-Рубрики

 -Цитатник

Павел Константинович Голубятников (1892-1942) - (0)

ПАВЕЛ КОНСТАНТИНОВИЧ ГОЛУБЯТНИКОВ - ВТОРОЙ РУССКИЙ АВАНГАРД   П.К. Голубят...

Христос и Пилат в живописи - (0)

Суд и поругание. Брюллов Карл Павлович. Голова Христа в терновом венце. 1849 И отвели Его...

Николай Иванович Кульбин - военный врач, художник авангарда - (0)

ДОКТОР-АВАНГАРДИСТ НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ КУЛЬБИН (1868-1917) Пасха у футуристов в мастерской художн...

Волков Ефим Ефимович (1844 -1920) - (0)

Забытые имена.Художник  Волков Е.Е.   ВОЛКОВ  ЕФИМ ЕФИМОВИЧ ...

Михаил Петрович Цыбасов (1904-1967) - (0)

«МАСТЕРА АНАЛИТИЧЕСКОГО ИСКУССТВА» МИХАИЛ ЦЫБАСОВ М.П. Цыбасов (1904-1967) Цветы Востока (Порт...

 -Кнопки рейтинга «Яндекс.блоги»

 -Всегда под рукой

 -Поиск по дневнику

Поиск сообщений в Томаовсянка

 -Подписка по e-mail

 

 -Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Создан: 20.04.2011
Записей:
Комментариев:
Написано: 51455

18 июня родился Варлам Тихонович Шаламов (1907 - 1982)

Четверг, 18 Июня 2015 г. 18:23 + в цитатник

 

  «Я пишу о лагере не больше, чем Экзюпери о небе или Мелвилл о море.  Мои рассказы — это,  в сущности,  советы  человеку,  как  держать  себя  в  толпе… ».

   Пароход «Кулу» закончил свой пятый рейс в бухте Нагаево 14 августа 1937 года. «Врагов народа» — целый эшелон москвичей — везли сорок пять суток. Теплая тишина летних ночей, глупая радость тех, кого везли в теплушках по тридцать шесть человек. Обжигая тюремную бледную кожу горячим ветром из всех вагонных щелей, люди были счастливы по-детски. Кончилось следствие. Теперь их положение определилось, теперь они едут на золотую Колыму, в дальние лагеря, где, по слухам, сказочное житье. Два человека в вагоне не улыбались — я (я знал, что такое дальний лагерь) и силезский коммунист, немец Вебер — колымский заключенный, которого привозили для каких-то показаний в Москву. Когда затих очередной взрыв смеха, нервного арестантского смеха, Вебер кивнул мне своей черной бородой и сказал: «Это дети. Они не знают, что их везут на физическое уничтожение»...
Помню трюм парохода, где к нашей компании присоединился некто Хренов — одутловатый, медленный. Вещей Хренов не вез на Колыму. Зато вез томик стихов Маяковского с дарственной надписью автора. И всем желающим находил страницу и показывал «Рассказ Хренова о Кузнецкстрое», и читал:

Я знаю — город будет.
Я знаю — саду цвесть.
Когда такие люди
В стране советской есть!

Хренов был тяжелейший сердечник. Но на Колыму загоняли и безногих, и семидесятилетних, и больных в последней стадии туберкулеза. «Врагам народа» не было пощады. Тяжелая болезнь спасла Хренова. Он прожил как инвалид до конца срока, освободился и умер на Колыме уже вольнонаемным — один из немногих «счастливцев».
Ибо не знаю, что такое счастье — уцелеть после великих мук или умереть раньше страданий. 

Приснись мне так, как раньше
Ты смела сниться мне -
В своем платке оранжевом,
В садовой тишине.

Как роща золотая,
Приснись, любовь моя,
Мечтою Левитана,
Печалью бытия...

