-Цитатник

Роберт Эннинг Белл (1863-1933). - (0)

ХУДОЖНИК РОБЕРТ ЭННИНГ БЕЛЛ / ROBERT ANNING BELL (1863-1933) - ПОСЛЕДНИЙ НАСЛЕДНИК ПРЕРАФАЭЛИТОВ ...

А что мне нужно? Может, просто быть... - (0)

"...я бы пришла на эту Землю снова." Вашему вниманию несколько стихотворений, светлых и лир...

Джеймс Сметэм (1821-1889) - (0)

ХУДОЖНИК ДЖЕЙМС СМЕТЭМ / JAMES SMETHAM - ЕЩЕ ОДИН ПОСЛЕДОВАТЕЛЬ ПРЕРАФАЭЛИТОВ Джеймс Сметэм (18...

Летние травы - (0)

В.Д. Поленов. Лопухи. 1870 Между кольями забора серого Солнце длинные лу...

Земля псковская - (0)

  Пожалуй, за пределами российских столиц трудно найти...

 -Кнопки рейтинга «Яндекс.блоги»

 -Всегда под рукой

 -Рубрики

 -Поиск по дневнику

Поиск сообщений в Томаовсянка

 -Подписка по e-mail

 

 -Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Создан: 20.04.2011
Записей: 8538
Комментариев: 31665
Написано: 52299


Эрик-Эммануэль Шмитт. О времени и о себе

Вторник, 05 Февраля 2013 г. 17:31 + в цитатник

Эрик-Эммануэль Шмитт: … я считаю себя писателем, который призван давать людям надежду в этом отчаявшемся мире.


  Эрик-Эмманюэль Шмитт родился в Лионе в 1960 году, изучал философию в парижской Эколь Нормаль, по окончании которой защитил диссертацию, посвященную Дидро. Литературную карьеру он начал с театра. Первые пьесы «Ночь Валони» (1991) и «Посетитель» (1994) сразу привлекли к себе внимание публики и французской литературной критики. После этого успеха писатель оставил свою должность преподавателя философии в Савойском университете и полностью посвятил себя литературе.

  Сегодня Эрик-Эммануэль Шмитт - один из самых популярных и издаваемых франкоязычных авторов. Его романы, повести переведены на 35 языков, его пьесы идут в театрах более сорока стран. Шмитт является лауреатом театральных и литературных премий как на родине, так и за ее пределами. Не так давно парижский литературный журнал «Лир» провел опрос среди своих читателей, большинство из которых в числе «изменивших их жизнь книг» назвали повесть Шмитта «Оскар и розовая дама», поставив ее в один ряд с Библией, «Тремя Мушкетерами» и «Маленьким Принцем». Факт воистину удивительный для живого автора!

 

  Эрик Шмитт живет в Брюсселе, хотя его книги издаются в парижском издательстве Альбан Мишель. Этой осенью он приехал на несколько дней в Париж. Здесь в довольно шумном парижском кафе неподалеку от Северного вокзала и состоялась наша с ним встреча.

Маруся Климова: Я знаю, что по крайне мере шесть ваших книг переведены на русский, включая такие известные, как «Секта эгоистов», «Евангелие от Пилата», «Распутник», к тому же, несколько ваших пьес с успехом идут на сценах российских театров… Собираетесь ли вы в ближайшее время посетить Россию, где вас знают и ценят?
Эрик-Эмманюэль Шмитт: Должен сказать, что меня очень радует мой успех в России, ибо Россия всегда была для меня страной литературы. И мне особенно приятно осознавать, что русские читатели ценят мое творчество. Я слышал, о постановках моих пьес в Москве и в Петербурге – что тоже мне чрезвычайно льстит – хотя, к моему глубокому сожалению, я сам пока ничего из этого не видел, поскольку в России, увы, еще никогда не был. Правда, у меня есть друг, который периодически бывает в Москве и Петербурге, и всякий раз, когда он возвращается оттуда, он подробно рассказывает мне о театральных постановках, которые посмотрел, о восторженной реакции на них зрителей и о весьма благожелательных критических отзывах. Так что пока я узнаю о том, что происходит в России, исключительно с его слов. Однако я собираюсь приехать в Россию в начале декабря. Это будет мой первый визит в вашу страну, и он уже оговорен и спланирован: меня обещали отвезти в Москву и Петербург, и я заранее радуюсь и готовлюсь к новым впечатлениям.

