Если бы вы встретили беременную женщину, у которой уже
есть 8 детей, из них трое глухих, двое слепых, один умственно отсталый, а
сама женщина больна сифилисом - вы бы посоветовали ей сделать аборт?

Прежде чем ответить на этот вопрос, прочитайте еще один:

Вам нужно выбрать нового мирового лидера, и ваш голос - решающий.
Вот информация о 3-х кандидатах:

Кандидат
№1: Общается с нечистыми на руку политиками, советуется с астрологами, у
него две жены, курит без остановки и выпивает 8-10 бокалов мартини в
день.

Кандидат №2: Он дважды изгонялся с должности, спит до
полудня, баловался опиумом в колледже, выпивает около литра виски каждый
вечер.

Кандидат №3: Имеет воинские награды, вегетарианец, не курит,
пьет изредка пиво и никогда не изменял жене.

Кого из троих вы выберете?

Первый кандидат: Франклин Д. Рузвельт
Второй кандидат: Уинстон Черчилль
Третий кандидат: Адольф Гитлер

И, кстати, насчет аборта: если ваш ответ «да», то вы только
что убили Бетховена.

(Из Инета, без авторства)

Семеныч еще не стар, крепок телом, по-крестьянски сметлив и рукоделен. У него небольшое пузцо - невероятно твердое, как чугунная гиря, крепкие, чуть покатые плечи, нос картошкой. Ладони у мужика неохватные, что твои полукилограммовые караси-оковалки, губы толстые, добрые, узко посаженные глаза играют лукавинкой. Еще у него есть привычка временами складывать губы в смешную трубочку, как если бы захотелось ему свистнуть. От этого простое русское лицо Семеныча становится обезоруживающе милым.
Прозвище у него в округе – Железякин. Здесь нет и доли насмешки, скорее уважение. Он всю жизнь проработал с металлом – токарем на заводе - и до того освоил свое ремесло, что любая железка в его сильных пальцах словно становилась живой: он делал с ней что пожелается. Вернее, что требует дело.
Живет Семеныч в «бабьем царстве»: с толстой, молчаливой, неприметной в своих домашних хлопотах женой, взрослой дочерью-разведенкой и внучкой Санькой – девочкой застенчивой, до болезненного тоненькой и хрупкой. В семье полный лад. Дочь работает учительницей в школе, уже оставила, кажется, надежду опять выйти замуж – а может, и устраивает ее это положение. Жена-хохлушка тихой толстой тенью снует по дому, незаметно сея повсюду уют и добро. Санька не в мать (у той характер жесткий, мужской), она скорее в бабушку: тиха, неприметна, беззащитна, добра ко всему сущему на земле.
Есть у Железякина одна особинка в характере: удивительно наивен он в тех вещах, кои ему не ведомы. Как отбить косу, как скрепить бревна сруба «ласточкиным гнездом» и еще много чего – здесь он сам кого хочешь научит. А спроси его, к примеру, отчего в поезде стоп-кран красного цвета, а в самолете – синего, начнет натужно ворочать могучими морщинами на невысоком лбу, складывать в смешную трубочку толстые губы, потом печально, по-коровьи, вздохнет, улыбнется виновато и покачает большой, на удивление не лысеющей и не седеющей головой: нет, мол, не знаю.
…Тщедушного вида вислоухого щенка принес в дом к Железякину его давний приятель и собутыльник, в прошлом тоже токарь, Гена Картавый (это не фамилия – тоже прозвище). Лет двенадцать жил во дворе у Семеныча ладный рыжий кобелек Каштан. Службу свою исполнял справно, звонко возвещал о приходе гостей, но как-то раз вырвался на волю (порвался истлевший от ветхости ошейник) и был сбит машиной. Без привычного «звонка» во дворе стало пусто, неуютно. Да и неспокойно – а ну как чужие не с добром пожалуют. Накануне был у Железякина разговор об этом с Картавым, вот приятель и притащил откуда-то «сторожа».
- Ты, Семеныч, не гляди, что невзрачный кобель-то. У его знаешь мать какая злая!
Был исход зимы, однако морозы все не отпускали. Приятели сидели в теплой кухне. Неуклюжий, в рыжих пятнах, щенок радостно лизал руки двенадцатилетней Саньке. Гена с тревогой поглядывал на сомневающегося Семеныча – примет ли подарок. Он ждал законного магарыча. Санькина мать была на работе, жена хозяина лишь мельком глянула на собачонку, тронула губы улыбкой и неслышно удалилась по своим бесконечным делам: мужу решать.
Сомнениям хозяина положила конец внучкина радость: уж так славно засияли Санькины, обычно с какой-то грустной задумчивостью, синие глаза.
Мужики выпили по этому поводу четвертинку. Картавый ждал большего, но не дождался – вернулась с работы строгая дочь Семеныча. Гена разочарованно крякнул и ушел.
Так и вышло в доме прибавление.
Назвали вислоухого Трезоркой. Железякин подлатал конуру, обшил ее изнутри войлоком, Санька выпросила у бабушки для подстилки старенький домотканый коврик, на щенка надели новый ошейник и посадили на цепь.
Трезорка на цепи лаял, по-детски плакал, визжал с жалостным подвыванием, пока его не забрали в дом. На следующую ночь все повторилось.
- Футы-нуты, - в сердцах сказал Семеныч, - сторож называется.
- Дедушка, он же еще маленький, - возразила Санька. – Он за мамкой скучает. А тут тебе и холодно, и темно на дворе. Страшно же!
Решили погодить с водворением щенка в будку, тепла подождать. Пока же оставили Трезорку в доме. На радость Саньке. Девочка проводила с ним все свободное время. И палочку учила приносить, и пеленала как куклу, и даже тайком от старших целовала в черный, влажный, еще пахнущий детством нос.
Посаженный через две недели на цепь – последние морозы отпустили, пришла весна, - Трезорка теперь уже выл не переставая. Просился в дом.
- Ничего, обвыкнет, - строго отвечал Железякин на немые просьбы Санькиных синих глаз и сурово строжал лицом. – На то собака. Это кошки в доме живут, а кобелю место на дворе.
Но Трезорке, видно, это было невдомек, и он каждую ночь донимал семью Семеныча и всю округу истошным детским плачем.
- Да прибей ты его, малохольного! – крикнул как-то через забор Алешка Панков, сосед – мужик отчаянно злой, отсидевший пять лет за драку. – А не то я прибью. Спать, сволочь, не дает.
За ужином Семеныч буркнул:
- Завтра снесу его Картавому обратно. Тоже мне, сторож…
Гена Картавый, однако, пожаловал на следующий день сам – как чуял. Внимательно осмотрел щенка со всех сторон, зачем-то помял ему брюхо, заглянул в уши.
- Это бывает, - со знанием дела сказал он. – Девчонка-то твоя, Санька, занянькала его, знать. Вот и воет. А так он вроде ничего, справный кобелек. У его, знаешь, мать-то какая злющая! Ты вот поди у Гришки Сухорукова вспроси, это от его суки кобель.
- Так, это… А когда ж он, значить, выть угомонится? Перед соседями совестно.
Картавый оживился.
- Я тебя, Семеныч, научу. Верный способ, дедовский. Злой кобель будет, вот увидишь. Сам не подойдешь! Ты тово… пока дочки-то нету… Вспроси у своей бабки «калявочку» - голову что-то ломит, к дождю, знать.
После «калявочки» пошли «воспитывать» собаку. Командовал Гена.
-У твоей бабки корыто цинковое есть?
- Ну.
- Тащи. Только это… ей не сказывай.
Хозяин принес корыто.
- Так. Давай его, паскуду, сюда. Щас он у нас…
Кобелька поместили внутрь «испытательной камеры».
- Неси дрын какой почижельше, - приказал Картавый.
Семеныч вынес из сарая старый черенок от лопаты.
- Пойдет?
- Давай. Колоти сверьху.
Семеныч начал колотить. Добротно, по-крестьянски, как он делал все и всегда.
«Сторож», было, взвизгнул со страху, потом напрочь замолчал, и по двору слышны были только мерные удары черенком по оцинкованному корыту.
Минут через десять вошедший в роль Картавый скомандовал:
- Все, хорош! Во, щас увидишь.
Семеныч утер со лба пот. Выпростали из-под корыта кобелька. Он, изрядно уделавшись со страху, дрожал крупной дрожью. Мельком глянув на хозяина, «сторож» спешно юркнул в будку.
…С тех пор Трезорка выть перестал. И даже не лает. Большую часть времени пес проводит в конуре, выбирается наружу только для того, чтобы быстро, с оглядкой, похлебать из миски да задрать лапу под яблонькой. Чужих боится, а когда гремит гром, забивается в дальний угол конуры и тихонько поскуливает.
- Хы-х… - прячет за густые брови глаза Железякин, проходя мимо будки. – Дедовский способ…
Живет Трезорка у Семеныча третий год. Повзрослевшая Санька порой чешет ему за ушами – ее он не боится. Домовитый хозяин не раз уже подумывал, как бы завести настоящего сторожа во дворе. Ему даже предлагали как-то кобеля – помесь дворняги с овчаркой. Да он почему-то отказался.
Гена Картавый по-прежнему захаживает к Семенычу в гости. Махнув по стопочке, они разговаривают «за жизнь». Порой, глянув на собачью конуру, Картавый со знанием дела качает головой:
- Это бывает. Природа – она ведь по-своему все понимает. Да… А мать у его ох и злющая!
Семеныч складывает толстые губы в трубочку, морщит лоб и задумчиво молчит в ответ.

И. Ч.

На кочках цветочки, за кочками лес.
На дальний, глухой полустаночек,
Наладив пилу и рубаночек
С утра мы приехали строить навес
На дачу к Евгению Ивановичу.

А дачи-то, дачи и нет у него,
Купил он участок заброшенный,
Доплелся с посильною ношею,
И вот посреди барахла своего
Стоит он в тельняшечке ношенной.

Ах, Евгений Иваныч в полосочку,
Ох, да шкиперская борода,
Держит левой он детскую сосочку,
Держит правой орудье труда.

Евгений Иваныч, морская душа,
И дочка его - Маришанечка,
Душою морскою в папанечку,
Расписывать всем, как она хороша,
Часами он может за чайничком.

Но нам не до чая, мы рвемся скорей
Докончить навес перемычками,
А то ведь беда с электричками,
Ведь спать как хозяин без стен и дверей
На голой земле без привычки мы.

Залезает он в спальничек спаренный,
Каждый вечер себе говоря:
"Ничего, перетерпим, не баре, мол.
Будем греться пока изнутря".

Корежит и гнет его радикулит
Прохладною майскою ноченькой.
Но строит и строит он прочненько.
А дачи все нет, а мотор барахлит…
Плевать – не себе ведь, а доченьке.

Я знаю, дача будет.
Я знаю, саду цвесть.
Способны наши люди
Не спать, не пить, не есть.
Таскать кирпич под мышкой,
Век путаться в долгах,
Чтоб свить гнездо детишкам
У черта на рогах.

Долбая по пальцам торопимся мы
Хозяйство Евгений Иванычево
Навесом укрыть, ибо мало ли чего,
Чтоб больше Евгению Иванычу
Не оборачивать пленкою на ночь его.

Алексей Иващенко, Георгий Васильев (Иваси)

Промелькнув перелетными стаями,
На излете, как в солнечном сне,
Наши беды с капелью истаяли –
Поклонитесь за это весне.

Попросите прощенья у лета вы:
Ведь забыли, как пахнут стога,
Как в тиши языком фиолетовым
Лижет сумрак росу на лугах.

За тревожные инея проседи,
За раздумчивой мудрости свет –
В желтизне стекленеющей осени
Передайте негромкий привет.

Вновь потянутся зимние санники
К неизведанной дали лесной.
Мы уйдем, по безвременью странники,
Чтоб с капелью вернуться весной.

Судьбы-капельки бережно собраны
В нескончаемый жизни ручей.
Смерти нет. Она смертию попрана –
Помним, знаем и верим мы – Чьей.

И. Ч.

В 1982 году Ларри Уолтерс, пенсионер из Лос-Анджелеса решил осуществить давнюю мечту - полететь, но не на самолете. Он изобрел собственный способ путешествовать по воздуху. Уолтерс привязал к удобному креслу сорок пять метеорологических шаров, наполненных гелием, каждый из которых имел метр в диаметре. Он уселся в кресло, взяв запас бутербродов, пиво и дробовик. По сигналу, его друзья отвязали веревку, удерживавшую кресло. Ларри Уолтерс собирался плавно подняться всего на тридцать метров, однако кресло, как из пушки, взлетело на пять километров.

Соседи обсуждают. Звонить ли 911? Зачем? Человек улетел. Летать не запрещено. Закон не нарушен. Насилия не было. Америка - свободная страна. Хочешь летать - и лети к чертовой матери.

...Часа через четыре диспетчер ближнего аэропорта слышит доклад пилота с заходящего лайнера:

- Да, кстати, парни, вы в курсе, что у вас тут в посадочном эшелоне какой-то му**к летает на садовом стуле?

- Что-что? - переспрашивает диспетчер, галлюцинируя от переутомления.

- Летает, говорю. Вцепился в свой стул. Все-таки аэропорт, я и подумал, мало ли что...

- Командир, - поддает металла диспетчер, - у вас проблемы?

- У меня? Никаких, все нормально.

- Вы не хотите передать управление второму пилоту?

- Зачем? - изумляется командир. - Вас не понял.

- Борт 1419, повторите доклад диспетчеру!

- Я сказал, что у вас в посадочном эшелоне му**к летает на садовом стуле. Мне не мешает. Но ветер, знаете...

Диспетчер врубает громкую трансляцию. У старшего смены квадратные глаза. В начало полосы с воем мчатся пожарные и скорая помощь. Полоса очищена, движение приостановлено: экстренная ситуация. Лайнер садится в штатном режиме. По трапу взбегают фэбээровец и психиатр.

Доклад со следующего борта:

- Да какого еще хрена тут у вас козел на воздушных шариках путь загораживает!., вы вообще за воздухом следите?

В диспетчерской тихая паника. Неизвестный психотропный газ над аэропортом.

- Спокойно, кэптен. А кроме вас, его кто-нибудь видит?

- Мне что, бросить штурвал и идти в салон опрашивать пассажиров, кто из них ослеп?

- Почему вы считаете, что они могут ослепнуть? Какие еще симптомы расстройств вы можете назвать?