Варлам Шаламов. Фото 1941 года

Варлам Шаламов. Фото 1941 года

"Несколько моих жизней"

Я видел все: песок и снег,
Пургу и зной.
Что может вынесть человек 
Все пережито мной.
И кости мне ломал приклад,
Чужой сапог.
И побился об заклад,
Что не поможет Бог.
Ведь Богу, Богу–то зачем
Галерный раб?
И не помочь ему ничем,
он истощен и слаб.
Я проиграл свое пари,
Рискуя головой.
Сегодня — что ни говори,
Я с вами и живой.

...Мне было свыше 45 лет, я старался обогнать время и писал день и ночь стихи и рассказы. 
Каждый мой рассказ - пощечина сталинизму… Каждый мой рассказ - абсолютная достоверность документа… 
Лагерь - отрицательная школа с первого до последнего дня для кого угодно. Но уж если ты видел, надо сказать правду, как бы она ни была страшна. Потребность в такого рода документах чрезвычайно велика. Ведь в каждой семье, и в деревне, и в городе, среди интеллигенции, рабочих и крестьян были люди, или родственники, или знакомые, которые погибли в заключении. Это и есть тот русский читатель да и не только русский, который ждет от нас ответа ...
Умер Варлам Тихонович Шаламов 17 января 1982 года, потерявший слух и зрение, совершенно беззащитный в Доме инвалидов Литфонда.

"Колымские рассказы" - главный труд Шаламова.
20 лет он отдал их созданию.
20 лет жизни прошли в ледяном аду Вишеры и Колымы.

   Творчество Шаламова - это памятник мученикам Колымы, "реквием по погибшим".
    В 1953 году я уехал с Колымы, поселился в Калининской области на небольшом торфопредприятии, работал там два с половиной года агентом по техническому снабжению. Торфяные разработки с сезонниками-«торфушками» были местом, где крестьянин становился рабочим, впервые приобщался к рабочей психологии. Там было немало интересного, но у меня не было времени. Мне было больше 45 лет, я старался обогнать время и писал день и ночь — стихи и рассказы. Каждый день я боялся, что силы кончатся, что я уже не напишу ни строки, не сумею написать всего, что хотел.
    В 1953 году в Москве я встретился с Пастернаком, который незаслуженно высоко оценил мои стихи, присланные ему в 1952 году.
    Осенью 1956 года я был реабилитирован, вернулся в Москву, работая в журнале «Москва», писал статьи и заметки по вопросам истории культуры, науки, искусства.
Многие журналы Союза брали у меня стихи в 1956, но в 1957 вернули все назад. Только журнал «Знамя» напечатал шесть стихотворений «Стихи о Севере».
В 1958 году в журнале «Москва» № 3 опубликовано пять моих стихотворений...

Я много лет дробил каменья
Не гневным ямбом, а кайлом.
Я жил позором преступленья
И вечной правды торжеством.
Пусть не душой в заветной лире —
Я телом тленья убегу
В моей нетопленой квартире,
На обжигающем снегу.
Где над моим бессмертным телом,
Что на руках несла зима,
Металась вьюга в платье белом,
Уже сошедшая с ума,
Как деревенская кликуша,
Которой вовсе невдомек,
Что здесь хоронят раньше душу,
Сажая тело под замок.
Моя давнишняя подруга
Меня не чтит за мертвеца.
Она поет и пляшет — вьюга,
Поет и пляшет без конца.

  ..Шаламов в Бога не верит, на это у него тоже есть право, он сын священника, которому для спасения от голодной смерти пришлось разрубить и продать собственный крест. Об этом рассказ «Крест», единственный текст Шаламова, в котором сострадания родителям больше, чем ненависти, потому что речь идет о родителях...



Крест /"КОЛЫМСКИЕ РАССКАЗЫ"/.

