой, заработанное отдай врагу.

В каждом отечестве есть пророки, но не у каждого пророка есть отечество.

Чем страшнее реальность, тем большему числу людей мифы будут казаться меньшим из зол.

Обходил острые углы, чтобы не поранить совесть.

Высокие не так страшны, как это представляется маленькому воображению.

Я за плагиат: честнее выдавать хорошо написанное за своё, чем своё — за хорошо написанное.

На бутерброде должны сидеть разные мухи.

Мало обрести право голоса, надо ещё приучить себя к молчанию.

В искусстве можно существовать, не подавая признаков жизни.

Серость не порок, а защитная окраска.

Болевой приём: держат за горло и велят кричать ура.

Некоторые так отстали, что за ними не угнаться даже прогрессу.

Способен на всё. И это при полном отсутствии способностей.

Даже резиновый сапог оставляет след на земле.

Не обязательно врать. Можно не говорить правду.

Прежде, чем откупорить бутылку, бросьте трезвый взгляд на происходящее.

Минута молчания по предыдущему оратору.

Мы, Хвала Господу, не из тех, кого уже нет с нами.

Соблюдай инстанцию.

Борис Иоселевич

ЗАСТЕНЧИВЫЕ АФОРИЗМЫ
Каждый несет свой крест, но на разные расстояния.
Те, кто думают, нам не нужны. Нам нужны те, кто одумался.
Права человека: разрешение на вождение автотранспорта.
Миром правят фасоны, муссоны и масоны.
На каждом шагу нас подстерегает чужая удача.
Когда ищут собственный путь, не спрашивают дорогу у встречных.
Тем, кому требуется больше, чем нужно, никогда не понять тех, кому больше всех надо.
Наши возможности так малы, что все их мы носим с собой.
Что предпочтительней: рай в шалаше или шалаш в раю?
Мы относимся к бесполезным ископаемым не потому, что хуже других, а потому, что такие, как все.
Кланялся собственной тени, а вдруг выяснится, что она принадлежит начальнику.
Так много хочется сказать, что поневоле становишься собственным слушателем.
Вне пределов льгот и штатного расписания, все мы равны, как рыбки в аквариуме.
Даже в диктанте допускал политические ошибки.
Дураки не должны отчаиваться, их время никогда не закончится.
Человек – это стиль, а стипль-чез – это лошадь.

Борис Иоселевич

КАК ОТКРЫВАЛИ АМЕРИКУ
/ неизвестное об известном/

Давно это было. Корабль Христофора Колумба «Санта Мария» на пути в Индию проплывал мимо острова Пасхи. Пасхальные жители толпились на берегу и приветственно махали копьями.

– Как ты думаешь,– спросил один из аборигенов, прозванный в народе Философом, за непонятный образ мыслей состоящий на учёте в Комитете островной безопасности, – доплывёт, ежели бы случилось, этот корабль до остова Мадейра или не доплывёт?

Его собеседник, прозванный в народе Стукачом, поскольку числился в упомянутом комитете в должности осведомителя, подумал про себя: «Ишь, чего захотел! «Мадеру» ему подавай! Отечественным разливом обожрался, на импортное потянуло»! Но подумав так, ответил иначе — иначе бы ему не служить там, где служил:
– Не доплывёт!
– Отчего же не доплывёт?
– Предчувствие у меня такое: внешний вид и прочее. Паруса, вишь, пообтрепались. Пушка не закреплена, болтается, как язык у сплетницы. В трюмах, поди, грязи в ладонь. А уж баталер-камера так провонялась из-за испорченных продуктов, что только кок и может в ней дышать.
– А до Америки, будем говорить, доплывёт? – настаивал Философ.
– Отчего же не доплыть, – последовал ответ Стукача, уверенного, что нормальному туземцу не придёт в голову драпать в никому неведомую Америку. – В Америку непременно доплывёт.

А в это время, стоя на корме «Санта Марии» и обозревая в подзорную трубу неизвестную местность, Колумб сказал, обращаясь к своему заместителю по политчасти, имени которого история, к сожалению, не сохранила:

– Как по-твоему, замполит, чему эти люди радуются?
– Тому, что узрели вас, мой адмирал! – ответил заместитель, проявив тем самым высшую степень политической зрелости.
– В таком случае, их следует вознаградить возможностью разглядеть меня вблизи. Твоё мнение, замполит?
– По моим сведениям, адмирал, вы, кажется, торопитесь открыть Индию?
– С божьей помощью, Индия от нас не уйдёт, да и негоже пренебрегать любой возможностью доставить людям радость.

Колумб забрался в спущенную по его приказу шлюпку и, прихватив заместителя, отправился к острову, жители которого, похоже, совсем ошалели от счастья. Едва мореплаватели оказались среди неизвестного им народа, как закрутилась карусель массового поклонения. Островитяне пели, плясали и предавались чревоугодию, запивая съеденных земляков какой-то странной жидкостью, именуемой ими «бормотухой». От слегка поджаренной на костре ягодицы пожилой женщины Колумб и заместитель отказались, зато жидкость пришлась им по вкусу, заместителю особенно.
– Отличная водичка, не правда ли, замполит?
– Му-у… – ответствовал заместитель. – Хрю-хрю…

В этой невероятной толчее Колумбу никак не удавалось разобраться, в чём, собственно, разница между Философом и, не спускающим с него глаз, Стукачом. Со стороны их легко можно было принять за близнецов-братьев. «Странным кажется то, – размышлял Колумб,– что, глядя на Философа, невольно закрадывается мысль, а не Стукач ли он? В то время, как Стукач вполне сошёл бы за Философа».

– Каковы ваши впечатления о нашем острове? – поинтересовался Философ.

Понимая, что в чужой монастырь со своим кадилом не лезут, Колумб, однако, не сумел скрыть неудовольствия очевидным нарушением прав человека на данном географическом объекте.

– Прав? – не скоро сообразил Философ, отбрасывая обглоданную кость тазобедренного сустава. – Вы имеете виду права этой косточки? Так бы и сразу… Лично я никакого нарушения не вижу, ибо освящено законом. Человек ничем от животного не отличается, кроме, может быть, некоторых зачатков подлости. Но вы, тем не менее, не требуете соблюдения животных прав. Нет, господин хороший / как вас по имени? очень приятно!/, нет, господин Колумб, такая избирательность не к лицу либералу, коим вы, по всем признакам, являетесь. Поскольку человек смертен, постольку смерть его должна приносить пользу обществу. Общество заботилось о нём при жизни, пусть он воздаст ему своей смертью. Вам, далёкому от наших проблем, такой способ благодарности может показаться странным, но поинтересуйтесь мнением этих людей и никакой двусмысленности в их ответах не обнаружите. Скажу больше, ваш вопрос они сочтут провокационным и лишь выкованное воспитанием чувство гостеприимства удержит их от действий, которые, не задумываясь, они применили бы к соплеменнику. Ибо на земле, в небесах и на море нет такого другого государства, где бы так вольно жил и дышал абориген.
– Выходит, съесть могут и вас? – путём сложных логических ходов умозаключил Колумб.
– Меня нет! – быстро ответил Философ, покосившись на Стукача. – Я — табу, как все прочие диссиденты.
– Кто? – ослышался Колумб.
– Диссидентом у нас именуется личность, находящаяся в оппозиции островному правительству.
– Вы только что утверждали, будто на вашем острове дышится необыкновенно вольготно, какая, в таком случае, оппозиция?
– Конструктивная. Когда всё о кей, хочется, чтобы было ещё океистей.
– А как к вам относится правительство?
– Без любви, но с уважением. Нас не едят без особых на то причин. Скажу больше, нас берегут, что приятно. А вот способ для этого избранный — ограничение свободы передвижения — приятен, но не очень. Стукача приставили…

Колумб и Стукач обменялись поклонами. Пока Философ философствовал, Стукач напряжённо следил, дабы в такой чрезвычайно насыщенной и острой беседе не затрагивались вопросы антиостровного содержания и не проскальзывали сведения, могущие подорвать островную безопасность.

– Странные у вас нравы, господа, – подытожил Колумб. – Но любопытные. Весьма. На обратном пути мы задержимся в этих краях подольше, с целью подробного с ними ознакомления. Не правда ли, замполит?
– Му-у… – послышалось в ответ. – Хрю-хрю…

После чего заместитель долго икал и ловил мутным взглядом шум ветра.
– Ваша бормотуха, господа, достойный всяческого уважения напиток, – вынужден был признать Колумб,– раз ему оказалось под силу уложить на обе лопатки даже такого идейно-выдержанного моряка, как мой заместитель.
– Му-у… – донеслось из-под земли. – Хрю-хрю…
– А куда вы, люди с моря, путь держите и зачем? – поинтересовался Философ.
– В Индию, – честно признался Колумб. – Земля, по слухам богатая. Всего навалом и всё
плохо лежит. Пора её открыть для цивилизации.
– Вы, люди с моря, странные существа, – резюмировал Философ. – Гоняетесь за мишурой, вместо, чтобы подумать о времени и о себе. Езжайте в Америку. Страна удивительная. Не был, но знаю. Там повсюду демократия. Не такая полная, как у нас, но ведь в одном месте всего не бывает.
– А что, кроме демократии, там ещё имеется?
– Странные, странные вы, люди с моря, – опечалился Философ и обернулся к Стукачу:
– Тебе со мной просто. Ты бы с такими поработал.
– От маршрута откланяться не станем! – между тем, решительно заявил Колумб. – У нас
приказ. Да и команда настроилась: Тадж Махал… Священные коровы… Сексуальная свобода…
Будьте любезны, помогите забросить в шлюпку тело заместителя.
Философ, словно ждал эту просьбу как сигнала. Он ринулся на помощь, но его опередил Стукач. «Забыл, поди, что тебе запрещён доступ к свободной воде», – резюмировал он разочарованному Философу. С грехом пополам приспособив замполита для перевозки, Стукач вслед за Колумбом, забрался в шлюпку. Сделав Философу «ручкой», Стукач энергично налёг на вёсла и принялся грести прочь от берега.

– Эй, куда ты! – взревел Философ. – Сейчас же вернись!
– Заткнись, парень, - услышал Философ у самого уха чьё-то сопение. – С твоей помощью мы внедрили к людям с моря своего человека, и ты нам теперь без надобности.
– Ребята, что вы делаете? – озадаченный Философ попытался выскользнуть из объятий незнакомых хмырей, старательно связывающих ему руки и ноги. – Шуточки, однако, у вас…

Но, как оказалось, никто шутить не собирался. И тугодум Философ наконец сообразил, что невесть откуда взявшиеся хмыри — коллеги Стукача, вознамерившиеся отметить удачно проведённую операцию внедрения, путём использования его, Философа, в качестве закуски. Отважившись на последнее усилие, Философ закричал что есть мочи: «Протестую»!
– Протест принимается! – последовал ответ. Но к тому времени от пасхального аристотеля не осталось ничего, что свидетельствовало бы о его кратковременном пребывании на земле. Лишь наполненные «бормотухой» стаканы, соприкасаясь, издавали мелодичный серебряный звон.