МК: А как вы относитесь к тому, что именно вы в этом году возглавили жюри учрежденных Посольством Франции в Москве премий Мориса Ваксмахера и Леруа-Болье – соответственно, за лучший перевод с французского и лучшую русскую книгу, посвященную Франции?
ЭШ: Честно говоря, я совершенно не представляю, что я должен делать, тем более, что я не читаю по-русски… Поэтому, как я уже сказал, от предстоящего визита в Россию я прежде всего жду встреч с новыми людьми и новых впечатлений…

МК: Вы известны прежде всего как высшей степени успешный театральный драматург и прозаик. Однако некоторые экранизации ваших книг тоже получили достаточно широкое признание как у зрителей, так и у критиков. Например, Омар Шериф в прошлом году был удостоен премии Сезар за роль в фильме Франсуа Дюпейрона по вашей книге «Господин Омар и цветы Корана». Тем не менее, мне всегда казалось, что театр и кино – это два жанра, которые очень плохо сочетаются друг с другом, ибо театральность, на мой взгляд, столь же губительна для кинематографа, как, например, литературность – для живописи. Не случайно, многие выдающиеся театральные актеры так и не сумели найти себя в кино. Не кажется ли вам, что и театральный драматург рано или поздно должен столкнуться с подобной проблемой, обратившись к кинематографу?
ЭШ: О, я всего лишь автор своих книг и пьес и считаю, что писал их с максимальной самоотдачей, а за успех их экранизаций ответственность лежит, скорее, на режиссере. Поэтому я затрудняюсь сказать вам что-либо более определенное на этот счет… Я думаю, что главные авторы моего успеха – это мои зрители и читатели, которые очень верно все понимают. Естественно, меня радует, что мне удалось достучаться до сердец широких масс. Вообще, когда меня называют «популярным писателем» – это является для меня самым большим комплиментом. Я всегда хотел писать так, чтобы меня читали не только мои друзья-интеллектуалы, но даже и безграмотные старушки.
Я бы хотел быть похожим на Моцарта, о котором недавно написал книгу «Жизнь с Моцартом». Моцарт ведь в своем творчестве обращается ко всему человечеству: он дарит вам свои мелодии и одновременно охватывает весь этот мир во всей его сложности и многообразии.
И мне очень льстит, когда мне говорят, что перечитывают мои книги по несколько раз, что снова и снова идут смотреть мои пьесы или же фильмы по моим произведениям, ибо только так, мне кажется, можно добиться их подлинного понимания. Одна из моих самых любимых писательниц, Маргерит Юрсенар, говорила, что у литературы очень много общего с мудростью. Причем это не просто какое-нибудь там благоразумие осторожного пенсионера, а именно мудрость, способная понять сложность нашей современной жизни, уровень развития других людей, помогающая человеку достичь смирения и победить свои страхи и мании. Если бы вся литература была именно такой, то никто бы не писал книги только ради того, чтобы написать что-то красивое или чтобы ему все аплодировали. Вот это кажется мне чрезвычайно суетным.