  Слепой священник шел через двор, нащупывая ногами доску, вроде пароходного трапа, настланную по земле. Он шел медленно, почти не спотыкаясь, не оступаясь, задевая четырехугольными носками огромных стоптанных сыновних сапог за деревянную свою дорожку. В обеих руках священник нес ведра дымящегося пойла для своих коз, запертых в низеньком темном сарае. Коз было три: Машка, Элла и Тоня, — клички были выбраны умело, с различными согласными звуками. Обычно на его зов откликалась только та коза, которую он звал; утром же, в час раздачи корма, козы блеяли беспорядочно, истошными голосами, просовывая по очереди мордочки в щель двери сарая. Полчаса назад слепой священник подоил их в большой подойник и отнес дымящееся молоко домой. В дойке он часто ошибался в вечной своей темноте — тонкая струйка молока падала мимо подойника, неслышно; козы тревожно оглядывались на свое собственное молоко, выдоенное прямо на землю. А быть может, и не оглядывались.
   Ошибался он часто не только потому, что был слеп. Раздумья мешали не меньше, и, равномерно сжимая теплой рукой прохладное вымя козы, он часто забывал сам себя и свое дело, думая о своей семье.
   Ослеп священник вскоре после смерти сына — красноармейца химической роты, убитого на Северном фронте. Глаукома, «желтая вода», резко обострилась, и священник потерял зрение. Были у священника и еще дети — еще два сына и две дочери, но этот, средний, был любимым и как бы единственным.
   Козы, уход за ними, кормление, уборка, дойка — все это слепой делал сам — и эта отчаянная и ненужная работа была мерой утверждения себя в жизни — слепой привык быть кормильцем большой семьи, привык иметь свое дело и свое место в жизни, не зависеть ни от кого — ни от общества, ни от собственных детей. Он велел жене тщательно записывать расходы на коз и записывать приход, получаемый от продажи козьего молока летом. Молоко козье покупали в городе охотно — оно считалось особенно полезным при туберкулезе. Медицинская ценность этого мнения была невелика, не больше, чем известные рационы мяса черных щенят, рекомендованного кем-то для туберкулезных больных. Слепой и его жена пили молоко по стакану, по два в день, и стоимость этих стаканов священник тоже велел записывать. В первое же лето выяснилось, что корма стоят гораздо дороже, чем вырученное молоко, да и налоги на «мелких животных» были не так уж мелки, но жена священника скрыла правду от мужа и сказала ему, что козы приносят доход. И слепой священник благодарил бога, что нашел в себе силы хоть чем-нибудь помочь своей жене...