А некоторое время спустя «Санта Мария» пришвартовалась к неизвестному берегу, оказавшемуся, при ближайшем рассмотрении, Америкой. Раздосадованный Колумб поспешил возвратиться в Старый Свет, прихватив с собой, в качестве сувениров некоторое количество демократии. На родине, в Испании, ей долго не находилось применения. Но постепенно общество привыкло к новинке, сделавшейся предметом модного увлечения, в чём немалая заслуга Стукача, не только превратившегося в первого демократа Европы, но и воспользовавшегося опытом, почерпнутым на прежней своей службе, чтобы принудить демократизироваться остальных. С тех пор страны, в которых не было демократии, выглядели столь же неприлично, как женщина без платья.

Борис Иоселевич

НАБЛЮДИЗМЫ
С ПОЛИТИЧЕСКИМИ ОТКЛОНЕНИЯМ
Политическая жизнь строится по чётким политическим законам: для одних — это комедия масок, для других — драма на охоте за жизненными благами, для третьих — оптимистическая трагедия.

Или мы не понимаем того, что видим, или видим то, чего не понимаем.

Мы как бы существуем внутри вестерна: мужчины чувствуют себя убитыми, женщины — изнасилованными, дети — брошенными.

Знать бы сначала, во что это выльется потом, мы бы потом не корили себя за то, что натворили сначала.

Всё мы в дерьме, но некоторые — заслуженно.

Морщины на лике страны оставляет не время, а временщики.

Если народ хочет, чтобы к нему прислушивались политики, он должен научиться говорить комплименты.

Как часто тупая самонадеянность выдаёт себя за политическую благонадёжность.

Давайте дружить разрушенными домами, боевыми ученьями, военными базами, миФотворческими силами, отрядами специального назначения, государственными переворотами.

Политику не обязательно быть умным, но следует браться только за то, что ему по уму.

Когда граждане одной страны воюют на территории другой, означать это может только одно: там они чувствуют себя в большей безопасности, чем дома.

Меню встреч на высшем уровне: завтрак — кофе по–ближневосточном, обед — гуляш по-балкански, ужин — плов по-азиатски.

Наше оставим себе, ваше возьмём под контроль, ихнее — сделаем предметом справедливых переговоров.

Что у первой власти на уме, у второй — за пазухой закона, у третьей — в лабиринтах уголовного кодекса, у четвертой — на языке.

На передовой свобода слова допускается по той же причине, по которой за приговорёнными к смерти остаётся последнее слово.

Чтобы понять, о чём говорит политик, нужно слушать не его, а комментаторов.

Существует лишь одна вещь в политике невозможная: думать, что в политике существует невозможное.

Группа захвата… политической власти.

Только виртуоз лицемерия способен произвести впечатление честного политика.

Судьба мира строится по методу Создателя: прекрасный замысел при неудачном исполнении.

Для слишком многих ближневосточный тупик — единственное место, где можно напомнить о своём существовании.

Никакому учёту не поддаётся урон, наносимый обществу тем, что сотни, тысячи умных, талантливых, смелых молодых людей, ушедших в политику, никогда больше не вернутся к честной жизни.

Если в бочку политического дерьма добавить толику яда, то получится новое безотказное оружие массового поражения — дерьмоядерное.

Когда разжигают факел свободы на складе с боеприпасами, значит кому-то мерещится светлое будущее.

Было бы глупо требовать от политиков больше, чем они могут дать, но следить за тем, чтобы поменьше брали, просто необходимо.

В связи со сменой политических ориентиров, в правительстве объявлен перерыв на евроремонт.

Особо ценные доказательства проще всего обнаружить на свалках истории.

Главная беда избирателей в отсутствии чувства юмора, иначе бы они без труда сообразили, что все обещания кандидатов — не более, чем глупая шутка.

Некоторые оЖИДосточились до такой степени, что умиротворить их может только последний еврей.

Виданное ли дело, чтобы к присяге принуждали сатирика!
Борис Иоселевич

ЛЕЙКЕХМАХЕР И ПОЛКОВНИК
/юмор в солдатской шинели/

ДЕЛАЙ, КАК Я

– Рядовой Лейкехмахер, ты, я вижу, на передовой новичок?
– Так точно, господин полковник!
– Тогда делай, как я.
– Так вы же ничего не делаете.
– Потому и тебе советую, делай, как я.

ОТСТРЕЛЯТЬСЯ

– Как вы думаете, господин полковник, долго ещё эта чёртова война будет продолжаться?
– Пока патроны не кончатся.
– Так ведь новые подвезут.
– Тогда пока не кончаться и эти.
– А если подвезут снова?
– Не подвезут: или разворуют, или закроют на переучёт склад.
– Эх, скорее бы отстреляться.

КАЖЕТСЯ — КРЕСТИСЬ

– Рядовой Лейкехмахер!
– Рядовой Лейкехмахер прибыл по вашему приказанию!
– Зачем я тебя звал, рядовой Лейкехмахер?
– Не могу знать, господин полковник!
– Ах да, вспомнил. Тебе не кажется, рядовой Лейкехмахер, что ты до неприличия похож на еврея?
– Теперь уже нет, господин полковник, а раньше и вправду казалось. Но я перекрестился — и как рукой сняло.

БЕЗ ПРОМАХА

– Стой, стрелять буду!
– Оставить, рядовой Лейкехмахер! Это я, твой полковник.
– Нет у меня ничего своего, только ружьё, а потому приближаться не советую, застрелю.
– А попадёшь ли, ещё вопрос.
Выстрел

– А-а-а-а-а…
– Вопросы есть?
– Кто тебя, гада, учил стрелять?
– Вы, господин полковник.

ОБМАНУТЫЕ НАДЕЖДЫ

– Рядовой Лейкехмахер, почему ты подал рапорт об отставке? Служить надоело?
– Есть маленько, господин полковник. Я ведь, когда в армию шёл, думал, что баб и жратвы навалом, а оказалось, что командирам не хватает.

НОЧНАЯ ТРЕВОГА

– Рядовой Лейкехмахер, почему спишь? Разве не слышишь, ночная тревога?
– Тревожиться следует засветло, господин полковник, а в потёмках — самое умное — покориться судьбе.

САМ ТАКОЙ

– Рядовой Лейкехмахер, тебя когда-нибудь обзывали дураком?
– Так точно, господин полковник!
– И что ты на это отвечал?
– Ничего.
– Почему?
– Не люблю с дураками связываться.

ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ УСЛОВИЕ

– Предположим, после продолжительного штурма город взят. Твои дальнейшие действия, рядовой Лейкехмахер?
– Сначала возьмите, господин полковник, а за меня можете не беспокоиться.

ВОПРОС — ОТВЕТ

– Рядовой Лейкехмахер, ты баб в казарму водил?
– Когда, господин полковник?
– Здесь спрашиваю я, а ты отвечай!
– Тогда спрашивайте так, чтобы я мог ответить.

ВЫСТУПЛЕНИЕ В СЧЁТ НАКАЗАНИЯ

– Мудак вы, господин полковник.
– Благодарю, рядовой Лейкехмахер, за откровенность. По правде говоря, за такой комплимент и расстрелять не жалко.

НАШЕ ПРАВО

– Господин полковник, тут представитель по правам человека пожаловал. Прикажите…
– Я никому ничего не приказываю, а рекомендую.
– Тогда согласно вашей рекомендации…
– Молодец! Ценю за догадливость. Только целься, не как в меня, а точнее, чтобы снова не затеял болтовню о несоблюдении.

ОКОПАЛИСЬ

– Когда, наконец, подкрепление придёт, господин полковник?
– Удивляешь, рядовой Лейкехмахер, тебе-то зачем?
– Затем, что пора наступать.
– Во, даёшь! Видать тебе жизнь надоела, раз хочешь менять дислокацию.

ДАМЫ И ГУСАРЫ

– У меня, рядовой Лейкехмахер, жена красивая, как мадонна.
– Если, как Мадонна, господин полковник, то ей нужны не вы, а такие, как вы.

РАЗМЕЧТАЛСЯ

– Опять не подвезли жратву, господин полковник!
– А ты, как я вижу, молоток жрать.
– Рад стараться, господин полковник, при первом же удобном случае оправдаю ваше доверие.

СТРАННО

– Странно всё же получается, господин полковник.
– Что произошло, рядовой Лейкехмахер?
– Пока ничего, но выглядит очень странно.
– Не вижу ничего странного.
– Вот это и странно, господин полковник.

НЕТ ПРИЧИН ДЛЯ БЕСПОКОЙСТВА

– О чём задумался, рядовой Лейкехмахер?
– О том, господин полковник, что если мы даже победим всех наших врагов, они могут снова собраться и так жажахнуть по нам, что нам уже будет не до них.
– Правильно рассуждаешь, рядовой Лейкехмахер, война на то и война, чтобы предвидеть все обстоятельства. Но лично мне беспокоиться не о чём. К тому времени, когда это произойдёт, умирать здесь будут другие полковники.
Борис Иоселевич

 

ЭПИГРАММСЫ И ЭПИГОНСЫ -3
/с политическими отклонениями/

ВЛАСТЬ — ВСЛАСТЬ
/прутковское/

«Вы любите ли власть»? –
Спросили раз ханжу.
«Люблю, – ответил он, –
Я сыр в ней нахожу».

ОСНОВНОЙ ИНСТИНКТ

Норовит нас обокрасть
Исполнительная власть.
Умная, выходит, власть,
Если знает, где ей красть.

РЫНОЧНАЯ ГОВОРИЛЬНЯ

Толкуют о рынке. Толкутся у стойла.
Уверены, что выживают достойно.
Но есть разночтения в таком подходе:
Не выживут все, коли речь о народе.

СПАСИТЕЛЬНЫЙ РЕФЛЕКС

Спасителен рефлекс условный
Нетронутого мыслью пустословья.
А в пустоте, как в банке скорпионы,
На смерть стоят маразма эскадроны.

ОТ И ДО

От хватки, которою мы обладаем,
До схватки, которая нам предстоит,
Лежат ещё сотни и сотни ухваток,
Владенье которыми не повредит.

ПРИТВОРЩИК

В притворстве находил отраду,
Как в жаркий день в лесу — прохладу.

ВЫНУЖДЕННОЕ ПРЕДПОЧТЕНИЕ

Уж коли суждено быть
Биту,
Не лучше ль под руку попасться —
Не под биту.

ПРИЗНАНИЕ РЕФОРМАТОРА

Спроси меня куда бреду —
Пожму плечами, как в бреду.

ТРИБУН

Несёт бодягу —
Простим бродягу.

ЭКОНОМИЧЕСКИЙ ДИАГНОЗ

Хотя и в коматозном состоянии,
Но и от смерти на приличном расстоянии.

ЛОВКИЙ ПОЛИТИК

Паразитирует на том,
Что паразитов мы не бьём.

КОРМЯТ «ЗАВТРАКАМИ»

Обещали: «Завтра срочно»!
Обнищали. В срок. И точно.