- Земля, я ничего не считаю, я просто сказал, что эта гадская птица на веревочках работает воздушным заградителем. А расстройством я могу назвать работу с вашим аэропортом.

Диспетчер трясет головой и выливает на нее стакан воды и, перепутав руки, чашечку кофе: он утерял самоконтроль.

Третий самолет:

- Да, и хочу поделиться с вами тем наблюдением, джентльмены, что удивительно нелепо и одиноко выглядит на этой высоте человек без самолета.

- Вы в каком смысле??!!

- О. И в прямом, и в философском... и в аэродинамическом.

В диспетчерской пахнет крутым первоапрельским розыгрышем, но календарь дату не подтверждает. Четвертый борт леденяще вежлив:

- Земля, докладываю, что только что какой-то парень чуть не влез ко мне в левый двигатель, создав угрозу аварийной ситуации. Не хочу засорять эфир при посадке. По завершении полета обязан составить письменный доклад.

Диспетчер смотрит в воздушное пространство взглядом Горгоны Медузы, убивающей все, что движется.

- ...И скажите студентам, что если эти идиоты будут праздновать Хэллоуин рядом с посадочной глиссадой, то это добром не кончится! - просит следующий.

- Сколько их?

- А я почем знаю?

- Спокойно, борт. Доложите по порядку. Что вы видите?

- Посадочную полосу вижу хорошо.

- К черту полосу!

- Не понял? В смысле?

- Продолжайте посадку!!

- А я что делаю? Земля, у вас там все в порядке?

- Доложите - вы наблюдаете неопознанный летательный объект?

- А чего тут не опознать-то? Очень даже опознанный.

- Что это?

- Человек.

- Он что, суперйог какой-то, что там летает?

- А я почем знаю, кто он такой.

- Так. По порядку. Г д е вы его видите?

- У ж е не вижу.

- Почему?

- Потому что улетел.

- Кто?

- Я.

- Куда?

- Земля, вы с ума сошли? Вы мозги включаете? Я захожу к вам на посадку!

- А человек где?

- Который?

- Который летает!!!

- Это что... вы его запустили? А на хрена? Я не понял!

- Он был?

- Летающий человек?

- Да!!!

- Конечно был? Что я, псих.

- А сейчас?

- Мне некогда за ним следить! Откуда я знаю, где он! Напустили черт-те кого в посадочный эшелон и еще требуют следить за ними! Плевать мне, где он сейчас болтается!

- Спокойно, кэптен. Вы можете его описать?

- му**к на садовом стуле!

- А почему он летает?

- А потому что он му**к! Вот поймайте и спросите, почему он, тля, летает!

- Что его в воздухе-то держит? - в отчаяньи надрывается диспетчер. - Какая етицкая сила? Какое летательное средство??? Не может же он на стуле летать!!!

- Так у него к стулу шарики привязаны.

Далее следует непереводимая игра слов, ибо диспетчер понял, что воздухоплаватель привязал яйца к стулу, и требует объяснить ему причину подъемной силы этого сексомазохизма.

- Его что, Господь в воздухе за яйца держит, что ли?!

- Сэр, я придерживаюсь традиционной сексуальной ориентации, и не совсем вас понимаю, сэр, - политкорректно отвечает борт. - Он привязал к стулу воздушные шарики, сэр. Видимо, они надуты легким газом.

- Откуда у него шарики?

- Это вы мне?

- Простите, кэптен. Мы просто хотим проверить. Вы можете его описать?

- Ну, парень. Нестарый мужчина. В шортах и рубашке.

- Так. Он белый или черный?

- Он синий.

- Кэптен? Что значит - синий?...

- Вы знаете, какая тут температура за бортом? Попробуйте сами полетать без самолета.

Этот радиообмен в сумасшедшем доме идет в ритме рэпа. Воздушное движение интенсивное. Диспетчер просит таблетку от шизофрении. Прилетные рейсы адресуют на запасные аэропорты. Вылеты задерживаются.

...На радарах - ничего! Человек маленький и нежелезный, шарики маленькие и резиновые.

Связываются с авиабазой. Объясняют и клянутся: врач в трубку подтверждает.

Поднимают истребитель.

...Наш воздухоплаватель в преисподней над бездной, в прострации от ужаса, околевший и задубевший, судорожно дыша ледяным разреженным воздухом, предсмертным взором пропускает рядом ревущие на снижении лайнеры. Он слипся и смерзся воедино со своим крошечным креслицем, его качает и таскает, и сознание закуклилось.

Очередной рев раскатывается громче и рядом - в ста метрах пролетает истребитель. Голова летчика в просторном фонаре с любопытством вертится в его сторону. Вдали истребитель закладывает разворот, и на обратном пролете пилот крутит пальцем у виска.

Этого наш бывший летчик-курсант стерпеть не может, зрительный центр в мерзлом мозгу передает команду на впрыск адреналина, сердце толкает кровь, - и он показывает пилоту средний палец.

- Живой, - неодобрительно докладывает истребитель на базу.

Ну. Поднимают полицейский вертолет.

А вечереет... Темнеет! Холодает. И вечерним бризом, согласно законам метеорологии, шары медленно сносит к морю. Он дрейфует уже над берегом.

Из вертолета орут и машут! За шумом, разумеется, ничего не слышно. Сверху пытаются подцепить его крюком на тросе, но мощная струя от винта сдувает шары в сторону, креслице болтается враскачку, как бы не вывалился!...

И спасательная операция завершается по его собственному рецепту, что в чем-то обидно... Вертолет возвращается со снайпером, слепит со ста метров прожектором, и снайпер простреливает верхний зонд. И второй. Смотрят с сомнением... Снижается?

Внизу уже болтаются все береговые катера. Вольная публика на произвольных плавсредствах наслаждается зрелищем и мешает береговой охране. Головы задраны, и кто-то уже упал в воду.

Третий шарик с треском лопается, и снижение грозди делается явным.

На пятом простреленном шаре наш парень с чмоком и брызгами шлепается в волны.

Но веревки, на которых висели сдутые шары, запутались в высоковольтных проводах, что вызвало короткое замыкание. Целый район Лонг-Бич остался без электричества.

Фары светят, буруны белеют, катера мчатся! Его вытраливают из воды и начинают отдирать от стула.

Врач щупает пульс на шее, смотрит в зрачки, сует в нос нашатырь, колет кофеин с глюкозой и релаксанты в вену. Как только врач отворачивается, пострадавшему вливают стакан виски в глотку, трут уши, бьют по морде... и лишь тогда силами четырех матросов разжимают пальцы и расплетают ноги, закрученные винтом вокруг ножек стула.

Под пыткой он начал приходить в себя, в смысле массаж. Самостоятельно стучит зубами. Улыбается, когда в каменные от судороги мышцы вгоняют булавки. И наконец произносит первое матерное слово. То есть жизнь налаживается.

И когда на набережной его перегружают в "скорую", и фотовспышки прессы слепят толпу, пронырливой корреспондентке удается просунуть микрофон между санитаров и крикнуть:

- Скажите, зачем вы все-таки это все сделали?

Он ответил: "Ну нельзя же все время сидеть без дела".

Автор неизвестен (а жаль)

Мой пух на розовых щеках
Мне представлялся столь солидным,
Его впервые безобидно
Касалась женская рука,
Когда впервые, как в бреду,
Та фраза в воздухе застыла:
“Мой милый, жди меня, мой милый,
И я приду, приду, приду.

Мой милый, жди меня, мой милый,
И я приду, приду, приду”.

Так был когда-то в первый раз
В графе разлук поставлен крестик,
Мой пух грубел со мною вместе,
А эта пара глупых фраз,
Как карусель кругов в аду
С тех пор мне голову кружила:
“Мой милый, жди меня, мой милый,
И я приду, приду, приду”.

Себя молитвой и постом
Смирив в процессе ожиданья,
Я ждал крестов в графе “свиданья”,
Но надо мной висит крестом,
Как ключ, потерянный в пруду,
Как недорытая могила:
“Мой милый, жди меня, мой милый,
И я приду, приду, приду”.

Ужель я грешен тем, что сам
Постиг чуть горький запах мщенья
И все свои невозвращенья
По той же схеме подписал ?
Ведь жизнь, как жалкий какаду,
Одно и то же затвердила:
“Мой милый, жди меня, мой милый,
И я приду, приду, приду.

Алексей Иващенко, Георгий Васильев (Иваси)

PS: Конечно, это лучше слушать под гитару. Один из этих ребят поставил печально известный "Норд-Ост" - И. Ч.

Я жил, забыл уж, сколько тысяч лет,
Немало в жизни перевидел.
Не раз рождался я на свет,
Знавал победы, беды и обиды,
И, как умел, уразумел,
Конца у жизни нет.

Я жил, я был задолго до меня,
Свой путь осилил я не сразу.
Я дух и тело обронял,
Терял рассудок свой и разум,
Я жил да был, менялся сам,
И все вокруг менял.

Я себя другим не помню,
Я себя другим не знаю,
Только верится легко мне,
В то, что жил и до меня я,
В то, что был и до меня я.

Я был, я был, я был, я был, я был.
Я буду, буду, буду, буду.
Хоть все, что было, я забыл,
А то, что есть, родившись вновь, забуду,
Я был назначен отрывным
Календарем судьбы.

Мне быть - и в старом быть и в молодом,
Во всех потомках понемножку.
С гармошкой быть и с долотом,
С бутылкою вина и с ложкой,
Мне жить да быть, и не тужить,
И после, и потом.

Жить я буду после смерти,
Жить я буду непременно.
Вы поверьте, Вы поверьте,
Я приду себе на смену,
Сам себе приду на смену.

Я кадр в многосерийнейшем кино,
Снежинка в бешенной метели,
Те я, что умерли давно,
И те я, что родится не успели -
Все вместе - человечество,
Единое, одно.

Иващенко и Васильев (Иваси)