СГУЩЕННОЕ МОЛОКО

  От голода наша зависть была тупа и бессильна, как каждое из наших чувств. У нас не было силы на чувства, на то, чтобы искать работу полегче, чтобы ходить, спрашивать, просить... Мы завидовали только знакомым, тем, вместе с которыми мы явились в этот мир, тем, кому удалось попасть на работу в контору, в больницу, в конюшню - там не было многочасового тяжелого физического труда, прославленного на фронтонах всех ворот как дело доблести и геройства. Словом, мы завидовали только Шестакову.
Только что-либо внешнее могло вывести нас из безразличия, отвести от медленно приближающейся смерти. Внешняя, а не внутренняя сила. Внутри все было выжжено, опустошено, нам было все равно, и дальше завтрашнего дня мы не строили планов.
Вот и сейчас - хотелось уйти в барак, лечь на нары, а я все стоял у дверей продуктового магазина. В этом магазине могли покупать только осужденные по бытовым статьям, а также причисленные к "друзьям народа" воры-рецидивисты. Нам там было нечего делать, но нельзя было отвести глаз от хлебных буханок шоколадного цвета; сладкий и тяжелый запах свежего хлеба щекотал ноздри - даже голова кружилась от этого запаха. И я стоял и не знал, когда я найду в себе силы уйти в барак, и смотрел на хлеб. И тут меня окликнул Шестаков.
    Шестакова я знал по Большой земле, по Бутырской тюрьме: сидел с ним в одной камере. Он был инженер-геолог, и его взяли на работу в геологоразведку, в контору, стало быть. Счастливец едва здоровался со своими московскими знакомыми. Мы не обижались - мало ли что ему могли на сей счет приказать. Своя рубашка и т. д.
- Кури, - сказал Шестаков и протянул мне обрывок газеты, насыпал махорки, зажег спичку, настоящую спичку...
Я закурил.
- Мне надо с тобой поговорить, - сказал Шестаков.
- Со мной?
- Да.
Мы отошли за бараки и сели на борт старого забоя. Ноги мои сразу отяжелели, а Шестаков весело болтал своими новенькими казенными ботинками, от которых слегка пахло рыбьим жиром. Брюки завернулись и открыли шахматные носки. Я обозревал шестаковские ноги с истинным восхищением и даже некоторой гордостью - хоть один человек из нашей камеры не носит портянок. Земля под нами тряслась от глухих взрывов - это готовили грунт для ночной смены. Маленькие камешки падали у наших ног, шелестя, серые и незаметные, как птицы.
- Отойдем подальше, - сказал Шестаков.
- Не убьет, не бойся. Носки будут целы.
- Я не о носках, - сказал Шестаков и провел указательным пальцем по горизонту. - Как ты смотришь на все это?
- Умрем, наверно, - сказал я. Меньше всего мне хотелось думать об этом.
- Ну нет, умирать я не согласен.
- Ну?
- У меня есть карта, - вяло сказал Шестаков. - Я возьму рабочих, тебя возьму и пойду на Черные Ключи - это пятнадцать километров отсюда. У меня будет пропуск. И мы уйдем к морю. Согласен?
Он выложил все это равнодушной скороговоркой.
- А у моря? Поплывем?
- Все равно. Важно начать. Так жить я не могу. "Лучше умереть стоя, чем жить на коленях", - торжественно произнес Шестаков. - Кто это сказал?
В самом деле. Знакомая фраза. Но не было сил вспомнить, кто и когда говорил эти слова. Все книжное было забыто. Книжному не верили. Я засучил брюки, показал красные цинготные язвы.
- Вот в лесу и вылечишь, - сказал Шестаков, - на ягодах, на витаминах. Я выведу, я знаю дорогу. У меня есть карта...
Я закрыл глаза и думал. До моря отсюда три пути - и все по пятьсот километров, не меньше. Не только я, но и Шестаков не дойдет. Не берет же он меня как пищу с собой? Нет, конечно. Но зачем он лжет? Он знает это не хуже меня; и вдруг я испугался Шестакова - единственного из нас, кто устроился на работу по специальности. Кто его туда устроил и какой ценой? За все ведь надо платить. Чужой кровью, чужой жизнью...
- Я согласен, - сказал я, открывая глаза. - Только мне надо подкормиться.
- Вот и хорошо, хорошо. Обязательно подкормишься. Я принесу тебе... консервов. У нас ведь можно...
Есть много консервов на свете - мясных, рыбных, фруктовых, овощных... Но прекрасней всех - молочные, сгущенное молоко. Конечно, их не надо пить с кипятком. Их надо есть ложкой, или мазать на хлеб, или глотать понемножку, из банки, медленно есть, глядя, как желтеет светлая жидкая масса, как налипают на банку сахарные звездочки...
- Завтра, - сказал я, задыхаясь от счастья, - молочных...
- Хорошо, хорошо. Молочных. - И Шестаков ушел.
Я вернулся в барак, лег и закрыл глаза. Думать было нелегко. Это был какой-то физический процесс - материальность нашей психики впервые представала мне во всей наглядности, во всей ощутимости. Думать было больно. Но думать было надо. Он соберет нас в побег и сдаст - это совершенно ясно. Он заплатит за свою конторскую работу нашей кровью, моей кровью. Нас или убьют там же, на Черных Ключах, или приведут живыми и осудят - добавят еще лет пятнадцать. Ведь не может же он не знать, что выйти отсюда нельзя. Но молоко, сгущенное молоко...
Я заснул, и в своем рваном голодном сне я видел эту шестаковскую банку сгущенного молока - чудовищную банку с облачно-синей наклейкой. Огромная, синяя, как ночное небо, банка была пробита в тысяче мест, и молоко просачивалось и текло широкой струёй Млечного Пути. И легко доставал я руками до неба и ел густое, сладкое, звездное молоко.
Не помню, что я делал в этот день и как работал. Я ждал, ждал, пока солнце склонится к западу, пока заржут лошади, которые лучше людей угадывают конец рабочего дня.
Хрипло загудел гудок, и я пошел к бараку, где жил Шестаков. Он ждал меня на крыльце. Карманы его телогрейки оттопыривались.
Мы сели за большой вымытый стол в бараке, и Шестаков вытащил из кармана две банки сгущенного молока.
Углом топора я пробил банку. Густая белая струя потекла на крышку, на мою руку.
- Надо было вторую дырку пробить. Для воздуха, - сказал Шестаков.
- Ничего, - сказал я, облизывая грязные сладкие пальцы.
- Дайте ложку, - сказал Шестаков, поворачиваясь к обступившим нас рабочим. Десять блестящих, отлизанных ложек потянулись над столом. Все стояли и смотрели, как я ем. В этом не было неделикатности или скрытого желания угоститься. Никто из них и не надеялся, что я поделюсь с ним этим молоком. Такое не было видано - интерес их к чужой пище был вполне бескорыстен. И я знал, что нельзя не глядеть на пищу, исчезающую во рту другого человека. Я сел поудобнее и ел молоко без хлеба, запивая изредка холодной водой. Я съел обе банки. Зрители отошли в сторону - спектакль был окончен. Шестаков смотрел на меня сочувственно.
- Знаешь что. - сказал я, тщательно облизывая ложку, - я передумал. Идите без меня.
Шестаков понял и вышел, не сказав мне ни слова.
Это было, конечно, ничтожной местью, слабой, как все мои чувства. Но что я мог сделать еще? Предупредить других - я не знал их. А предупредить было надо - Шестаков успел уговорить пятерых. Они бежали через неделю, двоих убили недалеко от Черных Ключей, троих судили через месяц. Дело о самом Шестакове было выделено производством, его вскоре куда-то увезли, через полгода я встретил его на другом прииске. Дополнительного срока за побег он не получил - начальство играло с ним честно, а ведь могло быть и иначе.
Он работал в геологоразведке, был брит и сыт, и шахматные носки его все еще были целы. Со мной он не здоровался, и зря: две банки сгущенного молока не такое уж большое дело, в конце концов...