ПРИЧИНА ПРИЧИН
– Почему не состоялось?
– Потому, что застоялось.

УДАЧЛИВЫЙ ЖУРНАЛИСТ

Писал, как вилами по воде,

А в результате — вилла на воде.

КОЛЕСО ИСТОРИИ

Истории неведомы заминки:
Рожденье, взлёт, падение, поминки.

ЛИЦОМ К ЛИЦУ

В системе кривых зеркал
Всегда найдёшь, кого искал.
Борис Иоселевич

ЛЁГКИЙ ФЛИРТ
Марина нарушила супружескую верность на шестом году замужества, с опозданием непростительным для двадцатипятилетней женщины, издёргавшись, измаявшись, почти разуверившись.

С теми, кто приходит после третьего звонка, не бывает инач

ЛЁГКИЙ ФЛИРТ
Марина нарушила супружескую верность на шестом году замужества, с опозданием непростительным для двадцатипятилетней женщины, издёргавшись, измаявшись, почти разуверившись.

С теми, кто приходит после третьего звонка, не бывает иначе. По большому счёту, до цели они так и не добираются, а редкие исключения лишь подтверждают правило: счастливые законов морали не соблюдают. Было бы весьма заманчиво проникнуть в тайну такого несоответствия, но разгадка не предусматривается на ограниченном пространстве нашего рассказа.

Зато в поисках крайнего такие скромницы преуспевают. И находят обычно у себя же под боком. Именно муж оказался тем ужастиком, без которого никакое самооправдание не показалось бы убедительным. И надо признать, что в нашем с Мариной случае, он заслужил и суд и судью. Его возможности полностью разошлись с идеалами, формируемые в нас обществом: ни пристойного жилья, ни «тачки», а заграничные курорты, как, впрочем, и отечественные, представлялись досужим вымыслом больного воображения. И то немногое, на что был способен в постели, выпадало в мутный осадок, в котором без следа размывались неуловимые крупицы удовольствия. Мудрено ли, что Марине приходилось прибегать к успокоительным уколам, ставшим, в интересующее нас утро, причиной её непоявления на службе.

Всё началось с банального опоздания. По обыкновению, расчёт на общественный транспорт не сработал. Марина тормознула, в медленном, как лента транспортёра, потоке машин подвернувшуюся «пролётку» и плюхнулась на пахнущее свежей кожей сидение рядом с владельцем. Приметливый взгляд, подсознательно ищущей искушения женщины, мгновенно оценил и благородную седину, и изысканный прикид, и манеру поведения человека, знающего цену себе и принадлежащей ему вещи. Чем-то неуловимым напомнил он Марине телегероя её юности, так и не откликнувшегося ни на одно из её писем-призывов.

Охотно признавая за собой несколько милых недостатков и множество серьёзных достоинств, с годами Марина научилась оценивать такое соотношение реалистически. С тех пор, как случайные взгляды случайных мужчин перестали задерживаться на ней со щекочущим самолюбие постоянством, даже ревность мужа, прежде вызывавшая раздражение, показалась ей вполне уместной. И хотя ещё не была готова смириться с мыслью, что всё позади, далеко в будущее заглядывала с опаской.

Неизвестно, какие аргументы наша героиня сумела предъявить, будто сошедшему с рекламной паузы владельцу «вольво», но тот, резко отклонившись от заданного курса, неожиданно припарковался у знаменитой высотки — предмета гордости, любопытства и зависти горожан. Проворный лифт, со скоростью участившегося дыхания, вознёс Марину в поднебесье и опомнилась только тогда, когда за ней защёлкнулся замок элегантной, под стать хозяину, холостяцкой явки. Страх, как наручники, сковал Марину. Но, напросившись в гости к судьбе, не мечутся в поисках запасного выхода.

Всё дальнейшее происходило в строгом соответствии с логикой событий. Как и предполагалось, приятный во всех отношениях господин выказал себя чрезвычайным докой по части женских интимностей, не позволив ни собраться с мыслями, ни разыграть возмущение той поспешностью, с какой, подмяв Марину под себя, в мгновение ока разрушил годами копившиеся в ней, как гной в ране, стереотипы целомудрия. «Господи,– страдала душа Марины,– неужели я в таком позорном виде предстала перед тобой? Если, из-за моего атеизма, я не могу рассчитывать на спасение, то хотя бы на помилование»…

В распахнутое в август окно отчётливо просматривался силуэт городской ратуши с поникшим на древке флагом и неподвижными стрелками, застывшими, как показалось Марине, в минуте молчания перед страшной бездной, куда швырнул её неумолимый разврат.

Плыть по течению приятней, чем противоборствовать ему. Безвольную, смирившуюся Марину прибило, наконец, к берегу, мечтать о котором казалось ей непозволительной смелостью. Попытка осознать, что испытывает в сей вожделенный миг, привело лишь к путанице. Искомые тонкости смазывались, отчасти из-за обилия впечатлений, отчасти из-за волнения, вполне объяснимого: происходящее с нами впервые представляется невозможным, тогда как всё последующее — недостаточным. Встреча с незнакомым телом — езда в незнаемое. Оно, как неизвестная страна, где каждая новость любопытна, а подробность — интересна.
Но не всякая радость в радость. Несопоставимость возможностей ведущего и ведомой такова, что даже робкая попытка слабейшей стороны согласовать свои возможности с навязанными ей желаниями, обречена на бесславье. В чём в полной мере довелось испытать Марине. Мечтавшая о слиянии не только тел, но и сердец, с горечью осознала, что послужила лишь техническим исполнителем на пиршестве у чужой похоти. Нелегко давшаяся правда отрезвила её. Понимая, что ничего изменить не сможет, попыталась измениться сама, но и эта иллюзия быстро растаяла. Вместо сладостного и долгого, поражение оказалось, до неприличия, вульгарным и, до смешного, коротким.

О том, что партнёр ею насытился, Марина догадалась по ослабевшей хватке его рук и потухшему взгляду. Так гаснет в тёмном подвале спичка, едва осветив мрачные своды. Но более всего разочаровал Марину не столько неизбежный финал, сколько странно-непредсказуемое поведение «совратителя», так и не снизошедшего хотя бы до формального общения с нею. Поматрасил — и бросил. А ведь, казалось бы, что стоило этому типу раскошелится на комплимент, пускай не искренний, но своевременный.

Она одевалась не спеша, как бы оставляя мужской догадливости возможность проявиться хотя бы с опозданием. Но зажатый в тиски отработанного автоматизма, «тип» отреагировал, судя по всему, с привычной, в подобных ситуациях, последовательностью: в виде объёмистой, как показалось Марине, пачки денег, опять же в полном молчании, то ли положенной, то ли уроненной им на пол. Ошеломлённая хамством и щедростью, Марина с достойным похвалы изяществом преодолела возникшую неловкость, восприняв происшествие, как нечто само собой разумеющееся и потому не стала отказываться от случайного дара, скрыв тем самым настоящую причину той лёгкости, с которой уступила зову плоти. Не растолковывать же утонувшему в самодовольстве самцу, что неловкость вызвана обычным для возвышенных натур несовпадением мечты и действительности. Уж лучше выглядеть в его глазах проституткой, чем дурой.

Ни торопиться на службу, ни возвращаться прежде времени домой не имело смысла. Но и бесцельно бродить по улицам, словно ошалевшим от непредсказуемой даже для лета жары, ей тоже не улыбалось. Марина забрела в пустующее кафе в надежде перевести дух, но молчание кондиционера не обещало спасительной прохлады. Поневоле внимание её привлёк единственный посетитель: расположившийся в дальнем углу симпатичный морячок, напоминающий сложением афишную тумбу, устремивший на неё глаза, полные печали и надежды. Похоже было, что увольнительная подходила к концу, не сулящему радостных воспоминаний. В ожидании заказа, Марина разглядывала его незаметно, как из засады, понимая, что и он занят тем же. Доказательство чему не замедлил предъявить. Прикинув, видимо, что церемонии излишни, а может и надеясь не упустить случайно подвернувшийся шанс, морячок, прихватив недопитую чашку кофе, перебазировался за её столик, не испросив на то позволения. Марина растолковала его поведение двояко: на флоте не занимаются эстетическим воспитанием молодёжи, но не исключала и того, что позорное клеймо, оставленное супружеской изменой, столь явственно отпечаталось на её челе, что желающие полакомиться могут не стесняться в выражении своих намерений.

С развязностью будущего флибустьера, берущего на абордаж беззащитные судёнышки, морячок попытался овладеть пока не ею, а её вниманием. И ему, осознала Марина, наверняка удалось бы и то и другое, окажись менее расторопным владелец «вольво». Ничего не подозревающий морячок, смущенно улыбаясь, выпалил, видимо заранее подготовленную и не однажды использованную фразу:
– Гляжу и думаю, чей это одинокий парус белеет? А ведь два паруса — флотилия. Поплывём вместе?
– Куда-а, миленький?
– Открывать Америку или что-нибудь ещё.
– Что-нибудь ещё мы действительно могли бы открыть,– рассмеялась она.– Но ты, мальчик, поплывёшь в свою Америку один, потому что свою я уже открыла и называется она остров Невезения.
– Слыхал о таком в океане, – упорствовал морячок.– И как вам там показалось?
– Не самое худшее место на земле.
– И все-таки, чем?
– Тем, что даёшь, когда просят, и берешь, когда дают.
– Давать дело нехитрое. А вот брать… Как часто вам это удавалось?
– Так часто, как мне этого хотелось, – Марина строго поглядела в лицо наглецу.– Например, сегодня.– И, приоткрыв сумочку, наклонила так, чтобы морскому волку удобно было оценить содержимое. Ничуть не преуменьшая опасность такого хвастовства, Марина, тем не менее, не смогла удержаться, дабы поубавить молодой спеси. И произвела ожидаемое впечатление.

Присвистнув от восхищения, морячок отклонился на спинку стула. Заметно было, как сходит с него волна напускного воодушевления.
– Выходит, и на суше бывают сильные штормы, иначе, откуда такое щедрое вознаграждение? А, может, за особые услуги? О таких я наслышан, но сам не встречал. Хотя у нас есть механик, так он…
– Успокойся, мальчик, я не нашла вознаграждение щедрым. Да и услуга пустяковая. Так, лёгкий флирт.
Борис Иоселевич

ПЕРСИДСКИЕ МОТИВЫ
СПОРЩИКИ
«Исса, послушай-ка, Исса,
Где взял ты мой мешок овса»?
«Там, где я брал, его уж нет», –
Иссы последовал ответ.
При этом, вытащив топор,
Он прекратил ненужный спор.
Спросить мы вправе у истца,
Чем досадил ему Исса?