Сергей Фролов погиб на второй день после того, как отметил свое 35-летие. Такое ощущение, что эта костлявая дама с косой вдруг спохватилась под конец года и ринулась выполнять свой неумолимый план именно по врачам. Маленький городок еще не успел оправиться от шока после гибели в ДТП стоматолога Ляпина, причем вместе с сыном и женой, - а тут еще и Сергей.
Кто-то где-то когда-то ляпнул – и покатилось по России, и по сию пору катится: Господь любит дураков и пьяниц. И, дескать, от этой большой любви бережет их. Ни стоматолог Ляпин, ни анестезиолог-реаниматолог Фролов пьяницами не были. Тем паче, дураками. Редкий случай: даже самые рьяные любители покопаться в чужом белье и перемыть ближнему своему все какие ни на есть косточки ничего «такого» не могут сказать об этих двух врачах после их смерти. Что один, что другой – светлые были люди, солнечные.
Видно, от очень уж большой любви Всевышний призвал их к себе молодыми да красивыми…
Не панихидные речи стану говорить. Хочу поведать о том, как Сергея искали.
Отпахал он в пятницу свое очередное суточное дежурство, а тут – два выходных. Плюс морозец прижимает. Ясное дело: перволедье на носу, чешутся у рыбачков руки, застоялись пешни и буры с прошлого года.
- Я его таким веселым давно не помню, - признается Степаныч, Фролов-старший, давным-давно «заразивший» сына рыбалкой. – Поеду, говорит, посмотрю, как ледок – не пора ли.
И поехал. Один.
Все, кто знал его, сейчас удивляются: как это, дескать, Серега – такой здоровенный, за метр девяносто, мышца на мышце, не выбрался из-подо льда. Да на пруду, да без течения!
А вот - не выбрался…
Видно, памятуя о своих ста с лишком килограммах веса и будучи не новичком на перволедье, захватил Сергей в машину свои беговые лыжи. Вот одну из них и заметили рыбаки на льду, возле полыньи. А рядом – лыжную палку. И на берегу – Серегину «семерку» пустую. А рядом – никого. Позвонили в милицию.
Немножко вперед забегу. Наверное, мало кто удивится, узнав о том, что и бензин кто-то успел из машины слить, и аккумулятор заменили на нерабочий. Слышу от наших общих с Сергеем друзей: «Да ведь менты поганые – кому ж еще! Первыми приехали – и поживились. Блин, даже на покойниках наживаются!».
Не знаю. Не суди – да не судим будешь. Не пойман – не вор. Что там у нас еще в арсенале оправдания пошлейшего мародерства? А если уж о «ментах», то могу вам сделать страшное признание: есть у меня пара-другая знакомых в ментовских погонах – порядочных людей. Бывает же…
Сейчас, конечно, у Сергея не спросишь, как все произошло. Но вероятнее всего, надел он одну лыжу, чтобы увеличить площадь опоры, а палкой пробовал на прочность лед. Ему б еще веревкой с берега подстраховаться – глядишь, сейчас бы сидел вместе с друзьями да со смехом вспоминал, как «курнулся», «отметил» перволедье.
Было это в субботу, 3 декабря. Приехали по звонку от рыбачков местные чины кому положено (на их территории пруд), была попытка найти пропавшего по-быстрому, «кошками»: побросали, побросали – не нашли.
Теперь о том, что я наблюдал воочию в течение следующих двух дней.
Вызвали спасателей из райцентра. Свеженькая «Газель», молодые, энергичные ребята в камуфляже, водолазные костюмы, много телодвижений, ничуть не меньше русского мата и… и все.
- Лед надо рубить, до полыньи.
- Да тут ведь метров двадцать!
- А как по-другому? Сашке, что, подо льдом идти?
- Ну, давай рубить. Правда, часа два прому…емся. А там, глядишь, и темно станет.
Начали рубить. Причем какой-то железякой – ни пешни, ни даже примитивного лома у спасателей не оказалось. С помощью этой самой железяки, грубой физической силы и такой-то матери дорожку до вмерзшей в лед Серегиной лыжи проковыряли. При этом пропороли свою резиновую лодку и едва успели эвакуироваться на берег.
Пошел в воду водолаз. Возраст - двадцать один год, подо льдом, как выяснилось позже, никогда не работал. Проходит три-четыре метра от берега – уводит его вправо от прорубленного «канала». Повторяется это раза четыре.
Концентрация мата и спиртных паров («для сугрева») возрастает по мере угасания светового дня. Мало того, что все как черти устали и замерзли, всем нам невыносимо трудно смотреть в глаза родителям и срочно приехавшей из Москвы сестре Сергея: они здесь, на берегу, ждут.
- Щас, не беспокойтесь. Позвонили в райцентр, уже выехал другой спец, он подо льдом работал.
Ждем. Приезжает спец. Этот постарше, крепок, трезв, полон решимости. Облачается в костюм, лезет в воду. Судя по уходящему под лед страховочному концу, идет по дну резво, но… как-то не туда. Вот уже Серегина лыжа - место, от которого, по логике, надо начинать обшаривать дно сантиметр за сантиметром - за спиной у водолаза метрах в пятнадцати, а он все прет и прет, уже чуть не на середине пруда, а сигнал с берега, чтобы он возвращался то ли не дают, то ли спец его не слышит. Наконец, на берегу решают, что пора спасателя доставать. Тянут. К тому моменту, когда его вынули из воды, малый был без сознания, а когда сняли с него маску, я, признаться, подумал, что у нас уже два покойника: настолько синим было у парня лицо. Тут же начали делать искусственное дыхание «рот в рот», непрямой массаж сердца. Принял в этом участие и друг Сергея, тоже рыбак, хирург-травматолог, вот только правая, рабочая, рука у него в гипсе – сломал накануне.
Странно, но откачали спасателя быстро.
Выясняется: перемерз клапан подачи воздуха из баллона. Или илом забился. Или и то, и другое. Еще бы минута-другая, не больше…
На мат уже ни у кого нет сил. Общая подавленность, сгущающиеся сумерки и полная безнадега.
Наутро опять мы на месте. Женщин уговорили не ездить. Отец Сергея каким-то чудом еще держится, только все чаще в его интонации проскальзывает отчаяние: это что же за спасатели, которые третьи сутки из стоячей воды утопленника не вынут, как же они тогда живых-то спасают? (Боже правый, есть ли более изощренная пытка для родителей, чем такое «спасение» их любимого чада…)
На сей раз привозят уже и металлическую лодку, есть чем долбать лед, все похмельно смурны и сосредоточены. Вчерашний, едва выживший, водолаз опять надевает костюм. Звоню главному местному спасателю:
- Василий Васильевич, вы вроде бы говорили, ваши коллеги из областного центра должны подъехать.
- Да-да, машина уже выехала, ждите!
Видать, проняло. Даже местные гаишники прибыли – спасателей встречать, чтобы не заблудились.
Чистой воды уже чуть не полпруда – постарались ребята пешнями. Вчерашний спасатель опять облачается в костюм. Серегины друзья-коллеги на берегу:
- Слышь, мужики, да они так и за неделю его не найдут. Я сеть привез, давайте заведем – через десять минут все со дна выгребем.
- Да как ты ее заведешь, лед-то не держит. А если с лодки, то это сколько еще долбать надо.
- А может, с лодки багром поискать? Или «кошки» опять побросать?
- Да ведь пробовали уже…
В этот раз водолаз, надо отдать ему должное, работает спокойно и грамотно. Начинает поиск именно от лыжи и метр за метром расширяет поиск. Минут через двадцать выбирается на берег – не нашел.
Приезжают областные спасатели. Постарше местных, молчаливо-деловитые, уверенные в себе.
Вполголоса:
- Ну и начередили тут ребята. На хрена вообще лед было прорубать? Сделали бы полынью два на два – и иди себе под лед. Ладно, тут ничего сложного, сейчас быстро найдем.
Насчет «быстро» никто из нас уже не верит. Однако не проходит и сорока минут, а Сергей на берегу.
Подойти к нему боюсь, но приходится: нам надо его на крутой берег, к машине, нести. Подошел. Ничего. Такой же большой и красивый. Только не живой.
Самое страшное – неизвестность – позади. Начинается печальное, но, увы, всем знакомое: морг, судмедэкспертиза, хлопоты насчет гроба, места на кладбище, отпевания…
Для чего все это рассказал? Думаете, чтобы покритиковать спасателей? Да, признаться, были такие голоса:
- Ингвар, ты же журналист, раздолбай ты все эти службы через газету, ну разве так работают! Мы все подпишемся, хоть до министра дойдем…
Нет, не «раздолбания» ради пишу эти строки: для кого из нас с вами секрет, что у нас, в России, все делается через… сами знаете, как. Другое из головы не выходит.
Ко всяким там марсам-венерам спутники-зонды посылаем, придумываем компьютеры, во сто крат умнее самих их создателей, по-прежнему мним себя царями природы (все более загаживая и удушая ее), выдаем и получаем премии за очередные достижения в области НТР – и при этом одни из нас недрогнувшей рукой подписывают приказ, посылая совершенно необученных вчерашних пацанов балансировать на грани между жизнью и смертью – то ли под лед в водолазном костюме, то ли на очередную войну, - другие, проявляя абсолютно дурацкий героизм и используя вместо элементарной страховки обычный русский мат, «авось» и что там еще (прости меня, Сергей, это и тебе, покойнику, «привет»), прутся к этой грани, ходят по ней – и что самое удивительное, не всегда ведь сваливаются за эту грань! При этом никто, никогда, ни на минуту не забывает, что «там, за туманами, синими, пьяными» ждут нас наши родные, любимые нами люди. Ждут и надеются, верят, что вернемся. А мы опять поудобнее укладываем вчерашние грабли – чтобы побольнее по лбу бабахнули – и опять премся к этой самой грани, за которой – НИЧЕГО уже нет. И ведь знаем, что, случись непоправимое, - не выплакать слез нашим матерям, женам, сестрам, детям… Знаем – и опять идем.
Где уж каким-то там «просвещенным Европам» нас понять. Самим бы хоть чуточку в собственной героической дурости разобраться…

И. Ч.

"Ну, что, брат Пушкин? - Так, брат, как-то все..."

То вкривь, то вкось, то впрямь - да ненароком...

Вращается фортуны колесо:

к кому - спиной она, к кому-то - боком,

к кому-нибудь - немеркнущим лицом...

Да стыдно ждать, да, ожидая, спятишь,

и чтоб себя не числить подлецом,

душей своей - душой своею платишь...

Так краток день, так ненадежен кров,

и бедный быт так жалок и дурашлив,

не греет ног скудеющая кровь,

не греет рук скупой очаг домашний,

и умноженье годовых колец

отяжеляет ствол, отяжеляет...

А где-то там записан твой конец,

и есть, и открываться не желает.

И все живешь... Трепещет волосок -

голубенькая жилочка сосуда,

и Боже мой, как сладок жизни сок,

по капле извлеченный отовсюду...

А может, сами пишем мы ее,

всю нашу жизнь, отделывая строчку

за строчкою? И каждому - свое,

и медлим ли, спешим ли ставить точку,

но водит Бог старательным пером,

и тем, кого Он в самом деле любит,

лишь в нужный час, сверкая топором,

неумолимо голову отрубит.

И, может, так и нужно наперед,

чтоб жизнь была полна, а смерть - кровава,

и тех, кто мутен был, забвенье ждет,

а тех, кто точен был, венчает слава.

Марлена Рахлина

(Основа для будущего док. фильма)

У человека совестливого в жизни наверняка дурных поступков наберется больше, нежели добрых. Так, во всяком случае, думает он сам – если по-настоящему совестлив и взыскателен, требователен к себе. Интересно, неужто я тоже принадлежу к числу таких людей? Во всяком случае, сколько не оглядываюсь на прожитое – а большая часть жизни уже позади, – дурного, глупого, неправильного и, увы, теперь уже неисправимого куда больше, чем доброго.
Зато есть в моем перечне поступков один, гордиться которым вроде бы и не пристало, но… так иногда хочется. Впрочем, надеюсь, это даже и не гордость – просто на душе теплеет, когда вспоминаешь.
Работал я тогда в газете, репортерствовал. По соседству со мной жили два бомжа. Настоящие, классические такие бомжи: ютились в колодце теплоцентрали, были грязны и запущены, по утрам, раным-рано (у них конкуренция очень жесткая: проспишь зорю – с «таком» останешься), бродили по помойкам, собирали пустые бутылки и что Бог пошлет, потом сдавали тару и быстренько напивались.
Однажды подумалось: а чего это материал для газеты у меня пропадает, прямо под ногами лежит, в буквальном смысле. Напросился я к бомжам в гости. Напялил на себя что погрязнее, купил бутылку водки, буханку хлеба и собрался к ним «домой», в колодец лезть.
- Что на закуску брать? – интересуюсь.
- Так хлеб же есть, - искренне поражаются такой наивности мужики.
Увидев, что я все же беру в магазине кусок сала, глянули осуждающе: сколько ж пива можно было вместо этого прихватить.
Истории у обоих оказались, понятное дело, незатейливыми. Андрей – он помоложе – в «той жизни» был шофером, Юрка – каменщиком четвертого разряда. В колодец их опустила тривиальная пьянка. Бомжуют один шесть лет, другой четыре. Ни документов не осталось, ни родни, что озаботилась бы их судьбами, ни просвета впереди.
- Вот, лета дождемся – в лес, в шалаш переберемся. Там хорошо – воля…
После выхода «в свет» репортажа мои бомжи даже загордились маленько: их стали узнавать. Завидев меня, подходили, здоровались. Иной раз просили на сигареты, или, в «неурожайные» дни, «десятку» на опохмелку. Андрюха прикрывал остатки стеснительности гонором, а вот Юрка – тот, я чувствовал, и в самом деле стыдился попрошайничать. Он вообще душой почище был своего напарника. Помню, как-то наблюдал картину: оба пьянехоньки изрядно, штормит их на все «двенадцать баллов», Андрей и вовсе идти не в состоянии, так Юрка его на себе тащит. Как уж ему тогда удалось дружка в колодец невредимым спустить – для меня загадка.
Как-то стоим у своего подъезда с соседом – мужиком толстым, наглым и откровенно хамоватым (как же, шофер самого N – человека в городе известного и заслуженного). Подходит Юрка. Робко просит рубля три на сигареты. Лезу в карман – там только сотенная купюра.
- На, сдачу принесешь.
Тот поспешил в магазин, а сосед смотрит на меня как на придурка:
- Ты че, того? Это ж бомжи! На какую сдачу ты надеешься?
Юрка вернулся через три минуты, выложил девяносто семь-пятьдесят, поблагодарил и подался по своим неотложным бомжовым делам. «Заслуженный водитель», по-моему, мало что понял. С какой-то мальчишеской хвастливостью мне подумалось тогда: «Вот, тебе-то, толстому борову, и впрямь хрена лысого принесли бы сдачу!» Впрочем, у такого бомжи и не попросили бы никогда – их сама жизнь заставляет людей за версту чуять.
Проходит время, и один из моих коллег публикует репортаж из соседнего города, из мужского монастыря. Запали мне тогда в душу слова тамошнего отца Иосифа (назову его так): мы, дескать, принимаем к себе в монастырь любого, кто о спасении души думает, работы всем достанет. Как-то раненько утречком выгуливаю своих собак, вижу – Юрка бредет с пакетом, в пакете уже позвякивает. Поздоровались. Потом – до сих пор не знаю, с чего это я – спрашиваю:
- Юр, а не хотел бы ты со дна подняться, из колодца своего в нормальную жизнь вернуться?
Тот помолчал и тихо так в ответ:
- Хотел бы. Да только… получится ли…
- Ты крещеный?
- Да.
- Хочешь, в мужской монастырь тебя отвезу? Денег там платить не станут, но кормить будут, если работать не поленишься. Ты ведь каменщик, такие там наверняка нужны. А мастерство, сам знаешь, не пропьешь – вспомнят, небось, руки-то, что и как делать.
Еще с минуту помолчал бомж со стажем.
- Ладно, поехали.
- Вот и хорошо, собирайся.
Ставит он пакет с бутылками на землю:
- Я готов.
Делать нечего – назвался груздем… Звоню на работу шефу (он помоложе меня и на этом месте оказался по моей протекции, когда я отказался пойти на повышение; кроме того, считалось, что мы друзья).
- Слушай, подстрахуй меня, я после обеда появлюсь.
- Ладно, давай.
И поехали мы с Юркой в соседний городок.
Нахожу в монастыре отца Иосифа. Видный такой батюшка, строгий, прямо иконописный какой-то, взгляд пронзительный.
- Документы у него какие-нибудь имеются? – спрашивает.
- Нет, - отвечаю, - пропито все давно.
- Без документов взять не можем.
- Как же так, вы ж нашему корреспонденту говорили, всех принимаете, кто о душе своей задумался и во славу Божью поработать желает.
- Да так-то оно так… И каменщики нам нужны: мы новую свиноферму строить затеяли. Только и вы нас поймите – абы кого брать не можем. А ну как он убийца какой-нибудь, в розыске находится. Нас ведь внутренние органы проверяют регулярно.
И вроде бы логично все было в речах иконописного батюшки, а только до того мне стало обидно за Юрку (какой же из него убийца!), что я даже заголовок для своей будущей статьи тут же придумал: «Спасение души через внутренние органы».
А бомж мой сидит в машине притихший, словно котенок, на помойке подобранный. И, чую, опохмелиться ему ужасно хочется. Однако – молчит.
Опять звоню шефу:
- Извини, накладка тут у меня. Еще задержусь.
Едем в Елец. Здесь у меня много разных знакомых, вплоть до благочинного. Уж куда-нибудь да пристрою человека, думаю.
Сначала подкатил к Дому престарелых. Директора на месте нет. С трудом «выбиваю» у персонала номер его мобильного телефона.
- Да что ты, Игорь, какой бомж! – слышу в трубке. – Он же, небось, грязный да вшивый?
- А то! И документов нет.
- Вот видишь. Куда ж я его: у меня в Доме старички да старушки все чистенькие, оформленные как положено.
Вспомнилось откуда-то: «Беленького меня всякий полюбит – вы меня черненького полюбите».
Еду к знакомому милицейскому начальнику:
- Ребята, может, кто из вас дачу или дом строит – примите пока человека, пусть поработает, а я через денек-другой пристрою его куда-нибудь.
- Да нет, вроде не строится никто. Разве только в «бомжатник» его определить? И то не больше чем на десять суток.
Нет, в «бомжатнике» - спецприемнике для таких бедолаг – мой Юрка уже был, ничего там хорошего нет.
Купил я колбасы, минералки, сидим в машине, жуем. Глянул в Юркины глаза – и мураши с кулак у меня по шкуре поползли. Потому как страх вселенский в тех глазах увиделся мне: вот, дескать, возится со мной человек, пристроить никуда не удается, а ну как бросит он меня прямо тут, посреди дороги? Там хоть какой-то «дом» - колодец. Там Андрюха – хоть и пропащий пьяница, а все ж напарник, не раз выручали друг друга в тяжелую минуту. А здесь Юрка окажется один-одинешенек, в чужом краю, в чужих людях… Цена бомжовой жизни – известно, копейка.
И до того разозлился я тогда на весь белый свет – слов нет. Да, далеко не праведник этот мой «найденыш», да, упал до самого дна жизненного. Но ведь не вор, не убийца, не казнокрад. Да он, если хотите, душой куда чище того толстого борова – «заслуженного водителя». И вот ведь как выходит: у него есть желание подняться со «дна», я готов помочь ему, оба оказались, как говорится, в нужном месте в нужное время – а вот, тычемся, ровно слепые котята, во все наши «нельзя», «не положено» и «не могу». Куда ни кинь – везде клин…
Помню, мелькнуло тогда в голове: «Вторую собаку уже на улице подбираю, оба кобеля в квартире живут, неужто живого человека брошу? Или опять в колодец спущу?» Нет, думаю, шалишь! Что-нибудь да придумаю. (Я порой ужасно упрямым бываю, особенно, если разозлить меня хорошенько).
- Сиди в машине, сторожи, - говорю Юрке и иду к знакомым, благочинного по телефону вызванивать.
Кстати, человек он душевный, многие обездоленные получили от него помощь. Может, думаю, и моему Юрке подфартит.
Ан нет, в отъезде оказался батюшка, в епархию по делам поехал.
Дело между тем к вечеру. Встречаю хорошую знакомую, делюсь нашей с Юркой бедой.
- Сейчас, подожди, я одной своей знакомой позвоню, - обнадеживает та. – Кажется, есть вариант.
Выясняется, что и впрямь можно попробовать свезти Юрку к одному доброму человеку, который, возможно (но не факт), примет его. Это в двадцати километрах от Ельца, в селе. Тот человек занят восстановлением тамошней церкви, зовут Сергеем.
Нашел я его довольно быстро, сельцо невелико, да и на виду он здесь, все знают. Еще бы, диковина такая: вместе с братом работают, как волы, картошку, капусту в больших количествах выращивают, а на вырученные деньги местный храм ремонтируют, советской порухой, как и многие, доведенный до положения отчаянного. Плечи у Сергея богатырские, плотное брюшко, бородища лопатой. А глаза – синие, ясные, со смешинкой. Оглядел без спеха мою «находку». Юрка не знает, куда и глаза девать – поди, конем себя на ярмарке ощущает.
- Работать готов? – спрашивает Сергей.
- Готов.
- И пить хочешь бросить?
- Хочу.
- Ладно. Оставайся.
Признаться, я даже слегка опешил. Но Сергей упредил все мои вопросы:
- Документ все же желательно ему справить. Хоть какой-нибудь. Получится?
Договорились, что я сделаю запрос в Мурманск, откуда Юрка родом – может, хоть копию свидетельства о рождении вышлют.
Я уже собрался уезжать, когда Сергей спросил:
- А ты не помнишь меня? Когда-то на байдарках вместе ходили.
Ох, тесен мир сей…
В редакции я, понятно, появился только на следующий день. Друг-редактор сказал, что вынужден был выполнять мою работу, что мой рабочий день стоит около пятисот рублей – etc, etc, и что именно эту сумму я должен буду отдать ему с получки. Я, было, начал рассказывать про бомжа, однако строгий, но справедливый шеф прекратил дебаты так:
- Вот опишешь в репортаже, как ты пристраивал его, я тебе эти «пятьсот» возмещу в гонораре.
К Юрке я съездил через неделю. Привез зубную щетку, пасту, трусы-носки разные, кое-что из своих старых носильных вещей. Сигарет купил. Потом еще не раз навещал я своего «найденыша». Кстати, и справка со временем из Мурманска пришла.
И что б вы думали – с тех пор не пьет человек. Работает «куда пошлют», отрастил бороду, выучился молитвам, постится в нужные сроки. Да, он и курить-то бросил уже. Я даже пошутил как-то:
- Может, тебе жениться пора? А то давай, присмотрим здесь какую-нибудь вдовушку. Ты ж мужик нестарый, «полтинника» еще нет.
Смущается:
- Нет, ни к чему это мне…
Заезжаю как-то с очередным визитом, захожу в церковь, восстановлением которой заняты Сергей с Юркой.
- Привет, Юр!
А бывший бомж мне строго на образ указывает: в храм, дескать, пришел – лоб перекрести.
…Не так давно моя судьба очередного «коника» выкинула: сменил я в одночасье и место работы, и город, и профессию. Квартиру свою продал, а полученными деньгами распорядиться толком не сумел (не любят они меня, деньги, не умею я с ними «дружить»). Словом, начал жизнь «с чистого листа». Отец очень переживает. Так, говорит, скоро по следам своего бывшего бомжа пойдешь – при церкви жить будешь.
- Нет, отец, - отвечаю, - так у меня не получится. Рано мне. Не готов еще: не настолько чист душой.
А репортаж о том, как я бомжа «пристраивал», так и не написался. Не сложилось как-то. Может, и правильно это. А то что ж получилось бы - что я христианскую душу за каких-то пятьсот целковых спасал?..