Варлам Шаламов. Колымские рассказы.1956
https://www.facebook.com/zemfira.devirgiliis

  В семьдесят девятом был помещен в литераторский дом престарелых в Тушине. 
Там ослеп и оглох, закапывал себе в глаза зеленку, путая ее с глазными каплями, прятал в подушку сухари, никого не узнавал. 
Из дома престарелых его перевезли в интернат для психохроников, откуда живыми не выходят. 
Привязали к стулу и так везли, в январе, в мороз. Одели плохо, он простыл и умер от воспаления легких 17 января 1982 года, в год первого полного издания "Колымских рассказов" за границей ...

Шоковая терапия /"КОЛЫМСКИЕ РАССКАЗЫ"/

   На общих работах Мерзляков скоро понял, что смерть близка. Его шатало под тяжестью бревен, которые приходилось перетаскивать. Десятник, невзлюбивший этого ленивого лба («лоб» – это и значит «рослый» на местном языке), всякий раз ставил Мерзлякова «под комелек», заставляя тащить комель, толстый конец бревна. Однажды Мерзляков упал, не мог встать сразу со снега и, внезапно решившись, отказался тащить это проклятое бревно. Было уже поздно, темно, конвоиры торопились на политзанятия, рабочие хотели скорей добраться до барака, до еды, десятник в этот вечер опаздывал к карточному сражению, – во всей задержке был виноват Мерзляков. И он был наказан. Он был избит сначала своими же товарищами, потом десятником, конвоирами. Бревно так и осталось лежать в снегу – вместо бревна в лагерь принесли Мерзлякова. Он был освобожден от работы и лежал на нарах. Поясница болела. Фельдшер мазал спину Мерзлякова солидолом – никаких средств для растирания в медпункте давно не было. Мерзляков все время лежал, полусогнувшись, настойчиво жалуясь на боли в пояснице. Боли давно уже не было, сломанное ребро срослось очень быстро, и Мерзляков стремился ценой любой лжи оттянуть выписку на работу. Его и не выписывали. Однажды его одели, уложили на носилки, погрузили в кузов автомашины и вместе с другим больным увезли в районную больницу. Рентгенокабинета там не было. Теперь следовало подумать обо всем серьезно, и Мерзляков подумал. Он пролежал там несколько месяцев, не разгибаясь, был перевезен в центральную больницу, где, конечно, рентгенокабинет был и где Мерзлякова поместили в хирургическое отделение, в палаты травматических болезней, которые, по простоте душевной, больные называли «драматическими» болезнями, не думая о горечи этого каламбура.