ПОДЛЕЦ И ГЛУПЕЦ
Украли у дехканина козла…
Народ колол несчастному глаза:
«Куда же ты глядел и где ты был,
Когда вор со двора козла сводил»?
« Играл я в нарды с неким простаком —
Как раз проигрывал он мне свой дом».
«И что же ты свой выигрыш не взял»?
«Услышал, как козёл мой закричал.
Я кинулся на горький зов его,
А проигравший взял моё вино,
Папаху, саблю, горсть монет и плов,
Жену, верблюда, пять коров, шатёр…
И на Коран ладонь свою простёр —
Видать был грамотей треклятый вор.
Видать учился для того писать,
Чтоб подлость мог свою изощрять».
«И что ж такого написал подлец»?
«Другой раз в нарды не играй, глупец»!

«БРАТЬЯ»
Стучит в окно усталая душа:
«Чего тебе»?– кричу сквозь сумрак я.
В ответ — молчание. Я повторил вопрос.
«Прости, начальник, кто-то произнёс…–
Не ты мне нужен, а твоя жена:
Люблю её, хоть ноша тяжела.
Нет в мире женщины, сравнимой с ней —
Другие хороши, но меньше в них затей.
Да что я говорю — тебе, который сам
Полгода целых ею обладал.
Поэтому, как братья, ты и я,
Твоя жена — она же и моя.
И если я женюсь, хоть сам не верю в то,
В моё ты тоже постучи окно.
Борис Иоселевич

БАС ПРОФУНДО
Как и в дни большого футбола, «лишними билетиками» интересовались за несколько кварталов, но не от стадиона, а от филармонии. Профсоюзный активист и страстный футбольный болельщик Игнат Кожемякин, протискиваясь сквозь толпу перед филармоническим подъездом, мучился сознанием, что зажатый в кулаке билет мог, при других обстоятельствах, принести дивиденды, сопоставимые с самым шумным футбольным событием.

Злосчастный билет достался Игнату не просто по дешёвке — задаром. Его забота по профсоюзной линии состояла в распространении билетов на спортивные мероприятия, что исполнялось им с огромным удовольствием и ответственностью. И вот несколько дней назад, получив билеты на матч местной команды «Жаворонки», принимавшую лидера сезона команду «Молодые львы», в одной из пачек обнаружился билет в филармонию.

Каким образом гадкий филармонический утёнок затесался в престижную команду футбольных грандов, Кожемякину установить не удалось. В спорткомитете, когда он сообщил о своей находке, на него поглядели недоумённо, а главбух Елизавета Яковлевна Мытищева даже с осуждением. В чём угодно её можно было заподозрить, но только не в таком неблаговидном занятии, как посещение филармонии.

И с Кожемякиным произошло то, что объяснимо лишь с точки зрения практической психологии, но никак не здравого смысла. Кожемякин билет не продал, хотя совершить выгодную сделку не составляло проблемы. Окажись билет никому ненужным, Игнат проявил бы массу старания и выдумки, но всучил бы кому-нибудь, пускай и за половинную цену. Но билет рвали из рук, готовы были отдать за него любые деньги, и в нашем персонаже, как сорная трава в поле, проросло любопытство увидеть самому, что за чудо-юдо, на которое народ ломится, как на футбольный матч. Пренебрегая дурными предчувствиями и поборов нерешительность, он пробился к главному входу и, на виду стонущих от зависти неудачников, предъявил на контроле билет-подкидыш.

Филармонический зал поразил его. Не размерами. С футбольным полем он не шёл ни в какое сравнение. Зато высокий потолок, замысловатая лепнина и яркие, как крымское солнце, люстры, впечатляли. «Эх,– вздохнул он, – такое бы освещение на наш стадион, можно было бы проводить матчи и ночью».

Найдя своё место в шестом ряду, Игнат умостился между сухонькой, как пергаментный свиток, старушенцией и девушкой с остролицым профилем. Старушенция, напялив на кончик носа пенсне, изучала какую-то бумажку, напоминающую футбольную программку, а девушка терпеливо скучала в ожидании таинственного действа. В свою очередь, Кожемякин тоже воззрился на сцену. Она была бы совершенно пуста, если бы не огромное, словно мамонт в зоологическом музее, пианино.

В этот момент на сцене появилась женщина в строгом, чёрном, до пола, платье и резким, как удар «сухой лист», голосом сообщила присутствующим, что у них в гостях /хорош «гость», ухмыльнулся Игнат, за такую-то сумму!/ выдающийся итальянский певец маэстро Робертини. В течение нескольких последующих минут она произносила в честь маэстро неумеренные и неуместные хвалы, и это в стране, где культ Пеле был ещё неостывшей злободневностью.

Наконец, под аккомпанемент хвалебных слов и нарастающих аплодисментов, появился виновник торжества. Большее разочарование Кожемякин испытал лишь в прошлом году, когда его любимые «Жаворонки» проиграли полуфинальный кубковый матч задрипанному «Старту». Хваленый маэстро оказался обыкновенным сучком. Представьте себе толстячка с нарумяненными щечками, коротенькими ручками, продетыми в кольца, как в перчатки, и коротенькими ножками в лакированных башмачках. Фрачок с висящими, как обноски, фалдами, делали его похожим на пингвина. Церемонно раскланявшись, и сцепив ладонями руки, он стал почему-то глядеть на Кожемякина, словно учуяв в нём врага.

Под шумок из-за кулис вынырнул ещё один «гость» и, усевшись перед пианино, изо всех сил ударил по клавишам. Пианино загудело, маэстро открыл рот, скорчив при этом потешную физиономию. На первых порах, происходящее, очевидно вследствие его новизны, воспринималось Кожемякиным вполне доброжелательно. Несколько раз он, вместе со всеми, похлопал маэстро, не сводящим с него взгляда, тем самым, как бы поощряя на продолжение действа. Но когда вслед за первой арией прозвучали ещё три, а певец, по всему, не собирался умолкать, энтузиазм Кожемякина, и без того робкий, как церковная свечечка, потух, а благожелательность переросла в раздражение. Игнат нервно заерзал и, не решаясь отвлекать явно увлечённую старушенцию, обратился к соседке, которая, как ему померещилось, тоже критически настроена к происходящему.
– Впечатление такое, – шепнул ей Кожемякин, – что этот коротышка никогда не закрывает рта.
– Но ведь концерт едва начался, – удивилась девушка.
– Значит, не скоро кончится, – глубоко вздохнул Кожемякин.
Соседка поглядела на него озабоченно.
– Вам не нравится его голос?
– Голос как голос, – пожал плечами Кожемякин. – Но скучно. Другое дело футбол: пасы, проходы по флангам, навесные передачи, удары головой.… Про забитые мячи уже не говорю.
Гость из Италии продолжал петь, не утруждая себя мнением зрителя. « На футболе, – сравнивал Кожемякин, – плохого игрока давно бы освистали, а этому аплодируют».
В антракте, который он для себя определил, как перерыв между таймами, Кожемякин пристроился в очередь за мороженым. Случайно или нет, но девушка оказалась рядом. Случайно или нет, она нашла нужным продолжить завязавшийся во время концерта разговор.
– А вам известно, – поинтересовалась она, – что маэстро Робертини является лучшим в мире басом профундо?
Кожемякину словечко «профундо» показалось знакомым. В конце концов, ничего удивительного в том, что в Италии тоже занимаются профсоюзной работой и означенный Робертини распространяет билеты на свои концерты, хотя, например, Марадоне вряд ли пришло бы в голову заниматься тем же самым на матчи со своим участием.
– К вашему сведению, я и сам профундо, – услышала онемевшая от удивления собеседница, – но веду себя скромно и не выскакиваю на сцену, чтобы рычать на людей повинных только в том, что неосмотрительно тратят деньги не на то, на что следует.
Очередь, позабыв о мороженом, стала прислушиваться к разговору, явно получая удовольствие от пребывания в центре культурной полемики.
– Ты, парень, совсем оборзел, – пренебрежительно произнесла девушка, – не знаю, какой ты футболист, а певец он хороший.
– Таких «хороших» надо продавать не за наличные, а в долг. Когда я служил в армии, у нас за полковую футбольную команду играл левым крайним некто Лёша Куманьков. После спился, иначе бы непременно стал звездой. Так вот, когда выпьет, сразу начинал петь. За одного такого Лёшу не взял бы и десяток ваших маэстров.
Очередь сбилась, зашумела, сосредоточив внимание на Кожемякине. Возбуждение нарастало крещендо. Кожемякин даже вообразил, что оскорблённые поклонники итальянца склонны к рукоприкладству. Выяснилось однако, что и они против маэстро. Просто Кожемякин высказал то, в чём, подверженная моде публика, боялась признаться себе самой. А именно, что этот самый Робертини никакой не певец, а самозванец проросший на вольных заграничных хлебах. И, скорее всего, даже не итальянец… А сами знаете кто. Нынешним бизнесменам обмануть простой народ раз плюнуть. Поёт, будто воробей на крыше, а дерут, как за соловья в лесу. Дожили до самого низкого культурного уровня в мире. Скоро не сможем отличить порнофильм от партитуры.
Накричавшись, толпа, не дождавшись второго отделения, повалила к выходу. Через некоторое время зал и фойе опустели. Сообразив, что концерт сорван, Кожемякин последовал за всеми. На улице его окликнули. Снова возникло ощущение опасности, но узнав в одном из двух приближающихся к нему мужчин маэстро Робертини, постарался взять себя в руки. К тому были все основания: певец выглядел подавленным, словно вратарь, упустивший по своей вине мяч. Второй мужчина, бренчавший на рояле, был, как оказалось, и переводчиком.
Неужели вам не понравился мой концерт?– поинтересовался маэстро.– За двадцать лет непрерывных гастролей меня впервые бойкотируют зрители, и к тому же столь откровенно. Мне важно понять причину.
И понимать нечего, – бойко ответил Кожемякин. – Вы не в форме.
– Не в форме? – оглядел себя маэстро. – В каком смысле?
– У вас ослаблена реакция. Нет чувства мяча. А потому о точности паса и нацеленности на ворота и говорить не приходится. Короче, забрались не в свои сани. А что профундо, только усугубляет вашу вину. Я тоже тружусь на профсоюзной ниве, но не позволяю себе выбегать на поле и требовать, чтобы меня взяли в сборную страны.
– Но сцена…– попытался оспорить маэстро столь суровый приговор.
– А что сцена? Такое же футбольное поле, как и вся наша жизнь. Одни представляют, другие — наблюдают. Но все / слышите, все!/ обязаны честно делать своё дело. Иначе получится, как с вашим сегодняшним концертом.
И преисполненный сознанием выполненного долга, Кожемякин покинул ошеломлённого певца, счастливый и гордый, как если бы его любимые «Жаворонки» стали обладателями кубка.
Борис Иоселевич

ФЕДЬКИНА БЛАЖЬ
/эротика 1950 года/

Вслушайтесь в названия окружающей
вас местности, в них трагедии нашего века.
Бальзак


В нескольких километрах от села Бархановки речка Рузя скатывается с невысокого обрыва и уже в падении разделяется на два рукава, обегающих Рузю с севера и юга. А дальше, за селом, они снова сливаются в один поток, бойко спешащий к дальнему морю. Впрочем, это только моё предположение, ибо ещё никто не проследил путь Рузи к её конечной точке.