P. S. А Сергей – тот, что Юрку-то «моего» приютил, сегодня уже и не Сергей вовсе – отец Владимир. В монахи пострижен. И окормляет храм, который они с Юрой восстанавливают.

И. Ч.

Представьте себе, что существует банк, который переводит вам каждое утро сумму 86400$. Сумма, оставшаяся от этой суммы после дневных трат, не переходит в счёт следующего дня. Ночью счёт обнуляется. Что бы выделали с деньгами? «Старались растратить всё до последней копейки», -скажите вы. На самом деле у каждого из нас есть такой банк. Имя этого банка – время. Каждое утро нам предоставляется кредит в 86400 секунд. Каждую ночь счёт обнуляется. Остаток не идёт в счёт следующего дня. Нет минуса на счету. Каждый день начинает новый отсчёт. Если вы не использовали дневной кредит – потеря только ваша. Нет пути назад. Нельзя взять взаймы у следующего дня. Мы обязаны жить настоящим в счёт того времени, которое выделено нам в данный день. Дабы достичь чего-либо – вложите правильно ваше время. -Дабы понять цену года – спросите ученика, оставшегося на второй год. -Дабы понять цену месяца – спросите мать, родившую недоношенного ребёнка. -Дабы понять цену одного часа – спросите влюблённых, ожидающих встречи. -Дабы понять цену одной минуты – спросите человека, который опоздал на поезд. -Дабы понять цену одной секунды – спросите того, кто избежал автокатастрофы. -Дабы понять цену сотой доли секунды – спросите спортсмена, занявшего второе место. Поймите ценность мгновения, которое вы провели с дорогим вам человеком. Поймите: время не ждёт человека. То, что было вчера, уже история. Что будет завтра – не дано знать никому. Сегодняшний день – это подарок.

Автор не известен

Петров пришел во вторник на совещание. Ему там вынули мозг, разложили по блюдечкам и стали есть, причмокивая и вообще выражая всяческое одобрение. Начальник Петрова, Недозайцев, предусмотрительно раздал присутствующим десертные ложечки. И началось.

— Коллеги, — говорит Морковьева, — перед нашей организацией встала масштабная задача. Нам поступил на реализацию проект, в рамках которого нам требуется изобразить несколько красных линий. Вы готовы взвалить на себя эту задачу?

— Конечно, — говорит Недозайцев. Он директор, и всегда готов взвалить на себя проблему, которую придется нести кому-то из коллектива. Впрочем, он тут же уточняет: — Мы же это можем?

Начальник отдела рисования Сидоряхин торопливо кивает:

— Да, разумеется. Вот у нас как раз сидит Петров, он наш лучший специалист в области рисования красных линий. Мы его специально пригласили на совещание, чтобы он высказал свое компетентное мнение.

— Очень приятно, — говорит Морковьева. — Ну, меня вы все знаете. А это — Леночка, она специалист по дизайну в нашей организации.

Леночка покрывается краской и смущенно улыбается. Она недавно закончила экономический, и к дизайну имеет такое же отношение, как утконос к проектированию дирижаблей.

— Так вот, — говорит Морковьева. — Нам нужно нарисовать семь красных линий. Все они должны быть строго перпендикулярны, и кроме того, некоторые нужно нарисовать зеленым цветом, а еще некоторые — прозрачным. Как вы считаете, это реально?

— Нет, — говорит Петров.

— Давайте не будем торопиться с ответом, Петров, — говорит Сидоряхин. — Задача поставлена, и ее нужно решить. Вы же профессионал, Петров. Не давайте нам повода считать, что вы не профессионал.

— Видите ли, — объясняет Петров, — термин «красная линия» подразумевает, что цвет линии — красный. Нарисовать красную линию зеленым цветом не то, чтобы невозможно, но очень близко к невозможному…

— Петров, ну что значит «невозможно»? — спрашивает Сидоряхин.

— Я просто обрисовываю ситуацию. Возможно, есть люди, страдающие дальтонизмом, для которых действительно не будет иметь значения цвет линии, но я не уверен, что целевая аудитория вашего проекта состоит исключительно из таких людей.

— То есть, в принципе, это возможно, мы правильно вас понимаем, Петров? — спрашивает Морковьева.

Петров осознает, что переборщил с образностью.

— Скажем проще, — говорит он. — Линию, как таковую, можно нарисовать совершенно любым цветом. Но чтобы получилась красная линия, следует использовать только красный цвет.

— Петров, вы нас не путайте, пожалуйста. Только что вы говорили, что это возможно.

Петров молча проклинает свою болтливость.

— Нет, вы неправильно меня поняли. Я хотел лишь сказать, что в некоторых, крайне редких ситуациях, цвет линии не будет иметь значения, но даже и тогда — линия все равно не будет красной. Понимаете, она красной не будет! Она будет зеленой. А вам нужна красная.

Наступает непродолжительное молчание, в котором отчетливо слышится тихое напряженное гудение синапсов.

— А что если, — осененный идеей, произносит Недозайцев, — нарисовать их синим цветом?

— Все равно не получится, — качает головой Петров. — Если нарисовать синим — получатся синие линии.

Опять молчание. На этот раз его прерывает сам Петров.

— И я еще не понял… Что вы имели в виду, когда говорили о линиях прозрачного цвета?

Морковьева смотрит на него снисходительно, как добрая учительница на отстающего ученика.

— Ну, как вам объяснить?.. Петров, вы разве не знаете, что такое «прозрачный»?

— Знаю.

— И что такое «красная линия», надеюсь, вам тоже не надо объяснять?

— Нет, не надо.

— Ну вот. Вы нарисуйте нам красные линии прозрачным цветом.

Петров на секунду замирает, обдумывая ситуацию.

— И как должен выглядеть результат, будьте добры, опишите пожалуйста? Как вы себе это представляете?

— Ну-у-у, Петро-о-ов! — говорит Сидоряхин. — Ну давайте не будем… У нас что, детский сад? Кто здесь специалист по красным линиям, Морковьева или вы?

— Я просто пытаюсь прояснить для себя детали задания…

— Ну, а что тут непонятного-то?.. — встревает в разговор Недозайцев. — Вы же знаете, что такое красная линия?

— Да, но…

— И что такое «прозрачный», вам тоже ясно?

— Разумеется, но…

— Так что вам объяснять-то? Петров, ну давайте не будем опускаться до непродуктивных споров. Задача поставлена, задача ясная и четкая. Если у вас есть конкретные вопросы, так задавайте.

— Вы же профессионал, — добавляет Сидоряхин.

— Ладно, — сдается Петров. — Бог с ним, с цветом. Но у вас там еще что-то с перпендикулярностью?..

— Да, — с готовностью подтверждает Морковьева. — Семь линий, все строго перпендикулярны.

— Перпендикулярны чему? — уточняет Петров.

Морковьева начинает просматривать свои бумаги.

— Э-э-э, — говорит она наконец. — Ну, как бы… Всему. Между собой. Ну, или как там… Я не знаю. Я думала, это вы знаете, какие бывают перпендикулярные линии, — наконец находится она.

— Да конечно знает, — взмахивает руками Сидоряхин. — Профессионалы мы тут, или не профессионалы?..

— Перпендикулярны могут быть две линии, — терпеливо объясняет Петров. — Все семь одновременно не могут быть перпендикулярными по отношению друг к другу. Это геометрия, 6 класс.

Морковьева встряхивает головой, отгоняя замаячивший призрак давно забытого школьного образования. Недозайцев хлопает ладонью по столу:

— Петров, давайте без вот этого: «6 класс, 6 класс». Давайте будем взаимно вежливы. Не будем делать намеков и скатываться до оскорблений. Давайте поддерживать конструктивный диалог. Здесь же не идиоты собрались.

— Я тоже так считаю, — говорит Сидоряхин.

Петров придвигает к себе листок бумаги.

— Хорошо, — говорит он. — Давайте, я вам нарисую. Вот линия. Так?

Морковьева утвердительно кивает головой.

— Рисуем другую… — говорит Петров. — Она перпендикулярна первой?

— Ну-у…

— Да, она перпендикулярна.

— Ну вот видите! — радостно восклицает Морковьева.

— Подождите, это еще не все. Теперь рисуем третью… Она перпендикулярна первой линии?..

Вдумчивое молчание. Не дождавшись ответа, Петров отвечает сам:

— Да, первой линии она перпендикулярна. Но со второй линией она не пересекается. Со второй линией они параллельны.

Наступает тишина. Потом Морковьева встает со своего места и, обогнув стол, заходит Петрову с тыла, заглядывая ему через плечо.

— Ну… — неуверенно произносит она. — Наверное, да.

— Вот в этом и дело, — говорит Петров, стремясь закрепить достигнутый успех. — Пока линий две, они могут быть перпендикулярны. Как только их становится больше…

— А можно мне ручку? — просит Морковьева.

Петров отдает ручку. Морковьева осторожно проводит несколько неуверенных линий.

— А если так?..

Петров вздыхает.

— Это называется треугольник. Нет, это не перпендикулярные линии. К тому же их три, а не семь.

Морковьева поджимает губы.

— А почему они синие? — вдруг спрашивает Недозайцев.

— Да, кстати, — поддерживает Сидоряхин. — Сам хотел спросить.

Петров несколько раз моргает, разглядывая рисунок.