МК: А как вам фильм Габриэля Агийона «Распутник», поставленный по вашей пьесе, посвященной Дени Дидро?
ЭШ: Честно говоря, этот фильм мне не особенно понравился. Ну хотя бы потому, что режиссер сильно сместил акценты и превратил мою пьесу в фарс, в то время как это просто легкая комедия. Мне хотелось показать некоторые противоречия, присущие личности Дидро и то, как непросто быть моралистом, стремиться ухватить сущность морали и одновременно самому оставаться нравственным и моральным.
В моей пьесе Дидро окружен женщинами, но он является философом, и все его именно так и воспринимают. Однако каждая женщина также является философом, скажу больше: каждая женщина несет в себе совершенно новую и своеобразную философию, поэтому Дидро очень непросто разобраться во всех этих хитросплетениях женской души…
А в фильме режиссер все свое внимание сконцентрировал исключительно на плотской стороне этих отношений, на телесности и наготе. Поэтому, несмотря на прекрасную игру актеров, фильм меня разочаровал. Я вообще искренне верю, что искусство способно кое-что изменить в этом мире. Книги и музыка изменили мою жизнь, сделали меня другим.
Музыка, в частности, сильно повлияла на мою духовную жизнь, на формирование моей личности. Она помогает нам строить свой внутренний мир, побуждает нас танцевать и петь. Искусство 
способно дать то, что не может - философия. Философия пытается все понять и объяснить, а искусство привносит в жизнь экзальтацию и восторг.

Живопись восторгается видимым, а музыка – невидимым. Романист же восторгается человеческой жизнью, ее сложностью, искусство помогает нам жить. Я философ по образованию, однако не пытаюсь представить философию единственным мерилом всех истин, поскольку она им не является. Философия – лишь попытка понять мир, и все. Во времена античности она была мудростью, а затем превратилась в поиск истины, однако ей никогда ее не найти. Мы никогда не узнаем, зачем живем на этой земле.

  МК: В нашем прокате фильм Агийона шел под названием «Распутник», хотя в оригинале ваша пьеса о Дидро называется «Либертэн». Ваш интерес к Дидро общеизвестен – означает ли это, что и самого себя вы тоже причисляете к «либертэнам»?

ЭШ: Что касается либертэнства, то мне сложно самому себя как-то определить. И все же, не думаю, чтобы я был либертэном, во всяком случае, сознательно я таковым не являюсь. Хотя, вообще-то, я не очень люблю копаться в своей душе и стараюсь избегать этого в своих книгах. Думаю, что гораздо больше можно сказать о себе, когда стараешься промолчать. К тому же, сдерживаясь, ты уступаешь больше места другому, позволяешь ему полнее выразить себя. И вообще, я считаю себя писателем, который призван давать людям надежду в этом отчаявшемся мире. В этом плане, я, вероятно, не совсем такой, как все, несколько даже выпадаю из времени. Но я не могу думать иначе и считаю себя оптимистом: мне не нравятся упаднические настроения, все эти темные и депрессивные устремления, которые сейчас преобладают в искусстве. Ведь, в конечном счете, и оптимизм, и пессимизм исходят из одной и той же отправной точки – что человеческая жизнь и окружающий мир полны страданий и порой бывают очень трагичны и несправедливы. Пессимист соглашается с этим, заявляя: «Жизнь – это дерьмо!» Для пессимистов вообще все вокруг – дерьмо, кроме их собственного «я». Оптимист же не желает смиряться с тем, что все вокруг ничего не стоит, и считает, что просто нужно постараться
как бы выйти за пределы этого мира. И вот этот выход за пределы мира и является как бы постоянной сквозной темой моих книг, точно также как и ответственность за последствия этого шага… Хотя я прекрасно понимаю и природу пессимизма: мне кажется, что это своего рода смирение. Однако часто он является позой, которая в современном обществе придает человеку вид интеллектуала. И это меня очень раздражает. В наши дни нет ничего легче, чем быть циником и пессимистом. Пессимизм – это настоящий предрассудок нашего времени, настолько он укоренился в умах современных людей, стал общим местом. А если ты оптимист, то тебе как будто все нипочем, как будто ты никогда не знал горя. Однако, на самом деле, все как раз наоборот: оптимист – это тот, кто прекрасно знает, что такое несчастье, однако не собирается с ним смиряться.

Источник: http://www.a-in-a-circle.com/

Отрывок из новеллы «Возвращение»

О книге Эрика-Эмманюэля Шмитта «Концерт „Памяти ангела“»

— Грег...