Место между рукавами в забытые времена числилось в поливных гектарах, но по недосмотру или равнодушию властей постепенно заболотилось, а после того, как утонул здесь Федька Курбасов, получило название Федькиной Блажи. Случай этот давний, почти забытый, и только название, перешедшее из людских уст в официальные справочники и на карту области, нет-нет да и подымет горький осадок в душах моих земляков, наслышанных о том или бывших тому свидетелями.

Федька был рослый, ладный парень с каштановыми вихрами и плечами, как у спортсмена гиревика, что в послевоенные годы было большой редкостью среди истощенных войной мужиков. И потому Федька был нарасхват, не ведая ни удержу, ни отказа в своей холостяцкой вольнице. Бывало, поглядит на молодуху сухими, как тёртый горох, глазами, и та стремится на зов, забыв обо всем на свете и всего прежде о приличиях…

Мужики пожиже чувствовали себя неспокойными к Федькиным успехам, хотя, строго говоря, им тоже не на что было жаловаться. Но понимали они, что спрос на них, как на баранину: потому и в цене, что нехватка в обиходе. А вокруг Федьки вилась любовь, и бабы слетались на неё, точно пчёлы на дымящиеся соты. Постепенно мужики свыклись — а свычка, что ни говори, замена счастью, — и сделались большими охотниками до Федькиных баек об его личной жизни.

Трудились мужики, в основном, на довоенных тракторах, напоминающих допотопных ящеров, изрыгающих немыслимое количество смрада и гари. Одноногий Степан Кривошей, бывший танкист, а ныне колхозный водовоз, утверждал, что именно из таких ящеров пытались изготовлять танки, но самим трактористам это не служило ни в гордость, ни в утешение. Единственной их отрадой были моменты отдыха, когда от крепкого солнца становилось невмоготу, они сбивались в кучу под чахлым деревцем, вытаскивали из потайного местечка заранее припрятанную бутылку «картофельного коньячка» — самогона и давай Федьку поджучивать: расскажи да расскажи, как любовь любовью метят. Через эти-то задушевные беседы пристрастился помаленьку Федька к выпивке, и бабы, по нём сохшие, тут же смекнули, чем можно его приворожить. Теперь он уходил от них не так, как прежде, сытый и приятно усталый, а пьяный до такого состояния, что не смог бы переступить на дороге через щепку.

Пить в нашем селе / да только ли в нашем?/ любили и умели. И то сказать, при денежной мизерности того незабываемого времени, самогон был самой ходовой монетой. Бутылкой можно было оплатить любой заказ: сапоги ли сточать у деда Клима, семена ли огородные раздобыть у колхозного кладовщика, дровишек из лесу приволочь, Федьку ли поманить…

Но тут вздумалось судьбе подшутить над Федькой: влюбила его. У Марии Глуховой, вдовой солдатки, дочка подросла, Устинья. Сразу, после войны, сошлось ей годков четырнадцать и, кроме глазёнок, глядеть было не на что: от недоедания высохла, словно расчленённая веточка. А три весны спустя, когда скинула с себя серенькое школьное платьице, все ахнули: такая выдалась красавица. Станом — камышинка, грудь — упругая, лицо — строгое и спокойное, а лёгкая россыпь веснушек придавало ему ту очаровательную наивность, до которой бессознательно падки хорошо подгулявшие мужики. Вот и Федьку разобрало: подавай ему Устинью для любви и счастья. Бывших своих подружек забросил и маялся у покосившейся вдовьей хатки, как одинокий журавль.

А предмет его неудержимой страсти и глядеть-то на него не желает. «Вы, Фёдор Кузьмич, – сказала однажды, – не на те ворота замок вешаете». И ни слова с той поры, будто убивался за нею не первый в округе красавец, а огородное пугало. Что станешь делать с упрямицей? Федька не сдаётся, так и сяк девку улещивает и родительницу её Марию Глухову обхаживает, да вот только результат его усилий самый ничтожный. А между тем, смех по селу крадётся, — молва неудаче Федькиной радуется.

Запил наш Федька пуще прежнего. Такого страшного опьянения сельчанам прежде видеть не доводилось. Неделями парень не просыхал. Не будь он классным трактористом, говеть ему по строгости тех лет в местах, где чёрт дьяволу не кланяется. Одно и спасало, между запоями столь же остервенело вкалывал. А тут как раз слушок прошуршал, будто Устинья замуж собирается. Дескать парень из дальнего села посватался и получил согласие. Всех интересовало, дошла ли новость до Федьки? С некоторых пор он ни с кем не общался, кроме трактора. Но по всему дошла, так как жених, сразу по приезде, был кем-то избит и спешно увезён на колхозной телеге в районную больницу.

Устинья, как и положено невесте, проведывала суженого. Целую неделю с матерью на ферме от зорьки до чёрных сумерек, а по воскресениям — в больницу, что без малого полтора десятка километров, если мерять в оба конца. Дорога туда вела мимо болота, и днём место неуверенное, а к ночи вообще становилось похожим на тайник с разбойничьими сокровищами. А тут ещё Федька выползет из кромешной тьмы на своём тракторе, поставит поперёк стежки, включит до упора фары, похожие на совиные гляделки, и ждёт. Оттого, что фары высвечивали часть тёмного пространства, делалось особенно боязко: образовавшиеся тени устраивали немыслимый хоровод и не разобраться в поспехе, где безобидная игра света, а где души умерших ищут виновников своей погибели. Всякий раз, собираясь в дорогу, Устинья обмирала от страха, переполняясь к Федьке тем большим презрением, чем неистовей он проказил.

И вот случилось. Подстерёг её Федька и говорит:

– Послушай, Устя, чего бы это нам с тобой не потолковать на чистоту, как мужик с мужиком?
– Не стану, – отвечает Устинья, – ни как мужик с мужиком, ни как баба с бабой. Ты не человек, а волк. Тебе как раз самое место на этом болоте. Тебя, может, и комары не кусают, за своего признают. Могла бы я за злодейство упечь тебя в тюрьму, да толку что: волк, известно, от дрессировки страшней звереет. Иди своей дорогой, не шныряй на моём пути. Полюбить можно живую душу, а ты пьяница и нелюдь.

Сказавши такое, вознамерилась Устинья в дальнейший путь, да Федька мешает. Двигает трактор то вперёд, то назад, в зависимости от того, с какой стороны Устинья пытается его обойти. И, без того будучи на взводе, сильнее распаляется.

– Я люблю тебя, дура! – кричит. – Соображаешь, люблю! Другая бы ошалела от счастья, а она выкаблучивается. Погодь, погодь, домучишь меня до точки, я петушка твоего недожаренного с потрохами слопаю.

А трактор всё двигает и двигает. Можете представить картину: ночь, болото, рёв двигателя, дым и вонь от солярки. Тут и в здравом уме одуреть недолго, а уж по пьяни дурью маяться всё одно, что с судьбой лаяться. Вознесла Федьку глупость до небес и расчётливо ждёт момента, чтобы швырнуть вниз. Даже ей такая ноша оказалась не под силу. А Федька в экстазе своём ничего этого не замечает и лезет на рожон, как солдат на штык.

– Вот что, уважаемая Устинья Петровна, – орёт Федька, слегка приглушив мотор, чтобы слышать самого себя, – либо соглашайся на мою любовь окончательно и бесповоротно, либо порешу напрасную свою жизнь в этом болоте.
– Туда тебе и дорожка! – распаляясь не меньше, в тон ему ответствует Устинья. – Гляди, не передумай!

Нажал Федька на газ и пополз в темную сырость. Устинья вмиг пришла в чувство, опомнилась, встормошилась: «Федька… Феде-е-нька-а! Любимый мой, единственный! Это что ты, парень, надумал. Ворочайся, слышишь! Давай потолкуем по человечески»… Сбежалось на крики Устиньи село, да всё одно ждать пришлось до утра. Засветло пригнали два студебеккера из ближней воинской части и вытащили трактор без Федьки, навсегда исчезнувшего в пучине, но обозначившего место своим именем.

Странно подчас складывается человеческая жизнь. Ничем, вроде, не одарила ни себя, ни людей, а, поди же, удержалась в памяти то ли уроком, то ли укором их совести.
Борис Иоселевич

ТЕЛО
ТЕЛО было шикарное, щедро просматриваемое со всех сторон, и на него, как на маяк, шли корабли дальнего и каботажного плавания, а, случалось, и целые флотилии.
Капитаны разных рангов наносили ТЕЛУ визиты вежливости, после чего к нему допускался младший командный состав и те из матросов, кто отлично проявил себя в боевой и политической подготовке.
Зато дискриминированная и, следовательно, большая часть плавсостава, не желая мириться с подобной, по их мнению, несправедливостью, затаила обиду, стараясь, по мере сил и возможностей, нарушать запрет, не брезгуя ни шантажом, ни подкупом своих командиров. Перемеживая, таким образом, угрозу кнута с обещанием пряника, отстранённые выговорили себе право доступа к ТЕЛУ в неурочное время, когда официально считалось, что ТЕЛО отдыхает от трудов праведных и может располагать собой по собственному усмотрению.
Тогда и происходило то, что на языке греческих осин именуется оргией, а на юридическом сленге наших берёзовых веников — развратными действиями, подпадающими под статью Уголовного кодекса. А судить было за что, ибо не ведающая удержу матросня вела себя так, будто ей по цымбалам этот самый кодекс. ТЕЛО же, извиваясь в ТЕЛОдвижениях, сводило с ума и побуждало к противоправным действиям самых строгих моралистов, честные намерения которых оказались бессильными перед силой не зависящих от них обстоятельств.
– Как же так,– вопрошали они, воздев затуманенные грязными мыслями свои чистые очи к небу,– как же так, господа адмиралы, контр-адмиралы и прочие контрики, мы усердствуем до изнеможения в ревущих сороковых, а отрицательные наши коллеги в это время позорно пьянствуют в кубриках, и в «наказание», которому можно только позавидовать, им достаётся в полное распоряжение ТЕЛО, тогда как мы вынуждены довольствоваться экскурсионным обслуживанием.
На всех не угодишь и за каждым не поспеть. И вот жёны, уверенные, что их мужья самоотверженно борются со стихией на просторах мирового океана, неожиданно получают сведения очень похожие на правду, после чего начинают преследовать ТЕЛО, натравливая на него пограничные катера и даже акул.
И ТЕЛО исчезло.
Думали навсегда. Но однажды эскадренный миноносец «Беспалый», возвращаясь с боевого дежурства, напоролся на ТЕЛО и с двумя глубокими пробоинами был срочно этапирован в сухой док для стационарного лечения. После случившегося суеверные моряки стали обходить ТЕЛО стороной, как Бермудский треугольник, разве что какой-нибудь прыткий брандыхлыст или отпетый шаромыга, да и то перед досрочным списанием на берег, отважиться в безумии на непредвиденное. Но ТЕЛУ, привыкшему к паблисити и поклонению, этого показалось недостаточно, и оно постепенно увяло, как увядает всё, что, в той или иной мере, остаётся невостребованным.
Борис Иоселевич