— У меня ручка синяя, — наконец говорит он. — Я же просто чтобы продемонстрировать…

— Ну, так может, в этом и дело? — нетерпеливо перебивает его Недозайцев тоном человека, который только что разобрался в сложной концепции и спешит поделиться ею с окружающими, пока мысль не потеряна. — У вас линии синие. Вы нарисуйте красные, и давайте посмотрим, что получится.

— Получится то же самое, — уверенно говорит Петров.

— Ну, как то же самое? — говорит Недозайцев. — Как вы можете быть уверены, если вы даже не попробовали? Вы нарисуйте красные, и посмотрим.

— У меня нет красной ручки с собой, — признается Петров. — Но я могу совершенно…

— А что же вы не подготовились, — укоризненно говорит Сидоряхин. — Знали же, что будет собрание…

— Я абсолютно точно могу вам сказать, — в отчаянии говорит Петров, — что красным цветом получится точно то же самое.

— Вы же сами нам в прошлый раз говорили, — парирует Сидоряхин, — что рисовать красные линии нужно красным цветом. Вот, я записал себе даже. А сами рисуете их синей ручкой. Это что, красные линии по-вашему?

— Кстати, да, — замечает Недозайцев. — Я же еще спрашивал вас про синий цвет. Что вы мне ответили?

Петрова внезапно спасает Леночка, с интересом изучающая его рисунок со своего места.

— Мне кажется, я понимаю, — говорит она. — Вы же сейчас не о цвете говорите, да? Это у вас про вот эту, как вы ее называете? Перпер-чего-то-там?

— Перпендикулярность линий, да, — благодарно отзывается Петров. — Она с цветом линий никак не связана.

— Все, вы меня запутали окончательно, — говорит Недозайцев, переводя взгляд с одного участника собрания на другого. — Так у нас с чем проблемы? С цветом или с перпендикулярностью?

Морковьева издает растерянные звуки и качает головой. Она тоже запуталась.

— И с тем, и с другим, — тихо говорит Петров.

— Я ничего не могу понять, — говорит Недозайцев, разглядывая свои сцепленные в замок пальцы. — Вот есть задача. Нужно всего-то семь красных линий. Я понимаю, их было бы двадцать!.. Но тут-то всего семь. Задача простая. Наши заказчики хотят семь перпендикулярных линий. Верно?

Морковьева кивает.

— И Сидоряхин вот тоже не видит проблемы, — говорит Недозайцев. — Я прав, Сидоряхин?.. Ну вот. Так что нам мешает выполнить задачу?

— Геометрия, — со вздохом говорит Петров.

— Ну, вы просто не обращайте на нее внимания, вот и все! — произносит Морковьева.

Петров молчит, собираясь с мыслями. В его мозгу рождаются одна за другой красочные метафоры, которые позволили бы донести до окружающих сюрреализм происходящего, но как назло, все они, облекаясь в слова, начинаются неизменно словом «Блять!», совершенно неуместным в рамках деловой беседы.

Устав ждать ответа, Недозайцев произносит:

— Петров, вы ответьте просто — вы можете сделать или вы не можете? Я понимаю, что вы узкий специалист и не видите общей картины. Но это же несложно — нарисовать какие-то семь линий? Обсуждаем уже два часа какую-то ерунду, никак не можем прийти к решению.

— Да, — говорит Сидоряхин. — Вы вот только критикуете и говорите: «Невозможно! Невозможно!» Вы предложите нам свое решение проблемы! А то критиковать и дурак может, простите за выражение. Вы же профессионал!

Петров устало изрекает:

— Хорошо. Давайте я нарисую вам две гарантированно перпендикулярные красные линии, а остальные — прозрачным цветом. Они будут прозрачны, и их не будет видно, но я их нарисую. Вас это устроит?

— Нас это устроит? — оборачивается Морковьева к Леночке. — Да, нас устроит.

— Только еще хотя бы пару — зеленым цветом, — добавляет Леночка. — И еще у меня такой вопрос, можно?

— Да, — мертвым голосом разрешает Петров.

— Можно одну линию изобразить в виде котенка?

Петров молчит несколько секунд, а потом переспрашивает:

— Что?

— Ну, в виде котенка. Котеночка. Нашим пользователям нравятся зверюшки. Было бы очень здорово…

— Нет, — говорит Петров.

— А почему?

— Нет, я конечно могу нарисовать вам кота. Я не художник, но могу попытаться. Только это будет уже не линия. Это будет кот. Линия и кот — разные вещи.

— Котенок, — уточняет Морковьева. — Не кот, а котенок, такой маленький, симпатичный. Коты, они…

— Да все равно, — качает головой Петров.

— Совсем никак, да?.. — разочарованно спрашивает Леночка.

— Петров, вы хоть дослушали бы до конца, — раздраженно говорит Недозайцев. — Не дослушали, а уже говорите «Нет».

— Я понял мысль, — не поднимая взгляда от стола, говорит Петров. — Нарисовать линию в виде котенка невозможно.

— Ну и не надо тогда, — разрешает Леночка. — А птичку тоже не получится?

Петров молча поднимает на нее взгляд и Леночка все понимает.

— Ну и не надо тогда, — снова повторяет она.

Недозайцев хлопает ладонью по столу.

— Так на чем мы остановились? Что мы делаем?

— Семь красных линий, — говорит Морковьева. — Две красным цветом, и две зеленым, и остальные прозрачным. Да? Я же правильно поняла?

— Да, — подтверждает Сидоряхин прежде, чем Петров успевает открыть рот.

Недозайцев удовлетворенно кивает.

— Вот и отлично… Ну, тогда все, коллеги?.. Расходимся?.. Еще вопросы есть?..

— Ой, — вспоминает Леночка. — У нас еще есть красный воздушный шарик! Скажите, вы можете его надуть?

— Да, кстати, — говорит Морковьева. — Давайте это тоже сразу обсудим, чтобы два раза не собираться.

— Петров, — поворачивается Недозайцев к Петрову. — Мы это можем?

— А какое отношение ко мне имеет шарик? — удивленно спрашивает Петров.

— Он красный, — поясняет Леночка.

Петров тупо молчит, подрагивая кончиками пальцев.

— Петров, — нервно переспрашивает Недозайцев. — Так вы это можете или не можете? Простой же вопрос.

— Ну, — осторожно говорит Петров, — в принципе, я конечно могу, но…

— Хорошо, — кивает Недозайцев. — Съездите к ним, надуйте. Командировочные, если потребуется, выпишем.

— Завтра можно? — спрашивает Морковьева.

— Конечно, — отвечает Недозайцев. — Я думаю, проблем не будет… Ну, теперь у нас все?.. Отлично. Продуктивно поработали… Всем спасибо и до свидания!

Петров несколько раз моргает, чтобы вернуться в объективную реальность, потом встает и медленно бредет к выходу. У самого выхода Леночка догоняет его.

— А можно еще вас попросить? — краснея, говорит Леночка. — Вы когда шарик будете надувать… Вы можете надуть его в форме котенка?..

Петров вздыхает.

— Я все могу, — говорит он. — Я могу абсолютно все. Я профессионал.


Alex_aka_JJ

Ненароком встретить где-нибудь на улице, в толпе, красивую женщину так же приятно, как если бы неожиданно получить хорошее известие. Однако, замечали ли вы, женская красота бывает привлекательна по-разному. Случается, ее носят, словно очень дорогое, ослепительно яркое украшение, бережно и с достоинством. Такая драгоценность постоянно шлифуется вниманием к себе, делаясь со временем все более совершенной, недосягаемой и, может статься, даже обременительной для женщины. Есть иная красота - легкая, изящная, чуть капризная. Она сродни кокетливой модной шляпке. Сложнее бывает увидеть неброскую, но всегда искреннюю, наполненную душевной теплотой и обаянием внутреннюю красоту — её на¬до уметь разглядеть за непритязательными, порою даже заурядными чертами.
И все же, на мой взгляд, самой притягательной, поистине удивительной силой обладает другой тип женской красоты. Встречается он наиболее редко, однако как бы ни была такая встреча мимолетна, она всегда запоминается надолго, оставляет в душе ни с чем несравнимую гамму чувств.
...В тот день, не по-весеннему холодный и ветреный, я ехал в автобусе. «Тройка» шла полупустой. Пассажиры с ленивой расслабленностью смотрели в окна, на остановках разглядывали входящих. Кумушки по обыкновению судачили. Лица мужчин с точностью передавали своим выражениям равнодушно-скучный, привычный до мелочей уличный пейзаж.
На одной из остановок вошли мама с дочкой (так, во всяком случае, судя по их возрасту, могло показаться со стороны, хотя явного сходства между ними я, признаться, не обнаружил). Они прошли в середину салона, садиться не стали, а, слегка касаясь друг друга плечами, остались стоять. Погруженный в свои заботы, я не сразу понял, что привлекло мое внимание к этой паре. Помню только, как в меня вселилось вдруг легкое приятное волнение, какое бывает иногда в предчувствии редкой находки после долгих бесплодных поисков.
Рассмотрев маму с дочкой хорошенько, я понял, чем было вызвано это мое нечаянное волнение: девочка была удивительно красива.
Лет пятнадцати от роду, она уже вступила в ту прекрасную пору, когда в подростке сперва робко, а затем все с большей властью заявляют о себе женские на¬чала. Когда угловатость сменяется округлостью движений, форм и на смену детской непосредственности приходит осознанная необходимость
«держать себя» на людях. Так из невзрачного, неуклюжего кокона появляется вдруг на свет изящная легкокрылая бабочка, заставляя окружающих замечать ее, любоваться ею.
Но в том-то и заключалось мое везение, что превращение это я застал на полпути! Самое большое достоинство едва начавшей зарождаться красоты заключалось в том, что сама красавица не догадывалась или не думала о ней. Строгое изящество, утонченность, какая-то неуловимая грация — и вместе с тем не наигранная естественность, сдержанное достоинство, отсутствие малейшего намека на самолюбование — вот каким необыкновенным букетом одарил меня в тот день его могущество Случай.
Глаза у девушки были какого-то густого, глубинного серого цвета, точно подсвеченные изнутри. Таким выдается иногда предвечернее августовское небо: его яркие дневные краски уже начали остывать, но еще ласкают взор ровными сильными мазками, от близких сумерек становясь лишь мягче, проникновеннее.
Эти глаза смотрели на мир из своего задумчивого августа спокойно и... не показа¬лось ли мне? — немного грустно. Они не замечали ни бесконечной пыли на дороге, ни обветшалых разномастных домиков, что неровной цепочкой бежали за автобусными окнами. Не видели они и нас, нечаянных свидетелей совершенства.
...В центре они вышли. Навстречу им бежал, торопясь к автобусу, высокий парень в модной короткой куртке. Лет двадцати пяти, рябоватый, с большими мосластыми руками, он с усердием загребал широкими ладонями воздух, пучил глаза, дышал шумно и вообще спешил, напоминая при этом нескладный старинный паровоз, выбившийся из графика. Когда парень поравнялся с девочкой и только на один короткий миг машинально взглянул в ее лицо, с ним что-то случилось. Точно кто-то не¬видимый возник у него на пути и неожиданно с силой толкнул его в грудь. Парень странно дернулся, запнулся и чуть не промахнулся, влетая в открытую дверь.
Автобус тронулся. На немудреной физиономии нового пассажира было написано наивное удивление, даже некая растерянность — он, должно быть, так и не ус¬пел понять, что с ним про¬изошло, и долго еще оглядывался на остановку.
А за окнами уже промелькнули массивные обшарпанные ворота кондитерского цеха, недосягаемой высоты кораблем строго проплыл Вознесенский собор, и автобус поравнялся с ларьком, где продавали на
вынос пиво. Народу было много. Я успел заметить, как некто в рыжей вислоухой шапке, нетвердо перебирая ногами, совал знакомому в очередь грязный помятый бидончик и деньги. Его отталкивали.
Снова вокруг было пыльно и суетно...


И. Ч.

О проституции как «средстве укрепления семьи»