— Я работаю.

— Грег...

— Оставь меня в покое, мне еще двадцать три цилиндра драить!

Склоненная над второй турбиной мощная спина Грега с выступающими под трикотажной майкой буграми мышц отказывалась поворачиваться.

Матрос Декстер не отставал:

— Грег, тебя капитан ждет. Грег развернулся так резко, что Декстер аж вздрогнул. Торс механика, от голых плеч до впадин возле крестца, сверкал от пота, и это делало его похожим на языческого идола: в рыжих огнях котельной окруженное облаком испарений блестящее тело казалось лакированным. Благодаря техническим талантам этого здоровяка изо дня в день, час за часом грузовое судно «Грэндвил» бесперебойно двигалось вперед, бороздя океаны и перевозя товары из порта в порт.

— Что, ругать будет? — сдвинув широченные, с палец толщиной, черные брови, спросил механик.

— Нет. Он тебя ждет.

Грег опустил голову уже виновато. И с уверенностью повторил:

— Ругать будет.

Декстеру стало так жалко друга, что по спине даже побежали мурашки. Он, гонец, знал, зачем Грега вызывает капитан, но не имел ни малейшей охоты сообщать ему об этом.

— Не сходи с ума, Грег. За что ругать? Ты пашешь за четверых.

Но Грег его уже не слушал. Он подчинил ся приказу капитана и теперь вытирал тряпкой руки, почерневшие от въевшейся смазки; он готов получить выговор, потому что гораздо важнее собственной гордости была для него дисциплина на борту: если начальник за что-то ругает, значит, он прав.

Грегу нечего было раздумывать, сейчас он все узнает от капитана. Грег вообще предпочитал не задумываться. Он был не по этой части, а главное, он считал, что платят ему не за это. Грег даже полагал, что размышлять — это предательство по отношению к чиновнику, с которым он подписал контракт, пустая трата времени и энергии. В сорок лет он работал так же, как вначале, когда ему было четырнадцать. Проснувшись на рассвете, до поздней ночи сновал по судну, драил, ремонтировал, отлаживал детали моторов. Казалось, он одержим стремлением делать хорошо, неутолимой самоотверженностью, которую ничто не может поколебать. Узкая койка с тощим матрасом служила ему лишь для того, чтобы передохнуть, прежде чем снова приняться за работу.

Он натянул клетчатую рубаху, надел непромокаемый плащ и двинулся за Декстером по палубе.

Море сегодня было недобрым: не то чтобы разбушевавшимся или неспокойным, а именно в дурном расположении духа. Изредка, точно исподтишка, швырялось пеной. Как это часто бывает в Тихом океане, все вокруг казалось одноцветным; серое небо передало миру свой свинцовый оттенок: волнам, облакам, дощатым палубам, трубам, брезенту, людям. Даже рожа Декстера, обычно отливающая медью, напоминала набросок углем на картонке.

Борясь с завывающим ветром, мужчины добрались до рубки. Стоило двери захлопнуться у него за спиной, Грег заробел: вдали от ревущих машин или океана, вырванный из привычной атмосферы едких запахов мазута и водорослей, он утратил ощущение, что находится на корабле, а не в гостиной на суше. Несколько человек, среди них старпом и радист, вытянувшись в струнку, стояли возле начальства.

— Капитан... — Готовый капитулировать, Грег опустил глаза.

В ответ капитан Монро произнес нечто нечленораздельное, прокашлялся, и наступила тишина.

Грег молчал в ожидании приговора.

Покорность Грега не помогла Монро заговорить. Он вопрошающе взглянул на своих подчиненных. Тем явно не хотелось оказаться на его месте. Поняв, что если будет слишком медлить, то потеряет уважение экипажа, капитан Монро совершенно бесстрастным тоном, никак не вяжущимся с той информацией, которую ему предстояло сообщить, спотыкаясь на каждом слове, сухо произнес:

— Нами получена телеграмма для вас, Грег. Проблема, касающаяся вашей семьи.