– Вот еще этого, – сказал хирург, указывая на историю болезни Мерзлякова, – переводим к вам, Петр Иванович, лечить его в хирургическом нечего.

– Но вы же пишете в диагнозе: анкилоз на почве травмы позвоночника. Мне-то он к чему? – сказал невропатолог.

– Ну, анкилоз, конечно. Что же я еще могу написать? После побоев и не такие штуки могут быть. Вот у меня на прииске «Серый» был случай. Десятник избил работягу...

– Некогда, Сережа, слушать мне про ваши случаи. Я спрашиваю: зачем переводите?

– Я же написал: «Для обследования на предмет актирования». Потычьте его иголочками, актируем – и на пароход. Пусть будет вольным человеком.

– Но вы же делали снимки? Нарушения должны быть видны и без иголочек.

– Делал. Вот, изволите видеть. – Хирург навел на марлевую занавеску темный пленочный негатив. – Черт тут поймет в таком снимке. До тех пор, пока не будет хорошего света, хорошего тока, наши рентгенотехники все время будут такую муть давать.

– Истинно муть, – сказал Петр Иванович – Ну, так и быть. – И он подписал на истории болезни свою фамилию, согласие на перевод Мерзлякова к себе.

  В хирургическом отделении, шумном, бестолковом, переполненном отморожениями, вывихами, переломами, ожогами – северные шахты не шутили, – в отделении, где часть больных лежала прямо на полу палат и коридоров, где работал один молодой, бесконечно утомленный хирург с четырьмя фельдшерами: все они спали в сутки по три-четыре часа, - там и не могли внимательно заняться Мерзляковым. Мерзляков понял, что в нервном отделении, куда его внезапно перевели, и начнется настоящее следствие...

ВАРЛАМ ШАЛАМОВ.

В день рождения Варлама Шаламова главный редактор сайта shalamov.ru Сергей Соловьев рассказывает о поездке по шаламовской Колыме с фотографом Эмилем Гатауллиным
TAKIEDELA.RU

Серия сообщений "Шаламов":
Часть 1 - Фильмы. Воспоминания о Варламе Шаламове.
Часть 2 - Варлам Шаламов (18 июня 1907 - 17 января 1982)
...
Часть 7 - Варлам Тихонович Шаламов. Что я видел и понял в лагере
Часть 8 - Варлам Тихонович Шаламов (1907 - 1982)
Часть 9 - 18 июня родился Варлам Тихонович Шаламов (1907 - 1982)
Часть 10 - Варлам Тихонович Шаламов (1907 – 1982)
Часть 11 - Варлам Шаламов и Василий Калинников
Часть 12 - 18 июня – день рождения Варлама Тихоновича Шаламова
Часть 13 - 18 июня исполнилось 110 лет со дня рождения Варлама Тихоновича Шаламова

Метки:  

Процитировано 4 раз
Понравилось: 11 пользователям



ампель   обратиться по имени Четверг, 18 Июня 2015 г. 21:44 (ссылка)
Спасибо за пост! А вот никто сегодня не вспомнил, что Соломин наш любимый празднует сегодня 80 лет.
Но Вы меня помните,уважаемая Тамара?
Ответить С цитатой В цитатник
Перейти к дневнику

Пятница, 19 Июня 2015 г. 19:17ссылка
Я больше брату симпатизирую. А Соломин-старший - везунчик! Так же как и мы ...
Татьяна_Бойко-Назарова   обратиться по имени Четверг, 18 Июня 2015 г. 23:08 (ссылка)
Цитирую с благодарностью
Ответить С цитатой В цитатник
Перейти к дневнику