Мужчина, удалившийся от дома более чем на сто пятьдесят метров, считается временно холостым. Это одна из главных заповедей командированного. Вообще, любая поездка – это и романтика дорог, и новые встречи, и отдых от привычно-рутинного семейного быта. А для многих мужиков командировка – это еще и возможность окунуться в мир любовных приключений. Впрочем, причем здесь любовь?..
Итак, дело было в Воронеже. Ночь в гостинице предстояла всего одна, и ее предстояло провести так, чтобы наутро не было мучительно больно за бездарно потерянное время. Так, во всяком случае, думал мой сосед по номеру. Он москвич, зовут Дима, возраст ближе к «полтиннику», аккуратный животик, франтоватые усики, глазки какие-то оловянные. Как, впрочем, у большинства столичных жителей.
- Какие планы на вечер? – вкрадчиво начал он.
Я задумался.
- Пока не знаю. Может, по городу поброжу – я ВГУ заканчивал, по «местам боевой славы» пройтись хочется. А вечером «Челси» с «Манчестером» биться будут. Ты не любитель футбола?
Смотрю, что-то сникать начал мой Дима.
- Ну, а девушки? Потом?
Честно говоря, мне очень не хотелось объяснять озабоченному москвичу, что я уже в третьем браке после двух неудачных, что очень хочется сохранить его, и что в прошлом году мы с супругой даже обвенчались. Этих наших провинциальных глупостей «оловянные» не понимают. Что и подтвердил Дима, выдав чью-то плоскую шуточку:
- Как говорят французы, слово «любовь» придумали русские, чтобы не платить женщине.
В общем, договорились так: раз уж выпало нам делить номер на двоих, никто никому не мешает. Я брожу по вечернему Воронежу, дегустирую местное пиво, дышу, так сказать, воздухом молодости, а Дима пытается решить свои насущные проблемы на временно освобожденном мною «плацдарме».
- Футбол, в конце концов, я могу и в баре на первом этаже посмотреть, - продолжаю поражать москвича альтруизмом. – Там телевизор большой и курить можно.
Сначала мой сосед признался, что попытается «снять» кого-нибудь «просто так, чисто по-человечески». Правда, добавил при этом:
- Интересно, а почем здесь профессионалки? У нас в Москве давно уже не меньше двух «штук» за час. Здесь, наверное, тысячи полторы…
В это время звонит его мобильник. Лицо Димы мгновенно приобретает сладостно-умиленное выражение, в голосе появляется бархатный оттенок.
- Алле, Кися, как там у вас? У меня все нормально. Да, в гостинице… Намотался за день, устал, как собака… Ну, все, пока-пока, а то роуминг, сама понимаешь… И я тебя!
Словно бы извиняясь передо мной, Дима произносит страстную речь.
- Понимаешь, это даже не измена. Я и жену свою люблю, и детишек. Ну, как бы тебе объяснить… В общем, разнообразия какого-то хочется. Я ж после таких командировок знаешь, какой соскучившийся по своим домашним приезжаю!
Как я ни пытался, но проникнуться Диминой теорией «сохранения семьи с помощью проституток» у меня как-то не получилось. Наверное, не дорос до столичного уровня.
Часа полтора я «нарезал» круги вокруг сквера Кольцова, прошелся до «утюжка», вместо любимой студенческой «столовки» обнаружил какой-то новомодный бутик. Вернувшись, застаю в номере скучающего Диму.
- Ну, и?..
В ответ он вяло машет ручкой:
- Да прошвырнулся по проспекту – ничего особого не нашел.
Оценивая сочетание его невеликого росточка, возраста и округлости брюшка, я попытался представить себе облик той пассии, что соблазнилась бы Димой «просто так, чисто по-человечески». Попытался и тихо вздрогнул: какой-то не очень привлекательный представился образ.
- Ну, а профи – с ними не контачил? – пытаюсь хоть как-то сориентироваться в обстановке и понять, где я смотрю футбол – в номере или в баре.
В ответ опять вялое помахивание ручкой.
Спускаюсь в бар. Кроме двух немцев, здесь только группка девиц специфически-узнаваемого вида. С ними толстая, энергичная, с грубым голосом, «мамочка». Заказав пива, обращаюсь к ней:
- Какие нынче расценки?
- Тыща триста.
Три девушки, сидящие за столом с сигаретами в руках, в полумраке кажутся мне на удивление юными и свежими. «Эвон, - думаю, - бизнес-то на глазах молодеет». Время от времени «мамочка» властно отправляет кого-то из членов своей «команды» в тот или иной номер. На смену им в баре появляются отработавшие свою «смену». Посылаю Диме в номер SMS-ку: «Товар достойный. 1300 в час. Разбирают на глазах». Чтобы одеться и спуститься с седьмого этажа, озабоченному супругу неведомой мне Киси понадобилось не более трех-четырех минут. Он тут же подсел к «мамочке», о чем-то деловито переговорил с ней, бегло осмотрел «товар», сделал свой выбор – и тут произошла осечка: девушка поднялась и направилась к лифту… без Димы.
- Или жди ее через час, или выбирай другую: эту уже заказали, - поясняет толстая «диспетчерша».
Москвич быстренько пробегает «оловянными» глазками по оставшимся за столиком девушкам, кивает одной из них, потом подходит ко мне:
- Ну, что, ты посидишь здесь?
- Как договаривались. Только поднимусь в номер за сигаретами.
Я еще не успел освободить «плацдарм», как зашла Димина избранница. Непринужденно усевшись в кресло и показав красивые ноги, поинтересовалась:
- Так вас двое будет? Тогда расценки другие.
- Нет-нет, он сейчас уйдет, - торопливо объясняет Дима.
Ага, думаю, счетчик-то включен, минутки побежали, а я все маячу тут. Однако отсечка времени, оказывается, была еще впереди.
- Давайте я денежки отнесу и сразу вернусь, - предлагает девушка.
У Димы находится без сдачи.
Потом, позже, в баре я выясню у других проституток: из 1300 рублей, заплаченных клиентом, самой «многостаночнице» достается 700. Остальное уходит на «прочие расходы»: обязательная в этом деле охрана, зарплата «мамочки», ну, и, конечно, «отстежка» организаторам всего этого «праздника любви».
Не мешая «молодым», спешу спуститься в бар. После третьей кружки пива выясняется, что мой английский так же слабоват, как и у сидящих за соседним столиком немцев, поэтому мы быстро начинаем понимать друг друга. Тем более что по пиву они, кажется, давно опередили меня в тот вечер.
- Как вам наши профессионалки? Вам же, наверное, есть с чем сравнивать.
- В принципе, все примерно одинаково в любой стране, - отвечает более словоохотливый Франц. – Правда, с вашими интересней.
- Они давно тут живут, - вступает в разговор «мамочка». – У Франца даже одна постоянная подружка появилась среди наших девочек.
Выясняется, что сама она в этом «бизнесе» семнадцать лет. Прошла «огонь и воду». Задаю ей давно засевший у меня в голове вопрос:
- А если сделать проституцию у нас в стране легальной? Ведь и ежику понятно, кто, где и чем занимается. В любом городе этих объявлений про сауну и массаж – валом. Ясно же, что это за «отдых». Ну, и легализовали бы эти услуги, как на западе…
- Еще чего! Так ведь налоги платить придется. Не-ет, это в России традиционно бандитский бизнес, сюда никого не пустят. А власть, менты – они ж тоже без наших девочек не обходятся, просто им за то, что они не мешают работать, хорошие скидки делаем.
За разговорами час прошел быстро. Спустились наши «молодые». Заметно повеселевший Дима галантно подвел к столику свою «любовь на час». Привыкнув к полумраку бара, теперь я уже хорошенько рассмотрел местных «жриц любви» и пришел к неутешительному для них выводу: не так уж они свежи и юны, как мне показалось. Взгляд у каждой жесткий, оценивающий, под макияжем прячутся ранние лучики-морщинки. Да и как иначе – работа-то вредная.
Утром бодренький Дима тщательно побрился и начал названивать домой.
- Алле, Кися, это я… Да, все в порядке. Жди завтра, сегодня еще дел много. Ну, пока-пока, а то роуминг… И я тебя!.. И я!..
Сразу было видно: соскучился человек.

И. Ч.

- Ну, так о чем же мы все-таки поговорим?
- А не хотите ль, о чем-нибудь вдруг помолчим?
- Я бы не против, но только давайте решать –
Мне это важно – о чем будем вместе молчать?

- Что, если темой молчанья та станет звезда?
Да, да…
- Я промолчу. Или вам очень важен ответ?
Нет, нет…
- Слышите - вместо меня говорят поезда.
Да, да…
- Нет, это лишь от испанских привет кастаньет.
Нет, нет…

Послушайте, нам уже не по семнадцать. В купе нас двое, обоим выходить только утром… Знаете, едва ли еще кого-нибудь подсадят к нам на этих глухих полустанках…

В окна застенчиво глянуть пытается ночь.
Дома опять в полусне беспокоится дочь.
Пусть, разговор удалось им случайно начать –
Где же та тема, о чем им вдвоем помолчать?

- Принцип «попутчика в поезде» будет всегда?
Да, да…
- Значит, нам снова счастливый не выпал билет?
Нет, нет…
- Ждать новой встречи, увы, нам придется всегда?
Да, да…
- И у задачки решенья, конечно же, нет?
Нет, нет…

Странно… В кои-то веки я в одном купе с интересным мне человеком… В самом деле, наверняка ни на одном из этих глухих полустанков к нам никого не подсадят… Откуда во мне эта нерешительность?..

- Утро все ближе. А если бы встретить рассвет…
Нет? Да!
- Что ж, может быть, надо просто решиться тогда?
Да? Нет!
Грустно отводит от окон глаза свои ночь.
Все ничего. Только знать бы: заснула ли дочь…



2005 г. И. Ч.

Сколько помню, пил Серый всегда и помногу. Но пил как-то тихо, неприметно, никому не мешая. Ближе к концу смены «скооперируется» в цехе с дружками-алконавтами, «дернет» красненького. По дороге домой пару пива в пивнушке примет. А уж дома «четверочкой» с удовольствием «догоняется». До вытрезвителя никогда не доходило, под забором Серый тоже не валялся, однако и трезвого его застать было невозможно.
С годами выработался у него этот привычный жизненный маршрут, с которого он, за редким исключением, никогда не сходил: завод – пивнушка – гастроном – дом – утром опять завод. Время от времени добавлялся еще пункт приема стеклопосуды. Сдав «пушнину», Серый, разумеется, заворачивал в тот же гастроном и «конвертировал» вырученную сумму в очередную порцию спиртного.
Росточка невеликого, сухонький, как подросток, сутуловатый, он еще и заикается. Зато жена его, Серафима – женщина дородная, видная, кровь с молоком. Как Серому в молодости удалось окрутить такую, понять мудрено. Хотя давно замечено: есть что-то в таких вот мелких, но жилистых мужиках, за что сильно любят их бабы.
Мужнино питье Серафиме, понятно, не в жилу. Хоть и работает Серый справно, и ведет себя спокойно, по отношению к супруге уважительно – он вообще человек безвредный, но кому понравится, когда каждый день-то глаза у человека залиты. Это тоже понять надо.
- Хоть бы уж на старости за ум взялся, - негромко выговаривает Серафима мужу.
- А… а… а я что? К… к… пропиваю, что ли, все? Или к… к… мешаю кому жить?
- Да ведь сгоришь ты совсем с этим вином – постольку глотать-то!
- К… к… не сгорел ведь п-пока…
- Только что «пока». Небось, недолго осталось, если так глотать.
- К… к… не м-мешаю никому.
Двое сыновей у них уже взрослые, в доме достаток, но это каждодневное пьянство кого хочешь достанет. Даже такую спокойную женщину, как Серафима.
И вот как-то удалось ей уговорить мужа закодироваться. На год.
Закодировали. День живет Серый трезвый, неделю. Терпимо вроде. Только не хватает чего-то. Словно с круга сбился человек. Ему бы после завода в гастроном сбегать – а зачем? Ужинать садятся, Серому бы стаканчик принять - а нету. И, что самое противное, не хочется.
Изумился тогда Серый («К… к… как люди т-так жить могут?») и заскучал. Да нет, не то слово – в тоску неуемную впал, во как! Прямо не знает, куда деть себя. Глаза грустные, как у не доеной коровы, плечи поникли больше прежнего. Сядет, бывало, вечером на лавочку возле подъезда и смотрит куда-то в неведомое, курит, молчит подолгу, тягуче.
А через месяц - как-то случайно вышло – все стало на место. Теперь так: приходит трезвый человек с завода, умывается, берет авоську и шагает в гастроном. Покупает пару бутылок лимонада, за ужином чинно выпивает стакан-другой сладенького и… все. По мере накопления стеклотары Серый, как и прежде, набивает старенький рюкзак и плетется к пункту приема «пушнины», на вырученные деньги опять берет лимонаду. Сдачу – жене. Единственно, в пивнушку ходить перестал: там лимонад не держат.
Сима прямо расцвела вся от такой жизни. Слышно, даже к тому доктору, что кодировал, ходила, какой-то презент ему отнесла.
Да и сам Серый посвежел с лица, округлился, даже слегка зарумянел щеками, что твоя девка на выданье. В компаниях он бывать не перестал. А компании его, известно, все те же: скинуться, гонца послать да «принять на душу». Серый друзей не бросал. Садился со всеми, как и прежде, клал на общий стол немудреную закусь, наливал в свой стакан лимонадику и чокался с друзьями. К незлым насмешкам приятелей он вскорости привык, да и надоело им всем подначивать его. Что удивительно, после таких застолий глаза у Серого начинали блестеть, словно и он тоже «приобщился к высокому искусству».
Проходит год. Захожу как-то в пивнушку – Серый сидит с кружкой.
- Ты что, Серый? А кодировка?
- К… к… вчера год исполнился. Теперь к… к… можно.
- Опять «керосинить» будешь?
- Не-е, я только п-п-по кружечке. К… к… по одной.
«По кружечке» Серый принимал недолго, потом перешел на две, потом стал садиться с друзьями за общий стол, но теперь уже без лимонада…
Еще через неделю Серафима сводила мужа к тому же доктору, и Серого снова закодировали. Только теперь он уже не тосковал: сразу схватил авоську – и в гастроном, за лимонадом. Продавщица Люська подначивает по-доброму:
-Что, Серенький, опять на сладенькое потянуло?
Серый улыбается выцветшими глазками и мелко кивает:
- К… к… опять! П-поживем еще.
Дома его ждет довольная Серафима.

И. Ч.

14 МАРТА НА КОСМОДРОМЕ БАЙКОНУР СПЕЦКОР
«ДЕ-ФАКТО» ПРОВОЖАЛ В КОСМОС
МЕЖДУНАРОДНЫЙ ЭКИПАЖ

Более того! Впервые в истории космонавтики пять суток
до самого старта рядом с экипажем находился
журналист — репортер «DF»

Постоянные читатели "DF", наверное, помнят недавнюю серию наших репортажей из Звездного городка. Тогда же с руководством Центра подготовки космонавтов была достигнута договоренность о поездке репортера "Де-факто" на космодром Байконур, на старт корабля "Союз ТМ-21" с международным экипажем на борту: Владимиром Дежуровым, Геннадием Стрекаловым и гражданином США Норманом Тагардом.
Девятого марта наш специальный корреспондент Ингвар Чичинов прилетел с космонавтами на Байконур и вплоть до самого старта жил рядом с ними на "площадке 17" — так на языке военных называется гостиница для экипажей и тех, кто осуществляет последнюю предстартовую подготовку.
На снимке, сделанном спецкором DF 10 марта 1995 года: "площадка 17", подъем государственных флагов России, Казахстана и США экипажем ЭО-18 и их дублерами.