Грег с удивлением поднял голову.

— В общем, плохие новости, — продолжал капитан, — очень плохие. Ваша дочь умерла. Грег вытаращил глаза. В это мгновение на его лице отразилось лишь изумление. И никакого другого чувства.

Капитан продолжал:

— Так вот... С нами связался ваш семейный врач, доктор Сембадур из Ванкувера. Больше нам ничего не известно. Примите наши соболезнования, Грег. Мы искренне вам сочувствуем. Грег даже не переменился в лице: на нем застыло изумление, чистое изумление, и никакого переживания.

Все вокруг молчали.

Грег поочередно посмотрел на каждого, точно ища ответа на вопрос, который задавал себе; так и не получив его, он в конце концов пробормотал:

— Моя дочь? Какая дочь?

— Простите, что? — Капитан вздрогнул.

— Которая из дочерей? У меня их четыре. Монро покраснел. Решив, что плохо передал смысл сообщения, капитан дрожащими руками вынул телеграмму из кармана и вновь перечитал ее.

— Гм... Нет. Больше ничего. Только это: вынуждены сообщить вам, что ваша дочь скончалась.

— Которая? — настаивал Грег, не понимая смысла сообщения и поэтому раздражаясь еще больше. — Кейт? Грейс? Джоан? Бетти? Словно надеясь на чудо, капитан вновь и вновь перечитывал послание, как будто ждал, вдруг между строк появится имя. Незамысловатый, краткий текст ограничивался лишь констатацией факта.

Понимая беспочвенность своих надежд, Монро протянул листок Грегу, который тоже прочел сообщение.

Механик вздохнул, потеребил бумажку в руке, а затем вернул капитану:

— Спасибо.

Капитан чуть было не пробормотал «не за что», но, сообразив, что это глупо, выругался сквозь зубы, замолк и уставился в горизонт по левому борту.

— Это все? — спросил Грег, подняв голову. Глаза его были ясны, словно ничего не случилось. Матросы просто опешили от его вопроса. Может, они ослышались? Капитан, которому предстояло ответить, не знал, как реагировать. Грег настаивал:

— Я могу вернуться к работе? Подобное бездушие вызвало в душе капитана протест, он ощутил потребность придать этой абсурдной сцене немного человечности:

— Грег, мы будем в Ванкувере только через три дня. Если хотите, мы свяжемся с доктором отсюда, чтобы он вас проинформировал.

— Это возможно?

— Да. У нас нет его координат, поскольку он назвал адрес компании, но, хорошенько поискав, мы найдем его и...

— Да, так было бы лучше.

— Я лично этим займусь.

— Действительно, — продолжал Грег, точно автомат, — все же мне было бы лучше знать, которая из моих дочерей...

Тут он умолк. В то мгновение, когда он произнес это слово, до него дошел смысл случившегося: его ребенок ушел из жизни. Он замер с открытым ртом, лицо побагровело, ноги подкосились. Чтобы не упасть, ему пришлось ухватиться рукой за стол с разложенными на нем картами.

Оттого что он наконец стал страдать, окружающие испытали чуть ли не облегчение. Капитан подошел и похлопал механика по плечу:

— Беру это на себя, Грег. Проясним ситуацию.

Грег внимательно вслушивался в скрипящий звук, с которым по мокрому плащу скользнула ладонь начальника. Капитан убрал руку. Оба были смущены и не решались взглянуть друг другу в глаза. Механик — из боязни показать свое горе, капитан — из боязни встретиться с несчастьем лицом к лицу.

— Если хотите, возьмите выходной.

Грег насупился. Его страшила перспектива безделья. Чем ему заняться вместо работы? Испуг вернул ему дар речи.

— Нет, лучше не брать.

Все находящиеся в рубке представили себе муки, которые предстоит пережить Грегу в ближайшие часы. Запертый на корабле, молчаливый, одинокий, раздавленный тоской, тяжесть которой сравнима с грузом их судна, он будет терзаться страшным вопросом: которая из его дочерей умерла?