НЕВЕРОЯТНЫЕ ЛЮБОВНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ БАРОНА МЮНХАУЗЕНА,
РАССКАЗАННЫЕ ИМ САМИМ ВО ВРЕМЯ ПИРУШКИ В ОТЕЛЕ «Принц Савойский»

Моя страсть к противоположному полу проявилась необычно рано, что вам, мои дорогие слушатели, может показаться удивительным. В годовалом возрасте, когда ребенок едва удерживает равновесие на непослушных ножках, я совершил, и не безуспешно, нечто такое, что получается не у каждого взрослого, со служанкой, взятой родителями из деревни для присмотра за мной.
Гретхен, так звали служанку, была, как и все деревенские в наших краях, с известной долей придури, зато пышнотела и пышногруда – обстоятельство, глазах её ухажера Франца, с лихвой окупающее все прочие недостатки. Этот бравый малый в скрипучих сапогах и с такими густыми усами, что в их дебрях могли без труда укрыться несколько влюбленных парочек, служил у нас в имении то ли трубочистом, то ли конюхом, – за давностью лет не припомню, а врать не в моих правилах, – и Гретхен использовала любую возможность, под предлогом прогулки со мной, улизнуть из дома, ибо настоящей её целью была укромная рощица, где в полной боевой готовности ее дожидался усатый хахаль.
Пока они занимались любовью, я мирно посапывал в своей колыбельке и понадобилось немало времени, прежде чем из бесстрастного наблюдателя превратился в заинтресованного зрителя с нетерпением дожидающегося очередной прогулки. А возникающие к тому препятствия сметал неистовым ревом. Так я оказался в негласном сговоре с Гретхен, совместными усилиями отстаивая общие интересы: она – в надежде оказаться в сладострастных объятиях, я - насладиться греховным зрелищем.
Последствия сего не замедлили сказаться. Однажды вечером, когда ничего не подозревающая служанка собирала меня ко сну, я обхватил её могучую талию своими детскими, но отнюдь не слабыми ручонками, втащил в кроватку и повторил все, что проделывал с нею в моем присутствии неутомимый Франц. Дуреха долго не могла понять, что произошло, но у неё хватило сообразительности не кричать, дабы самой не оказаться виноватой. С тех пор она охотно делила себя между мной и усачом, пока однажды не была поймана подозрительной матушкой за горячие ноги прямёхонько в постели отца.
С изгнанием Гретхен я остался один на один с проблемой пола, решить которую мне предстояло в меру сил, способностей и возможностей. Как я управился с этой нелегкой задачей можно судить по тому, что мои любовные похождения наделали много шума, и те, кто не поленится перелистать подшивки европейских газет времен моей молодости, легко смогут в том удостовериться, подчерпнув в прочитанном немало для себя любопытного и поучительного.
Надо ли удивляться, что любовные истории, в которых я был замешан, плавно перетекали одна в другую, так что порой я не мог сообразить, началась ли новая или всё еще продолжается старая. Особенно забавный случай произошел, когда я служил в русской армии. Наш гусарский полк был размещен на зимние квартиры в степном забытом Богом, но не женщинами, городке, в десяти сутках конного перехода от Петербурга, столицы ихнего государства. Для тамошних дам и барышень наше появление сделалось событием воистину из ряда вон выходящим. Уже при вступлении в городок мы были завалены цветами больше, чем снегом – удовольствие для северян весьма и весьма дорогостоящее. Едва гусар появлялся на улице, как его тут же окружал рой поклонниц, и несчастный становился жертвой безудержных страстей, до времени усмиренных, но дождавшихся наконец повода вырваться наружу.
Женщины гроздьями висели на наших плечах и стащить их оттуда могли лишь поклонницы понастырнее. А ведь репутация гусар далеко не столь безупречна, как у какого-нибудь цивильного превосходительства. Да и здравый смысл, если бы к нему пожелали прислушаться, легко подсказывал, что гусары народ неверный: сегодня они здесь, завтра – далече, сегодня трезвые, завтра – пропьют или проиграют саблю и лошадь, сегодня ещё живые, завтра – полковой священник справит по ним панихиду. С таким же успехом можно внушать кошке, что мыши вредят её пищеварению.
Как это повсеместно принято в России, по случаю прибытия гусар в доме городского головы в честь командира полка и офицеров был дан бал, женскому роскошеству которого могли бы позавидовать лучшие европейские столицы. Некоторые дамы были до такой степени обнажены, что могло показаться, будто наряды им заменяет блеск свечей. Надо ли удивляться тому, что мужчины из гражданского сословия страшно ревнивы к предпочтению, какое дамы оказывают военным, и нет таких каверз и пакостей, коих ни учинили бы чиновничьи сюртуки своим заклятым «друзьям».
Не обошлось без их коварства и на сей раз. Не имея возможности отвратить своих легкомысленных подруг от пагубного воздействия гусарских чар, наши соперники сговорились напоить гусар допьяна, для вящей убедительности подмешав в шампанское снотворное. Обыкновенно гусары напиваются до полного бесчувствия… своих собутыльников, однако на сей раз пяти-шести бокалов хватило, чтобы славные рубаки полегли вповалку посреди бальной залы, весьма напоминающей поле битвы после поражении одной из сражающихся армий. Только я каким-то чудом сумел устоять и даже не утратить присущего мне задора, поскольку для моего организма несколько лишних бокалов хотя бы и с ядом, столь же безопасны, как леденец для младенца.
Но самое удивительное зрелище являл вид торжествующих заговорщиков и отчаявшихся женщин. Прелестницы обливались горючими слезами, ибо рухнули их надежды и намерения, связанные с гусарами. На кавалеров, пытавшихся их образумить, они обрушили град ругательств, столь необычных в нежных устах, что зловредные отравители совершенно опешили, позволив вытолкать себя взашей, после чего взоры прекрасных сирен обратились на меня как единственного их спасителя.
Эта безыскусная немая мольба была столь красноречива, что не оставила бы равнодушным и евнуха, коим я не был да и не мог быть при любом раскладе. Посему первым моим намерением было смягчить их горе, взяв на вооружение девиз какого-то русского военноначальника: сам погибай, но товарищей выручай. Вторым – броситься в гущу событий, как это уже сделал однажды при взятии турецкой фортеции Измаил. Но тогда рядом со мной были друзья и соратники, тогда как сейчас оставался брошенным ими на произвол судьбы.
Но мог ли я оказаться полезен всем? Согласно военной доктрине, которой не перестаю придерживаться и в мирное время, и один в поле воин. Но ведь мне противостояло не менее батальона женщин, притом, что каждая способна была дать фору сразу нескольким моим немецким соотечественницам, тоже не замеченным в особых добродетелях. О француженках и англичанках нет и речи, ибо то немногое, на что их хватает, не сравнимо с доблестями обитательниц затерянных в снегах русских селений.
Так что на первых порах возможность удовлетворить всех казалась неосуществимой. В поисках выхода я велел нетерпеливому женскому воинству рассредоточиться в одну шеренгу, а когда худо-бедно требование было исполнено, объявил, что самым молодым и самым старым придется отправиться по домам, поскольку, хотя и по разным причинам, предпочитаю с ними не связываться. И что бы вы думали: ни одна не пожелала признать себя ни слишком молодой, ни слишком старой. Видя, что спорить бесполезно, я объявил, что берусь удовлетворить каждую десятую. Раздирающие душу вопли были мне ответом. Конфликт грозил вылиться в неповиновение властям, чего я, не будучи подданным Российской империи, не мог допустить из соображений Высокой политики, а посему не видел иного выхода, как отдать свою, отнюдь не безгрешную, но все еще представляющую для меня определенную ценность, плоть на заклание. В конце концов гусарскому сердцу одинаково доступны и жалость, и такое, в ту пору не совсем еще отжившее понятие, как офицерская честь.
Женщины бережно усадили меня в кресло в стиле ампир, и пока одни, задрав кринолины, взбирались ко мне на колени, другие, дожидаясь очереди, не без приятности проводили время в наблюдениях. Все шло превосходно, но примерно на пятом десятке я почувствовал утомление, переходящее в апатию. И хотя милые дамы не забывали подкармливать меня загодя припасенными деликатесами собственного производства, о том, чтобы дать мне роздых, не желали слышать. «Нас много,– беспокоились они,– и неизвестно, когда дойдет очередь последней».
Ко всему прочему, я заподозрил неладное и, приглядевшись, сообразил, что некоторые, особенно ловкие из моих клиенток, используют меня по нескольку раз, как впоследствии выяснилось, покупая места в очереди за немалые суммы. И хотя уличать их в обмане не доставляло мне удовольствия, был принужден к тому в интересах справедливости, общественного порядка и собственного здоровья, чем вызвал панику среди провинившихся и гнев пострадавших.
Между тем, моя мысль настойчиво изыскивала радикальные средства выхода из критической ситуации, и трудно сказать, до чего бы я додумался, не явись мне на подмогу само Провидение. Поскольку с момента усыпления гусар прошла целая ночь, они стали понемногу выходить из состояния летаргии, и тут же устремлялись мне на выручку. Удостоверившись, что женщины находятся в надежных руках однополчан и более в моих услугах не нуждаются, никем не замеченный я отправился на квартиру, отведенную мне для постоя, и, едва войдя, рухнул обессиленный на руки денщика, коим и был уложен в постель. Очнувшись спустя сутки, я обнаружил рядом собой очаровательную головку, глядящую на меня с такой мольбой, как если бы решался вопрос жизни и смерти, а не обычного в гусарской практике гуманитарного акта. Красота и грация незнакомки мгновенно вернули мне силы, казалось бы основательно подорванные.
– Вы кто? – спросил я.
– Та, чья очередь так и не наступила,– последовал ответ.
А потому, когда принесший обед денщик неосторожно нарушил наше уединение, я запустил в него панталонами моей визави, едва не нанеся сгоряча тяжелой производственной травмы. За что и был вознагражден прелестницей поцелуем и прочими радостями, распространяться о коих поостерегусь, опасаясь, что очаровательница ещё жива и, с присущей женщинам непоследовательностью, востребует материального возмещения за моральный урон.
Я не утверждаю,что все легкомысленные дамочки с возрастом превращаются в ханжей, но все, без исключения, ханжи в молодости были весьма и весьма легкомысленны. Но об этом и многом другом, потолкуем, если тому представится случай, на будущей пирушке.
Записал Борис Иоселевич




