Пятница, 19 Июня 2015 г. 19:26ссылка
Здравствуй, Танечка! Рада тебе! Какой сильный и талантливый Шаламов!
zima4   обратиться по имени Спасибо. Тронуло до глубины души. Пятница, 19 Июня 2015 г. 00:22 (ссылка)
Металась вьюга в платье белом,
Уже сошедшая с ума,
Как деревенская кликуша,
Которой вовсе невдомек,
Что здесь хоронят раньше душу,
Сажая тело под замок.
Ответить С цитатой В цитатник
Перейти к дневнику

Пятница, 19 Июня 2015 г. 19:33ссылка
Спасибо за сочувствие! Очень пронзительная поэзия у Шаламова
Юрий-Киев   обратиться по имени Пятница, 19 Июня 2015 г. 05:58 (ссылка)
Я вот Шаламова читал уже после Солженицына и честно говоря его рассказы поразили гораздо больше.
Памяти Варлама Шаламова
Инна Костяковская
Рожденная в плену строка!
А сколько силы!
Нас развели давно века,
но мы едины.

И чувствую я каждый вдох.
И выдох каждый.
И даже запах хлебных крох
сквозь лист бумажный...

Во мне живёт его стезя
извечной раной.
Стекает по щеке слеза.
Варлам Шаламов...
Ответить С цитатой В цитатник
Перейти к дневнику

Пятница, 19 Июня 2015 г. 19:37ссылка
Я, Юра, также как и Вы, Шаламова ценю выше. Спасибо за стихотворение!
Во мне живёт его стезя
извечной раной.
Откровения_Красоты   обратиться по имени Пятница, 19 Июня 2015 г. 11:18 (ссылка)
Низко кланяюсь Выжившему Человеку...
Ответить С цитатой В цитатник
Перейти к дневнику

Пятница, 19 Июня 2015 г. 19:42ссылка
Не могу себе представить, Сабина, как можно вынести запредельную жизнь и писать ещё светлую лирику
Перейти к дневнику

Пятница, 19 Июня 2015 г. 19:57ссылка
Вот и я о том же...Сегодня прочитала статью о нем Константина Кравцова "СПАСИТЕЛЬНАЯ ЖЕСТОКОСТЬ" - вот отрывок

Один из древних отцов Церкви обосновывал свою веру в конечность адских мук тем, что зло рано или поздно доходит до своего последнего предела, в котором исчерпывает самоё себя. Утверждение по многим соображениям спорное, но не здесь вдаваться в его обсуждение. Замечу лишь, что в «Колымских рассказах» показано именно это поражение зла там, где оно, как на Голгофе, торжествует свою окончательную, по видимости, победу. И ничего вроде бы не говорит о его поражении, разве что непонятно почему ожившая в московской квартире мёртвая ветка колымской лиственницы, рассказом о которой, как Евангелие — Воскресением, заканчиваются «Колымские рассказы»: «Лиственница источала, именно источала запах, как сок. Запах переходил в цвет, и не было между ними границы. Лиственница в московской квартире дышала, чтобы напоминать людям их человеческий долг, чтобы люди не забыли миллионы трупов — людей, погибших на Колыме. Слабый настойчивых запах — это был голос мёртвых. От имени этим мертвецов лиственница и осмеливалась дышать, говорить и жить. Для воскрешения нужна сила и вера. Сунуть ветку в воду — это далеко не всё. Я тоже ставил ветку лиственницы в банку с водой: ветка засохла, стала безжизненной, хрупкой и ломкой — жизнь ушла из неё. Ветка ушла в небытие, исчезла, не воскресла. Но лиственница в квартире поэта ожила в банке с водой».
Комментировать К дневнику Страницы: [1] [Новые]
 

Добавить комментарий:
Текст комментария: смайлики

Проверка орфографии: (найти ошибки)

Прикрепить картинку:

 Переводить URL в ссылку
 Подписаться на комментарии
 Подписать картинку