Как это все случилось

Сегодня меня многие спрашивают: как, дескать, тебе удалось "присоединиться" к экипажу? Ведь чем ближе момент старта космического корабля, тем строже становятся требования изоляции улетающих на орбиту. Туда, на станцию "Мир", должны лететь абсолютно здоровые люди. Длительное пребывание в космосе очень ослабляет иммунную систему человека, поэтому любой, даже вполне безобидный для нас вирус, "доставленный" на станцию, может наделать бед. Тем более что нынче космическую вахту завершает 17-я основная экспедиция (ОЭ), в состав которой входит Валерий Поляков, проживший на орбитальном комплексе "Мир" более года, — абсолютный рекорд.
Вот почему готовящихся к старту космонавтов заранее перевозят на Байконур и поселяют на "площадке 17" — в специальной гостинице, где могут постоянно находиться очень немногие: та команда, что проводит последнюю предполетную подготовку экипажа. Здесь начинает действовать так называемый обсервационный режим — режим изоляции. Прежде он длился 21 день, потом 15, сейчас же медики пришли к выводу, что достаточно пяти суток. Это тот самый инкубационный период, когда может дать о себе знать какой-нибудь "поселившийся" в организме космонавта вирус.
Вот эти-то пять суток до старта я и прожил в команде, на "площадке 17". И как ни странно мне самому это слышать, но все, кого бы я ни спрашивал, говорили одно: до сих пор никому из журналистов не удавалось остаться до дня старта в зоне действия обсервационного режима. Разумеется, мое здоровье не оставалось без внимания медиков. Но, надо думать, никаких противопоказаний они не обнаружили. Хотя, помнится, в первый день пребывания на "площадке" доктор С. Савин строго предупредил: "Увижу тебя на расстоянии ближе пяти метров от экипажа — выселю".
Однако позже (видимо, оценив мою дисциплинированность и неназойливость) медики стали относиться ко мне лояльнее, и о пяти метрах разговор уже не заходил. Да и как бы я общался с экипажем с такого расстояния?
Словом, я очень благодарен руководству Центра подготовки космонавтов и врачам — благодарен за доверие. За то, что получил поистине уникальную возможность увидеть изнутри пусть небольшую часть большой "космической кухни", но все же вполне реальную и очень значимую.

До свидания, Звездный!

Российские космонавты — командир корабля подполковник Владимир Дежуров и бортинженер Геннадий Стрекалов — попрощались со своими родными и друзьями еще в Звездном городке за час до отлета на Байконур. Так же, как и члены дублирующего экипажа Анатолий Соловьев и Николай Бударин. На космодром семьи, за редким исключением, не летят. Так заведено. Забегая вперед, скажу: близкие американского астронавта Нормана Тагарда прилетели на космодром за день до старта. А Бонни Данбар из дублирующего экипажа и вовсе жила на "площадке" со своим мужем. Он, кстати, тоже астронавт, не раз летал на "Шаттле". Потому, видно, и не было проблем с его допуском к экипажам накануне старта.
Надо сказать, участие американцев в нынешнем полете — это не разовое мероприятие. Своим стартом экипаж ОЭ-18 открывает совместную российско-американскую программу "Мир" — "Шаттл". Планируется, что через три месяца А.Соловьев и Н. Бударин с территории США стартуют в составе американского экипажа "Спейс Шаттл", произведут стыковку с "Миром" и заступят на космовахту. А те трое космонавтов, что улетели сейчас, тем же "рейсом" на "Шаттле" вернутся на Землю — в Штаты, где и пройдут послеполетную реабилитацию.
В Звездном все фотографировались, снимались на видео. При посадке в автобус ветеран космонавтики А.Леонов — как его называют здесь Архипыч — добросовестно исполнил одну из традиций ЦПК: стоя у открытой двери "Икаруса", генерал-майор брал за плечи каждого из шестерых отъезжающих космонавтов и легонько поддавал сзади коленкой пониже пояса.
— Рашен традишен, — с улыбкой извинялся он перед американкой, которой, естественно, тоже досталось Архипычевой коленкой.

На аэродроме Чкаловский нас ожидали два "борта" — ТУ-134 с номерами "01" и "02". Почему основной и дублирующий экипажи и автобусами, и самолетами перевозятся отдельно? Ответ прост: если с первой командой, не дай Бог, что-то случится, в космос полетит вторая.

Дочь Геннадия Стрекалова так и проплакала до самой отправки автобуса на аэродром, не помогали ни шутки ("Ты, Геннадий Михайлович, летай спокойно, а мы тут дочку твою замуж выдадим за хорошего парня"), ни ласковые уговоры отца ("Не волнуйся, все будет нормально"). Потому что уже знала дочь: не всегда все бывает нормально, один из предыдущих стартов отца в космос был аварийным...

Мне довелось лететь с первым экипажем. Об этом позаботился главный инициатор моей командировки начальник тыла части, представляющей собой собственно ЦПК, полковник В. Симахин. И вообще, если б не Василий Юрьевич (и, разумеется, если б не "добро", полученное от руководства Центра), не видать мне, как своих ушей, ни "площадки 17", ни старта, ничего. А читателям, соответственно, не удалось бы познакомиться с этими заметками.

Здравствуй, Байконур!

Три часа полета — и мы приземляемся на аэродроме Крайний, неподалеку от города Ленинска. Здесь прибывших встречают автобусы. Сразу обращают на себя внимание два из них. Вместо обычных госномеров те же красноречивые цифры: "01" — это для первого экипажа, на боку крупно выведено Звездный", "02" — "Байконур", для дублеров.
Рассаживаемся кто куда. Позже я, конечно, разобрался в строгой иерархии членов команды: одни имеют право (да и обязаны) находиться непосредственно вблизи от первого экипажа, другим туда не положено. Мне никто это не объяснил, поэтому я вперся в автобус "номер один", забился в дальний угол и, кажется, никому не помешал. Не выгнали. Но ближе к старту, подобные вольности кончились. Да и я к тому времени уже уяснил свое место в команде.
На "площадку 17" вся кавалькада в окружении машин сопровождения с мигалками прибыла в четвертом часу дня. По Москве. Здесь перевели стрелки на два часа вперед. После того, как устроились, доктор С.Савин вывесил целый набор плакатов. На входе строгое предупреждение: «Обсервационный режим, посторонним не входить!» Тут же таз с дезинфицирующим раствором и плавающими в нем марлевыми салфетками. Над тазом надпись: "Обработайте руки". Это для тех, кто в команду не входит, но по делам службы посещает "площадку". Или для нас — если отлучался за пределы территории. Что, впрочем, весьма нежелательно, предупредили медики. У меня за пять суток был лишь один выход "в город": надо было позвонить в редакцию. Вернувшись, прошел через КПП (после того, как солдат уточнил по телефону мое "место в команде") и добросовестно обработал руки.
Кстати, в вывешенных врачами правилах-рекомендациях всем проживающим на "семнадцатой" недвусмысленно напоминалось о том, чтобы поменьше увлекались рукопожатиями. Особенно при общении с космонавтами.

"Площадка 17" и ее обитатели

В принципе, это обычная гостиница. Впрочем, слово "обычная" не совсем подходит: попасть-то сюда ох, мудрено. Да еще кое-какие особенности есть. Например, уходя из своего номера, дверь можно не запирать — все свои.
На первом этаже — холл с телевизором, огороженное стеклом место для дежурного, чуть дальше два бильярдных стола (основательно "заигранные"). В правом крыле — буфет и тренажерный комплекс для экипажей, о нем чуть позже. На четвертом этаже — пинг-понг. Космонавты жили на третьем, остальная команда кто где. Меня поселили на первом в одноместном номере, рядом с массажной, куда каждое утро наведывались космонавты. Столовая — через дворик, в нескольких метрах от основного корпуса. Для экипажей же существует отдельный проход туда внутри здания, по специальному коридору. Так же, как и отдельный от остальных обеденный зал.
Кто входит в команду, которая живет в условиях обсервационного режима? Прежде всего — это медики. Врач первого экипажа ни на минуту не оставляет без внимания тех, кому предстоит покинуть Землю. У дублеров свой персональный доктор. Один на всех массажист. Кроме того, есть человек, отвечающий за соблюдение обсервационного режима в целом. Вот он-то, Сергей Николаевич Савин, и встретил меня первым на следующее утро после прилета:
— Сюда, пожалуйста.
Завел в медкомнату и сунул мне в руки градусник.
— Жалобы есть?
— Разве что на начальство.
— Это не по моей части.
Строго посмотрел на ртутный столбик.
— Тридцать шесть. Полный упадок сил. Пить надо меньше.
— Да что вы, доктор, я ни грамма вчера...
— Тогда пить надо больше.
И я почему-то подумал, что, кажется, "впишусь" в команду.
Кроме медиков, на "площадке" жили специалисты — по связи, по тренажерам, по прочему многообразному оборудованию. Всего около трех десятков человек. Включая командиров. Еще были трое американцев-киношников, представляющих частную студию и снимавших фильм об этом старте. Но им было позволено приходить сюда днем, жили же они в другой гостинице, неподалеку.
А вот оператор "Центрнаучфильма" Игорь Николаевич Крылов, уже тридцать лет 'снимающий космос", — это явно свой человек здесь, у него даже "персональный" одноместный номер есть на "площадке 17". Он же, кстати, оказал мне неоценимую услугу, снабжая различной информацией и помогая разобраться, что к чему.

А еще в команду входил штатный контрразведчик. Ему тоже спасибо — немало интересного порассказал о программе "Мир" — "Шаттл". На третий день я обратился к нему с "вопросом на засыпку":
— Игорь, а почему по тебе за версту видно, какое ведомство ты представляешь?
— Так и нет такой задачи — скрываться.
— А с американской стороны здесь живет твой коллега?
— Конечно. И, хотя мы согласно инструкции не общаемся друг с другом, задача у нас общая: обеспечить безопасность экипажей и предстоящего полета в целом.. Скажем, в борьбе с международной преступностью наши две организации действуют сообща. Вот такая общность целей и здесь.

Стыковка в ручном режиме

Теперь о тренажере. Называется он немного странно для непосвященного — "Бивни". В одном из залов установлен реальный спускаемый аппарат. Сюда, в ложементы, усаживается экипаж. Перед командиром два специальных рычага управления (отсюда, видимо, и название тренажера) и небольшой дисплей. Здесь отрабатывается сближение космического корабля с орбитальной станцией с последующей стыковкой в ручном режиме. Вообще-то в космосе чаще это делает автоматика. Но экипаж всегда до последнего контролирует ситуацию, и командир в буквальном смысле держит руки на пульте управления, действуя по принципу "доверяй, но проверяй".
В соседней комнате — техники, обслуживающие "Бивни", и инструктор экипажа. Это человек, никогда в космос не летавший, но зато имеющий большой опыт работы на тренажерах и в Центре управления полетами. По контрольному дисплею он наблюдает за действиями экипажа и замечает даже малейшие их огрехи. Кстати, в программу наземной подготовки космонавтов входят и самые настоящие экзамены по управлению кораблем в ручном режиме.
— И какие оценки ставились этим экипажам? — спрашиваю у инструктора.
— Сейчас сам увидишь.
Тренировка началась. В спускаемом аппарате — первый экипаж. Вводная: отказала автоматика, полет в ручном режиме, связи с Землей нет. Надо по приборам или визуально "поймать" станцию (побывавшие в космосе говорили, что при определенных условиях ее видно аж за десять километров), сблизиться с ней и осуществить стыковку. На первой стадии расстояние до "Мира" и скорость сближения докладывает командиру бортинженер. Однако Геннадий Стрекалов уже на второй стыковке делает неожиданное предложение Н. Тагарду:
— Норм, хочешь потренироваться?
И сажает американца на свое место. Тот с заметным акцентом, но очень добросовестно начинает отсчет:
— Дальность — 810, скорость — два и одна.
Это значит, что за 810 метров от станции "Мир" корабль движется к ней со скоростью 2,1 метра в секунду, или чуть больше семи километров в час. Метров за двести командир начнет торможение с таким расчетом, чтобы стыковка произошла со скоростью не более 30-ти сантиметров в секунду — поистине ювелирная работа, если учесть состояние невесомости и огромный вес корабля и станции.
— Дальность — 340, скорость — два и одна.
— Понял, Норман, — отвечает В. Дежуров. — Приготовься сделать еще один замер.
Чем ближе станция, тем активнее работает командир рычагами управления. При каждом нажатии на них в реальных условиях — там, в космосе — включаются нужные реактивные двигатели на корабле, они или придают ему ускорение, или тормозят, разворачивают под нужным углом к станции.
Вот уже видна "мишень" на борту "Мира" — большое, четко выведенное перекрестие в месте стыковочного узла. Скорость все меньше, движения рычагами все интенсивнее, станция все активней норовит "увернуться" от экипажа. Вот до "Мира" 60 метров... 25... 10... Все. Касание!
Инструктор показывает мне на свой дисплей:
— Видишь? Попадание точное. Скорость сближения 0,22 метра в секунду. Угловых вращений практически нет. Оценка — "отлично".
— Ну, что, ребята, хватит? — спрашивает он в микрофон экипаж.
— Давай полетаем еще, — откликается Владимир Дежуров и негромко зовет: — Михалыч.
Но Стрекалов, кажется, уже "сошел с орбиты" — покурить. Его зовут в тренажерную, и он — уже четырежды сдававший эти экзамены космосу — с надеждой спрашивает Тагарда:
— Норман, может, еще потренируешься?

Техника на грани фантастики. А человек — точнее

Когда за "Бивни" сел дублирующий экипаж, я стал свидетелем удивительного эксперимента. Инструктор предложил дополнительную вводную — отказ дальномера. Бортинженер Николай Бударин тут же докладывает об этом командиру.
— Ничего, я так, визуально, — откликается Анатолий Соловьев. — Сейчас до станции примерно 105 метров... Сейчас 82...
Сидя в инструкторской, по дисплею я видел, что А. Соловьев, определяя расстояние без контрольных приборов, не ошибся ни на метр!
И еще. Скажем, при перестыковке корабля с одного стыковочного узла "Мира" на другой автоматике требуется на это около получаса, и топлива (каждый килограмм которого в космосе на счету) уходит от 60 до 80 килограммов. Космонавтам же, чтобы получить оценку "отлично", дается на такую же операцию 15 минут и всего около 15 килограммов топлива. А они укладываются в норматив "13 на 13". Парадокс?
— Нет, — говорит инструктор, — это нормально. Машине задали программу, и она скрупулезно, "не спеша" ее выполняет, обеспечивая максимальную безопасность. Кстати, в такие минуты весь экипаж переходит в спускаемый аппарат, как наиболее защищенный. Космонавт же осуществляет перестыковку, сообразуясь со своим опытом и знаниями, скажем так, — он делает это энергичней и уверенней, чем автоматика. Потому что он знает, КАК. А машина только выполняет программу, заложенную в нее человеком.
... Чем ближе был день старта, тем напряженнее становилось ожидание на "площадке 17". Общаясь с экипажами, в какой-то момент я вдруг почувствовал, что космонавты — особенно команда В. Дежурова — как бы отделяются от внешнего мира невидимой, но очень прочной оболочкой.
— Они уже "летают", — пояснил один из врачей. — Так со всеми бывает.

22 марта, сдав вахту, благополучно приземлились Александр Викторенко, Елена Кондакова и Валерии Поляков.