,

АФОРИЗМЫ ПОЛИТИЧЕСКОЙ МУДРОСТИ
« Что бы ни утверждал политик, единственное, на что он способен, повторять избитые истины. Иное дело философ. Его красноречие зиждется на полной уверенности в том, что его все равно не поймут». Это высказывание принадлежит американскому президенту Аврааму Линкольну. Другой президент – французский – Пуанкаре с ним не согласен: « Они, батенька мой, врут все, но философы более искусно». Можно признать правоту обоих, рассудив, что вкусы, взгляды, традиции разных эпох непримиримы и спокойно продолжить публикацию мнений о политике и политиках, доверившись людям, чья репутация ниже их компетентности, что придает особую значимость каждому невысказанному ими слову и припрятанной за ним мысли.
…
Политика – темный лес, и желающий быть услышанным должен кричать громче других.
Мирабо, французский политтехнолог.
…
Говорить правду – удел неудачников. Я охотней поставлю на дохлую лошадь против скаковой, чем на правдолюбца, рискнувшего делать карьеру в политике.
Оскар Уайльд, аглицкий циник.
…
Лицемерие – это дань, которую политик платит своим сторонникам за то, что они благоразумно закрывают глаза на его недостатки.
Ларош Фуко, изобретатель политического маятника.
…
Согласно законам физики, бутерброд падает маслом вниз. Политические законы отвергают возможность такого падения в принципе: тот, кому повезло намазать хлеб маслом, никогда не выпустит его из рук.
Лорд Сэндвич, джентльмен.
…
Ханжество в политике – то же, что нож для хирурга. Вскрытие покажет, но ханжа и хирург легко докажут, что действовали из самых высоких побуждений.
Гиппократ, заведующий департаментом здравоохранения в Древней Греции.
…
Будь Карл Маркс и вправду евреем, в чем не устают попрекать его политические противники, он бы числился не автором « Капитала», а его владельцем.
Федор Кузькин, кандидат макроэкономических наук.
…
Дамы оттого так стремятся в политику, что потерю лица и чести общество не считает чем-то предосудительным, а потому именно политика – самое комфортное место для женщины без предрассудков.
Жорж Санд, феминистка.
…
Свобода подобна молодой жене: чем пристальней в нее вглядываешься, тем больше сожалеешь, что за нее боролся.
Приписывается Дон Жуану.
Борис Иоселевич

МОЙ ВЕРНИСАЖ-2

ТАЙНА ПРОСТЫХ ЧИСЕЛ

Бунякин написал портрет своей жены Фаины. Художник он был никакой, да и Фаина блистала не красотой, а вставной челюстью, но шустрый Бунякин сумел проникнуть в Салон, и посетители толпились возле с утра до вечера. Понять покупателей можно: Бунякин заломил за портрет несусветную цену, а сведений о себе не сообщил никаких, притом, что имя художника ценится подчас дороже самого шедевра.

Те, кто со стажем, помалкивали в кулак, выжидая развития событий, зато неофиты, бестолково суетясь, создавали ажиотаж, без которого торговля произведениями искусства смахивает на обыкновенную барахолку. Они-то и нашелестели, будто под фамилией Бунякин скрывается известный живописец Купоросов, гремевший на Западе, но у нас выставлявшийся неохотно и, к тому же, инкогнито.

Наступил черёд призадуматься и покупателям со стажем. Купоросов, понятно не Глазунов, но время коварно и ему ничего не стоит поменять их местами. Оставалось выяснить, насколько верно возникшее предположение. Попытка «расколоть» сотрудников Салона успеха не имела. Они отмалчивались или отговаривались незначительностями, как бы давая понять, что вся правда недоступна никому, но, судя по информационным вкраплениям, от них же исходящим, поневоле возникала уверенность, что если Бунякин не Купоросов, то Купоросов наверняка Бунякин. И как бы в подтверждение этой догадки, в Салоне объявилась некая пара, явно иностранного происхождения, и сотрудники, пошептавшись с ними, стали торопливо снимать произведение Бунякина со стены.

– Неужели продали? – ахнули посетители.
– А вы как думали? – вопросом на вопрос ответил, взмокший от напряжения, распорядитель.– На то они и иностранцы, что времени зря не теряют. Увезут художество в какой-нибудь свой Нью-Йорк, упрячут в частную коллекцию, а уж оттуда его не вытащить не только за наши тысячи, но и за ихние миллионы.
– Тогда погоди снимать! – рявкнул Битюгов.
– Простите, не понял? – это распорядитель.
– И понимать нечего. Оставь, кому говорят! В цивилизованной стране правом первого выбора должны пользоваться собственные налогоплательщики. А им скажи/кивок в иностранцев/, не снимается. Гвоздь проржавел или ещё чего. Я тем временем домой сбегаю за деньгами. Итак разворовали державу, дальше некуда. Так им и эту дуньку отдавай.
– Раньше надо было соображать, - опять распорядитель.
– Резонно, – согласился Битюгов.– Только колледжей мы не заканчивали, всё больше самотужки. Я, будем говорить, приобретаю картины под инфляцию. Иногда такой дрянью нагрузишься, что самому тошно делается. А, с другой стороны, может и не дрянь вовсе. Приходится, стало быть, рисковать, как и при всяком бизнесе. Так что погоди снимать. Я обернусь быстро и тебя при этом не забуду. А иностранцев гони. И без того скупили все наши богатства, так и на духовность замахнулись. Моя фамилия Битюгов. Будем знакомы.

Распорядитель задумчиво покачался на стремянке и, указывая на Битюгова, что-то пояснил иностранцам. Те ринулись к нему, простирая руки и непонятно лепеча. Недавняя радость на физиономиях сменилась откровенной досадой. Битюгов понял немногое, но то, что понял, лишь укрепило его во мнении, что гешефт, им слаженный, вполне удачен. Несколько часов спустя портрет женщины со вставной челюстью был у него дома. Насладившись самолично созерцанием покупки, Битюгов позволил и жене разделить с ним восторг.

– Ведьма! – лаконично определила жена. – И откуда только такие берутся?
– Из Салона! – гордо сообщил Битюгов.
– Ничего лучшего там не нашлось?

Битюгов не стал объяснять того, что и сам понимал смутно, и только коротко сообщил о победе над иностранцами, важной, помимо всего прочего, как прецедент, показывающий, что не за горами то время, когда мы превзойдём их и в политике, и в экономике. К сожалению, патриотизм Битюгова оказался совершенно чужд его жене. «Ей бы хотелось самой быть нарисованной»,– догадался Битюгов. И то, что желанию жены не суждено сбыться, придало коммерческой удаче Битюгова сладкий привкус эстетического превосходства, доступного лишь избранным.

АУКЦИОН

В наши хозрасчётные времена ценность художника исчисляется в звонкой монете. Разные там худсоветы, вернисажи, записи в книге отзывов и прочие художественные полезности только для того и пригодны, чтобы подмочить даже окаменевшую репутацию. Всё решает оптовое лицо — покупатель.

Кунтушев дольше других противился новым веяниям. Но какой надобен запас величия, чтобы устоять в противоборстве с общественным мнением, когда разлагающе действует пример коллег, явно склоняющихся компромиссу. На его увещевания и предостережения они стыдливо отводили глаза, отговариваясь бывшими в ходу, но употреблявшимся в противоположном смысле, фразами о служении народу.

– Художник обязан быть выше покупательской способности населения,– убеждал их Кунтушев, но так и не был услышан. И Кунтушев покорился. Покорился вынужденно, стреноженный мятежным вольномыслием прежде безучастной к его художественным проблемам супруги.
– Всю жизнь я честно пыталась верить в твой талант,– стонала она, нагнетая ссору,– но так и не увидела материальных свидетельств нашей с тобой творческой состоятельности.
– И ты, Мария, продалась мамоне,– вздохнул Кунтушев, неловко пряча за показной ироничностью тревожную неуверенность.
Неискушённая в исторических реминистенциях она окончательно обозлилась, лишив супруга способности к сопротивлению. Выбрав из груды созданных им творений, как ему показалось, самое достойное, Кунтушев отправился на аукцион, проводившийся в Картинной галерее.

Происходило это в эпоху первоначального художественного накопления в культурной политике, переходящих от социализма к капитализму духовно отсталых стран и народов. И хотя присутствующие на аукционе старательно изображали шапочное знакомство с основами цивилизации, даже нефизиономисту была яснее ясного их полная неискушенность и страх перед происходящим. На аукциониста, размахивающего хирургическим молотком и сияющего безукоризненной желтизной дёсен, глядели как на гуру, вещающем о чём-то таком, что не укладывалось в их понимание.

На первых порах ход аукциона не внушал Кунтушеву опасений. Несколько работ, достойных украшать собачьи будки, аукционист ловко всучил покупателям и те поволокли их к выходу с явным намерением сразу же сдать их в утиль. Доверие Кунтушева к аукционисту возросло, и когда подошла его очередь, почувствовал себя почти успокоенным. Зато зал, ошарашенный опытом первых неудач, явно насторожился. Многие поспешно перекладывали кошельки из ближних карманов пиджаков в дальние карманы брюк.

Между тем аукционист уже расхваливал картину Кунтушева.
– Перед вами полотно современного художника,– вещал он, обнажая челюсти, как рану, – яркого представителя поп-арта. Работает в манере ранних идеалистов, хотя, судя по результатам, скорее последний прагматик. На продажу выставлен его образец официального оптимизма под названием «Праздник механизации». Этот любопытный документ давно исчезнувшей эпохи мечтает приобрести музей бывших достижений бывшего народного хозяйства, но автор предпочитает, чтобы его шедевр попал в руки нескупого почитателя его творчества. Надеюсь, публика не откажет в невинной, в сущности, просьбе. Итак, перед вами испорченный маслом холст… Прошу прощения за оговорку, холст, как известно, маслом не испортишь. Зато исполненный маслом холст желающие могут приобрести за бессмысленно низкую начальную цену, всего какую-то сотню… Таковые имеются? Сто — раз! Сто — два! Сто…
– Сто двадцать! – не выдержал Кунтушев, вздёргивая над головой полученный при входе номер.
– Отличное начало!– осклабился аукционист.– Сто двадцать — раз! Сто двадцать — два! Сто двадцать…
– Чего они мешкают?– второпях соображал Кунтушев.– Очумели от счастья, что ли?– И, желая подхлестнуть страсти, снова выкрикнул:– Сто пятьдесят!
– Браво! – аукционист размахивал молотком, как шпагой.– Счастлив создатель, окруженный всеобщим поклонением. Сто пятьдесят — раз…
– Двести! – бесчинствовал Кунтушев, разгорячённый похвалой. Чтобы лучше видеть зал, он взобрался на стул, держась за номер, как за поручни.– Двести пятьдесят… Триста… Триста пятьдесят… Кто больше? Нет, чтобы безумству храбрых пропеть песню варяжского гостя, сидят, как пингвины, уткнувши в проспекты носы. Глупцы! Через сто лет локти кусать будете, а внуки вас проклянут и выроют из могил. Четыреста… Четыреста пятьдесят…

Что-то в поведении Кунтушева внушило аукционисту подозрение.
– Деньги у вас при себе?- прервав торги, полюбопытствовал он.
– Не ваше дело – отпарировал Кунтушев.
Сдерживаясь, чтобы не выпасть из рамок, предписанной ему служебной этики, аукционист пояснил:
– За купленное придётся платить.
– А что я у вас купил?
– Картину.
– Позвольте, картина моя.
– Станет вашей, когда заплатите.