Грег ворвался в машинное отделение, как бросаются в душ, чтобы отмыться. Никогда еще цилиндры не были начищены, надраены, натерты, смазаны, закреплены с такой энергией и тщательностью, как в этот день.

И все же, несмотря на тяжелую физическую работу, Грега неотступно мучила одна укоренившаяся в его мозгу мысль. Грейс... В его воображении возникло лицо второй дочери. Неужели Грейс умерла? Пятнадцатилетняя Грейс, так жадно любившая жизнь; ее сияющее улыбкой лицо. Грейс, веселая, забавная, отважная и нерешительная. Кажется, она была самая болезненная? Не веселость ли дарила ей ту нервическую силу, которая создавала видимость здоровья, не делая его ни более крепким, ни более устойчивым? А может, заразившись от своих товарищей, она принесла из школы или лицея какую-то болезнь? Слишком добрая по натуре, Грейс была открыта для всего: игры, дружбы, вирусов, бактерий, микробов. Грег представил себе, что больше не будет иметь счастья видеть, как она ходит, двигается, склоняет головку, поднимает руки, смеется во весь голос.

Это она. Нечего и сомневаться.

С чего вдруг такая мысль? Может, интуиция? Или он получил телепатическую информацию? На мгновение Грег прекратил с остервенением тереть металлическую поверхность. Нет, честное слово, он и сам не знал; он боялся. Он прежде всего подумал о ней, потому что Грейс... была его любимицей.

Он присел, ошеломленный своим открытием. Раньше ему никогда не случалось выстраивать эту иерархию. Так, значит, у него была любимица... Неужели другие замечали это? Или она сама? Нет. Его предпочтение гнездилось в глубине души, смутное, подвижное, непостижимое даже для него самого до сегодняшнего дня.

Грейс... Воспоминание о девочке с взлохмаченными волосами и тонкой шейкой растрогало его. Ее так легко было любить. Сияющая, не такая серьезная, как старшая сестра, гораздо живее остальных, она не знала скуки и во всем находила что-нибудь занимательное. Сообразив, что нужно прекратить думать о том, что она исчезла из его жизни, иначе он будет страдать, Грег с жаром набросился на работу.

— Только бы не Грейс!

Он так затянул винты, что у него выпал ключ.

— Лучше бы Джоан.

Точно, утрата Джоан опечалила бы его меньше. Джоан, резкая, немного скрытная, угловатая, с блестящими черными волосами, скрывающими виски, и густыми, точно копна сена. Крысиная мордочка. С этой дочкой у Грега совсем не было душевного родства. Да и то сказать, она была третья, так что не имела никаких привлекательных для родителей качеств: ни новизны первенца, ни обретенного со вторым ребенком спокойствия. Так уж получается, что третьему ребенку уделяется минимум внимания, им занимаются старшие сестры. У Грега и возможности увидеть ее, когда она только родилась, не было, потому что это произошло, когда он только начал работать в новой судоходной компании, совершавшей рейсы в Эмираты. Да к тому же он ненавидел ее расцветку: цвет кожи, глаз, губ; глядя на нее, он не находил в ее лице сходства ни со своей женой, ни с дочерьми; она казалась ему чужой. Да нет, он не сомневался, что она от него, потому что помнил ночь, когда зачал Джоан, — по возвращении из Омана. Да и соседи часто говорили, что девочка похожа на отца. Шевелюра как у него, это уж точно. Возможно, в том-то все дело: его смущало, что это девочка, но с чертами мальчишки.

Рубрики:  Писатели и книги
Метки:  

Процитировано 2 раз
Понравилось: 1 пользователю



 

Добавить комментарий:
Текст комментария: смайлики

Проверка орфографии: (найти ошибки)

Прикрепить картинку:

 Переводить URL в ссылку
 Подписаться на комментарии
 Подписать картинку