Кунтушев, намеревавшийся продлить дискуссию, осёкся, увидев, что окружён разбойного вида служителями. «Платите, гражданин»,– посоветовали они.

– Не продал?– жена не то, чтобы удивилась, а восприняла как неизбежное появление мужа с картиной подмышкой. Её реакция заставила Кунтушева с особенной остротой почувствовать свою неудачу.

– Купил, – пояснил он.
– Сам у себя?– уставилась на него жена.
– Видала бы, что творилось. Рвали из рук. Хорошо ещё, что вовремя спохватился. Настоящие ценности принадлежат тем, кто их создаёт.

И, не вдаваясь в неочевидные подробности, приколотил картину к стене с таким расчётом, чтобы удобно просматривалась из любого угла комнаты.
АВТОРА!
Как совершенно точно установлено, Рембрандт вовсе не великий художник. Объявил мне об этом Битюков во время обеда в заводской столовой. Я едва не подавился шницелем.
– Врешь! – возмутился я.– Ты, Битюков прирождённый дезинформатор.
Битюков порылся в кармане и выудил оттуда газетную вырезку. На добротном английском в ней сообщалось, будто картина «Автопортрет с Саскией на коленях» не принадлежит обнаглевшему самозванцу. Для такой, в общем-то простой, вещи потребовалось два десятилетия чиновничьего усердия, специальные ассигнования и самая разнообразная техника, напоминающего арсеналы звёздных войн.

Прежде всего удалось установить, что Саския такая же Рембрандту жена, как, скажем, Битюкову или мне. И сидела она у него на коленях втайне от супруга, почтенного амстердамского коммерсанта, и мировой художественной общественности. Искусствоведов сбило с толку различие в подходе к так называемому адюльтеру в прошедшие и нынешние времена. Каких-нибудь триста лет назад развращённость нравов была столь велика, что нередко супружеские измены воспринимались, как нечто само собой разумеющееся. Потому и попадались современные исследователи в ловушку, что их воспитывали в духе высокой нравственности и уважения к семейным устоям. В наше время порядочная женщина не променяет колени мужа ни на какие другие, даже колени золотого осла. Но для того и существует широта исторического кругозора, чтобы чистота помыслов не приводила к искажению научных фактов.
Мы с Битюковым пришли к согласию, что никому нельзя верить на слово, особенно в искусстве. Кто может поручиться, что «Шотландская застольная», приписываемая Бетховену, не сочинена композитором Крутым? Впрочем, когда речь идёт только о духовных ценностях, с этим как-то миришься. А если о материальных? Не удивлюсь, если выяснится, что всё написанное де Садом, принадлежит компьютеру Сорокина. И если даже он сумеет доказать своё авторство, гонорары ему не вернуть.

После разговора с Битюковым горько сделалось у меня на душе. А причину никак не соображу. Разве что горечь во рту после, напоминающего пережаренную хлебную корку, шницеля. Зато авторство этого замечательного уродства устанавливается без всяких проблем.
Достаточно было узреть лоснящуюся от жира физиономию повара в глубине кухни.
Борис Иоселевич

МОЙ ВЕРНИСАЖ
ВЫСТАВКА /ретро/
Открылась персональная выставка художника Курзикова.
Событий в нашем городке мало, особенно зимой, когда всё запорошено снегом и скукой, но было бы поспешным только этим объяснять успех выставки. Вывести моих земляков из равновесия способно разве что чудо, вроде бракосочетания горящей, как вечный огонь, поп-звезды или сказочки о золотой рыбке в интерпретации бойкого акционерного общества с неограниченной безответственностью.
Случалось им впадать и в интеллектуальные судороги, но в виде исключения из правил. На моей памяти подобное произошло однажды, когда при рытье котлована под общественный туалет была обнаружена старинная грамота. Вещь вполне возможная, поскольку строительство велось с незапамятных времен. Но вскоре интерес к находке увял. Археологи установили, что таинственные письмена — ни что иное, как роман местного литератора Филькина, отвергнутый издательствами и выброшенный автором за ненадобностью.
И вдруг феномен Курзикова. Встречаясь, вместо приветствия, люди вопрошали друг друга:
– На выставке были?
– А вы?
– И мы.
Жена поддалась общему настроению и как-то перед сном предложила:
– А не сходить ли на выставку и нам?
– Зачем?
– Любопытно. О ней столько пересудов. Софочка Шраер была и третьи сутки в диком восторге. Особенно поразил её портрет жены сапожника. Софочка с ней знакома. В жизни, говорит, самая обыкновенная, а на портрете как живая.
– Софочке есть с чем сравнивать, а нам придётся верить художнику на слово. Кроме того, у нас нет опыта осмотров. Взбредёт кому-нибудь в голову поинтересоваться нашим мнением, а где его взять? А с отсутствующих какой спрос.
Доводы на жену подействовали, и она спокойно уснула. А меня всю ночь одолевали непривычные мысли о власти таланта над людскими душами. Сумел же никому неизвестный художник встряхнуть сонный, ко всему на свете безучастный, городок. Со временем картины Курзикова превратятся в национальное достояние и, будучи проданы за валюту, принесут немалую пользу стране. И тогда вечным укором моей совести останется копеечная предусмотрительность, из-за которой лишил себя и жену радости общения с настоящим искусством.
Утром в автобусе, по дороге на службу, случаю было угодно определить мне в попутчики диковинную личность, тоже, повидимому, художника, от зависти превратившегося в классического злопыхателя, уверенного в том, что поскольку лучшее достаётся не ему, значит, и не по назначению.
– Слыхали, что учудил этот ловкач Курзиков?– адресовался он ко мне, справедливо полагая, что наделавшее столько шороху имя не смогло пройти мимо моего внимания.– Запечатлел на холсте всех городских знаменитостей от проститутки до мэра. Собранные вместе они счастливо дополняют друг друга, и многие не устают удивляться, что не замечали этого прежде. Гармонию нарушила полемика вокруг изображения «крестного отца» и командира подразделения по борьбе с организованной преступностью. По мнению одних, они близкие родственники или, по меньшей мере, закадычные друзья, других — одно и то же лицо, воспользовавшееся тем, что не запрещено работать по совместительству. Если это путаница, то легко объяснимая: эти господа «не светятся» ни в прессе, ни на телевидении, а народ желает знать героев нашего времени не понаслышке. Со своей стороны, подчиненные полагают свой служебный долг в том, чтобы постоять в задумчивости перед портретом шефа. По этой причине на выставке столпотворение, почище вавилонского. Книга отзывов напоминает щёку над больным зубом и продолжает стремительно разбухать. Каждый считает шедевром изображение именно своего руководителя. Спор о вкусах завершился перестрелкой, в которой погибло несколько мирных любителей живописи, однако новые жертвы прибывают толпами.
Никогда прежде не доводилось мне наблюдать злопыхателя вблизи. Я едва поспевал за умопомрачительными извивами его фантазии. Но и ей не дано было предвидеть, что в исторически короткие сроки «крёстные батюшки» комфортно обоснуются во властных структурах наших городов и, чтобы их лицезреть, обывателю не понадобиться рисковать жизнью на вернисажах.
ГОЛЫЕ
Шумно открылась выставка «Голое искусство». Я отправился туда с ощущением сладострастной непредсказуемости.
Самое сильное впечатление произвела плата за вход. В остальном — привычное собрание, ставших почти классическими, скелетов. Несколько разнообразило зрелище то, что, кроме персонажей на портретах, голыми оказались и посетители выставки и её организаторы.
В моем присутствии голая служительница шпыняла голого посетителя за небрежное обращение с голыми экспонатами, а голый распорядитель давал интервью известной телевизионной обозревательнице. Голая теледива настойчиво допытывалась, как он относится к сексу в искусстве, и несчастный распорядитель, робко косясь на телекамеру, словно опасаясь встретится взглядом с женой, бормотал, что в искусстве, как и в постели, хорош любой секс, кроме скучного.
Изящные, как аквариумные рыбки, стайкой промелькнули голые школьники во главе с учительницей, на которой не было ничего, даже смущения. С покорностью выпускницы педвуза, уверенной в том, что жизнь, как ещё недавно преподаватели, уготовила ей экзамен на засыпку, скучно втолковывала детям, что прыскать в кулак, разглядывая голые тела, не эстетично.
Голая представительница министерства культуры горячо убеждала голого президента американской кампании «Секскорпорейшн», что в полной мере осознает важность сексуальных связей для увеличения зарубежных инвестиций в культуру и готова к созданию совместного предприятия.
Не менее страстно голый миллиардер из какой-то арабской джамахирии убеждал голого художника продать свой шедевр «Голая в зимнем саду». Художник артачился, соглашаясь уступить зимний сад, но голую желал сохранить для страны и народа. Отчаявшийся миллиардер намертво впился в голое изображение и, отбиваясь от музейных служек, вопил:
– На кой ляд мне ваш зимний сад, ежели в Сахаре он растает.
Голые студенты на голом полу усердно копировали голую натуру, а голый критик с авторучкой наголо яростно их атаковал за чрезмерную приверженность к голой правде.
В толпе голых меня разглядела знакомая поэтесса, которую не сразу признал, видимо потому, что никогда прежде не видел голой. Прильнув к моему голому локтю, она позволила мне прочесть на её голой груди две строчки из ненаписанной поэмы «НЮ-ансы»:
С тех пор, как превратилась в ню,
Я о себе невольно мНЮ.
Полностью текст будущей поэмы предназначался эксклюзивно для нудистского журнала «Голыш».
Объявили прибытие голого короля. Тотчас образовался живой голый коридор, сквозь который проследовал почётный гость со свитой. Восхищённые видом его голого величества, дамы проявили редкое единодушие, утверждая, что мир спасёт мужская нагота. Спорить с ними не имело смысла, иначе бы я обратил их внимание на то, что, на безусловно выигрышном королевском фоне, остальные мужчины выглядели как товар, предназначенный для внутреннего потребления, в отличие от произведённого на экспорт.
Плотно окруженный голыми телохранителями, король прошествовал по анфиладе залов, в одном из которых произошло событие, нарушившее рутинную сутолоку церемониала. Некая Гавриила Мымрыкина, изобразившая себя на картине в виде духа сеКсмологии, вылетавшего из чрева Вулкана, неожиданно сошла с полотна и, растопырив крылья, как руки, устремилась к королю с очевидным намерением заключить его в свои голые объятия. Стража, по счастью, не дремала и осквернительница спокойствия, без лишних сантиментов, была водворена на предписанное ей выставочным каталогом место. Король поспешно отбыл, поручив изложить версию происшествия голому пресс-секретарю.
Пресс-секретарь был лаконичен, как голый афоризм. «Его величеству ничего более голого видеть не доводилось»! Не умея взять в толк, сказано это в осуждение или в похвалу, организаторы решили выставку не закрывать, придав ей статус постоянно-действующей, зато убрали портреты, в виду непредсказуемости психически неуравновешенных голых персонажей.
Борис Иоселевич

Писатель. Мой профиль юмор, сатира во всех жанрах: проза, стихи, эпиграммы, афоризмы.