Закон Тюротама

Многих почему-то очень интересует вопрос — пьют ли космонавты? Хорошо, если я отвечу: нет, не пьют, на хлеб мажут? Или по-другому: хлещут ее, окаянную, почем зря, и даже в ракету их тепленькими укладывают — опять ведь явный перегиб, верно?
Если серьезно, то ответ таков. Космонавты — обычные живые люди, и ничто человеческое им не чуждо. Тут важно понять другое. "Съездить" туда, на орбиту, — это не за пивком к соседнему ларьку смотаться. Это риск, и риск немалый. А космолетчики не камикадзе, они рассчитывают не только выжить, но и работу сделать как надо. К тому же дома у них дети, жены. Словом, ну никакого резона нет у людей для злоупотребления спиртным. С другой стороны, и абсолютных трезвенников среди них, боюсь, немного найдется. А ежели в меру — сами знаете, все всегда на пользу идет.
Впрочем, заявляю честно: я лично непосредственно с космонавтами не пил. А вот с членами проживавшей на "площадке 17" команды — с ними довелось. Нормально пьют ребята. По-военному. Головы не теряют.
Кстати, на "площадке" без "этого" непросто. Давит замкнутое пространство, однообразие обстановки. В ожидании старта растет напряжение. Представляю себе, каково жилось здесь людям, когда обсервационный режим длился почти месяц.
А местные, байконурские, военные познакомили меня с законом Тюротама (вообще-то так называется здесь одно местечко). Звучит так: каждый наливает себе сам. Я спросил, почему?
— А чтоб назавтра, если командиру с похмелюги поймается, никого не заложил. С кем пил, кто тебя поил? Никто — сам себе наливал.

Как "летают" на земле

Чем меньше времени оставалось до старта, тем сдержанней в общении становились космонавты. Внешне это почти незаметно: задаешь человеку вопросы, он отвечает, и вдруг в какой-то момент ловишь себя на странной мысли — вроде бы и рядом собеседник, на расстоянии протянутой руки, и в то же время словно беседуешь сам с собой.
— Они уже "надели скафандры", уже "летают", — объясняли медики.
Как-то с разрешения врача первого экипажа я присоединился к космонавтам на прогулке.
— Помните все даты ваших стартов? — спросил у Стрекалова.
Тот, не заглядывая ни в какие шпаргалки, назвал все пять.
Один из стартов у Геннадия Михайловича был аварийным.
— Это произошло 26 сентября 1983 года, — рассказывал ветеран. — Мы с Володей Титовым уже готовились стартовать, когда загорелась ракета. Сработал спасательный автомат, мы "отстрелились" и благополучно приземлились на парашюте.
— И как ощущения?
— Да как... Обидно. Столько готовились, уже уселись, "ехать" собрались — и на тебе.
— Без жертв тогда обошлось?
— Тогда—да. А бывало и иначе. Один из стартов, помнится, унес более восьмидесяти жизней...
У Нормана Тагарда этот полет тоже пятый. Прежде было четыре выхода на орбиту в "Шаттле".
— Но наши полеты короткие, — как бы извиняется американец. — Мой налет в космосе — всего 25 суток.
— А кем вы были в экипаже?
— Последний раз летал командиром полезного груза — есть у нас такая должность.
— Вы сказали "последний"? — переспрашиваю с удивлением.
— О, нет — крайний!
В российской космонавтике — как и в авиации — очень не любят слова "последний", и уже много десятилетий традиционно заменяют его другим — "крайний". Не всегда получается благозвучно, но уж лучше так, чем, скажем: "У него это был последний полет". Чувствуете, чем веет от слова "последний"?..
Получилось так, что и американские киношники, и я в разные дни, не сговариваясь, задали командиру первого экипажа один вопрос:
— Прежде любой побывавший в космосе был для русских чуть ли не божеством. Сегодня же мало кто знает, кто стартовал, на сколько полетел. Не обидно?
— Да нет, нормально, наверное, — пожал плечами Владимир Дежуров. — Когда-то рукоплескали Нестерову за его первую "мертвую" петлю. Чкалов тоже удивлял. Потом все это стало привычной нормой. Так и полеты в космос.
Пытаясь найти объяснение "улетания" экипажа еще до старта, я обратился к врачам.
— Боятся?
- Не боятся только дураки, — был ответ, — Конечно, напряжение велико. Но у всех по-разному это происходит. Для Викторенко, например, полететь в космос было, кажется, то же самое, что на машине из Звездного в Москву съездить. А вот другой космонавт (врач называет имя, но я опущу его — И.Ч.) четвертый раз стартовал, а психовал страшно.
Я представил себя на месте психовавшего и, мне показалось, понял его.

Пресс-конференция по-американски

Пишущей и снимающей братии понаехало на Байконур накануне старта — море. На пресс-конференции чуть ли не на головах друг у друга стояли. Экипажи, как положено, были отделены от публики стеклом, и общение велось через микрофон. Я, признаться, не собирался в тот день задавать вопросы: у меня были другие возможности для этого. Но чем дольше длилось сие действо, тем больше становилось мое удивление.
— Вопрос задает представитель "Ассошиэйтед пресс", — объявляет ведущий.
Следует вопрос на английском, затем перевод на русский, Потом микрофон передается журналисту из "Time", потом из "US Today", потом из "CNN", "Рейтер"...
А где же ИТАР-ТАСС, думал я, где наши телевизионщики, радио, пишущая пресса? Накануне я видел лишь коллегу из "Красной звезды", наскоро общавшегося с первым экипажем, да ребят из "Воен-ТВ".
Словом, пришлось-таки браться за микрофон. Из чувства патриотизма. После вопроса "Лос-Анджелес таймс" ведущий объявил "выход" "частной российской газеты "Де-факто".
— Вопрос Стрекалову. Геннадий Михайлович, это ваш пятый полет, вам есть, с чем сравнивать. С учетом того, что мой вопрос первый сегодня на русском языке, у вас нет ощущения, что вы в Америке и вообще летите на американской ракете?
Потом, позже Николай Бударин из дублирующего экипажа, а за ним и какой-то наш большой чин в гражданском подходили ко мне: "Молодец, хороший вопрос". Значит, не только мне было обидно.
Михалыч же оказался весьма тактичным политиком. Российско-американское сотрудничество, сказал он, имеет далекие перспективы, это хорошо, что мы вместе и т, д.. В общем, "не заметил" подвоха в моем вопросе. А через минуту вызвал общее оживление и смех.
Я спросил Бонни Данбар (дублер): когда она полетит, будет ли ее муж-астронавт волноваться за нее больше, чем родные других членов экипажа — не имеющие отношения к космосу?
— Думаю, он не будет волноваться, — ответила американка. — Он профессионал и знает что к чему,
Стрекалов тут же берет свой микрофон:
— А моя, например, в этом совсем ничего не понимает, поэтому волноваться точно не будет.
Народ засмеялся. А я вспомнил аварийный старт Михалыча и заплаканное лицо его дочери на проводах в Звездном...

Поехали!

14 марта, четыре утра по-местному. Когда дежурный по "площадке" подходит будить меня, оказывается, что я уже не сплю, Позже выясняю: первый экипаж провел ночь перед стартом спокойно, но несколько раз космонавты просыпались, Я, признаться, тоже трижды за ночь вскакивал и смотрел на часы.
Экипажи проходят медосмотр, все быстро завтракают и усаживаются в автобусы. Обслуга "площадки" — повара, официантки, горничные — провожает уезжающих. В динамиках гремит: "И снится нам не рокот космодрома..."
В автобусе (на этот раз, конечно, не в том, что везет экипаж) оказываюсь рядом с В. Севастьяновым. Виталий Иванович чихает, и я думаю: "Хорошо, что он не жил на "площадке".
Космонавтов привозят на "площадку 02" — это МИК (монтажно-испытательный корпус). Здесь их облачают в скафандры. Оцепление очень строгое. Пресса толпится на специально отведенном месте и отчаянно мерзнет: минус 12 с ветром. Я радуюсь своей догадливости: одолжил у солдатика с "семнадцатой" ушанку. Вижу какую-то американку в таком же экзотическом уборе. Приезжает В. Шумейко, местное руководство.
Наконец выходят. Владимир Дежуров рапортует председателю госкомиссии о готовности к старту, я щелкаю затвором "Зенита" и еще не знаю, что пленку давно заело (такой уж, извините, я фотограф). А ведь мне еще предстоит снимать самое главное — старт. О,судьба...
Пока экипажи везут к ракете (в разных автобусах и все в "полной боевой"), пока "номер один" усаживается в ракету, всем непричастным к этому непосредственно остается только ждать. И мерзнуть. Сергей Анохин из "Центрнаучфильма" рассказывает об аварийном старте — когда загорелась ракета — и показывает, откуда, с какого, расстояния он снимал его.
— С ума сошел? — искренне удивляюсь я,
— Небось, руками и зубами землю рыл, когда закапывался, — смеется кто-то из режимников.
— А я тогда и не понял ничего, — улыбается в ответ Сергей. — Первый раз ночной старт снимал, думал — так и должно быть.
Оператор-ветеран И. Крылов вспоминает другой эпизод: один солдатик, впервые наблюдавший старт с близкого расстояния, "с катушек съехал".
Объявляется получасовая готовность. Меня по-прежнему не прогоняют, хотя вся пресса на НП - наблюдательной площадке. А это далеко, это за километр от ракеты. Я - в ста пятидесяти метрах от нее. Какой-то капитан поясняет:
— Ближе на открытом месте уже никого нет.
И после паузы:
— Здесь самое опасное место.
Слышу разговор: — Если что, рви когти вон туда, подальше от ракеты, понял?
— Понять-то понял, да только там, видишь, колючая проволока - на ней и повисну...
В общем, те еще разговорчики.
А уж как мне удалось пробраться туда – профессиональная тайна. Да и подводить никого не хочу. Эх, если бы еще и пленку в "Зените" не заело…

Если верить моим стареньким часам, то она уже должна была стартовать. Давно уже отошли фермы обслуживания, отвалила кабель-мачта. Давно посинели у всех стоящих на ветру руки и лица.
И вот — пошла!..
Ощущения? Вы стояли близко к работающему на взлетном режиме двигателю реактивного самолета? Так вот, представьте, вокруг вас десять, двадцать таких ревунов. Да нет, и это, пожалуй, не то. Словом, боюсь, не передать словами те ощущения.

Все затряслось: земля, воздух, фотоаппарат в моих руках. Все у меня внутри. Нет, не от страха. От той огромной, никому не подвластной силы, что рванула ввысь.
Несколько секунд - и лишь белый след в синем небе да все удаляющийся рев. Перевожу дух. Делаю поправку на своих часах - впервые в жизни сверяю время по старту ракеты. Мысленно желаю экипажу штатного полета и вдруг вспоминаю недавний эпизод в местном, байконурском, музее. Есть там место на стенке, где расписываются все улетающие космонавты. Просто ставят автограф и дату. Геннадий Стрекалов соригинальничал: взял, да и добавил текст. Вот что там было: "Никогда не кончатся полеты!»
Пусть так оно и будет.

И. Ч.

Ваня
Случилось мне как-то две недели проваляться в отделении травматологии – чего-то там у меня, извините, под коленкой неправильное выросло, и мой давний друг, хирург-травматолог, «энто самое» взял да и отчекрыжил.
Вылеживаюсь после операции. В перерывах между перевязками и уколами перечитал любимых авторов, кроссворды надоели, в шахматы я не любитель, от винца Док порекомендовал пока воздержаться. Скука, словом. И тут поступает в отделение новый пациент.
Поступил он в «травму» что-то около полуночи. Слышу за дверью своей палаты привычные звуки – «скорая» привезла очередного страдальца (я к Доку частенько просто так, в гости, захаживал во время его дежурств, посему давно ко всему привычен и все мне тут понятно). Привезли человека с ДТП – машиной сбило. Утром Док манит меня в курилку.
- Хочешь хохму?
А глаза у самого заранее смеются, словно вот-вот расскажет свежий анекдотец.
- Ты его видел? – спрашивает.
- Кого?
- Ну, мужика, которого ночью с ДТП привезли.
- Нет еще. А что? Живой хоть?
- Ладно, увидишь еще. Слушай. Его с окружной трассы привезли, московская «девятка» сшибла. Ребята со «скорой» говорят, бампер у нее ремонту не подлежит, лобовое стекло всмятку, фара разбита, капот и крыло помяты… В общем, ты понял, да? Принимаю этого чудика, он то ли в шоке, то ли пьяный – разило-то от него изрядно. Как положено, всего «просвечиваем»… Ни-че-го! Все на месте, все цело! Ну, парочка ушибов, сам понимаешь, не в счет. А «девятке» вон как досталось. Как тебе это?
После утренних процедур с нетерпением ищу новенького. Он, как ни в чем не бывало, вышагивает по коридору в нелепом, не по росту, больничном халате и чему-то мирно-задумчиво так улыбается. Мужичина здоровенный, за центнер, но весь какой-то рыхлый. Плечи опущены, толстые руки вяло висят вдоль бесформенного тулова, большая, скверно постриженная голова словно приклеена к бычьей шее. Ходит косолапо, тапочками по полу шаркает. Морда круглая, нос картошкой, губы «на развес». Одно слово – Ваня. Выяснилось: так его и зовут. А вот глаза…
Помните шукшинского Борю-дурачка? – там сюжет тоже в больнице развивается. Так вот, этот мужичина, изрядно помявший своей тушей московскую машину, чем-то напомнил мне того шукшинского паренька. Правда, Боря был совсем идиот – слюнявый, бессмысленный, неинтересный. А Ваня… Прости, Господи, чуть не написал «не совсем идиот».
Нет, конечно, он не был «больным на голову». Простодушен до тупоумия? Да. Толстокож, неуклюж, абсолютно не образован? Да. Но – не дурак. Работает скотником в соседнем совхозе. В город приезжал проведать свояка. Конечно, выпили. Пошел домой. По пути «догонялся» пивом. Дальше не помнит.
Так вот, я о Ваниных глазах. Если вы не в самом дурном расположении духа и потому не обращаете внимания на радостно-бессмысленную наивность этих самых глаз, то, возможно, рассмотрите в них еще нечто, что может поразить вас.
Детская чистота. Полнейшее отсутствие дурного. Готовность сделать для вас что-то доброе. После всех наших привычно-осмысленных, умных, правильных взглядов – честное слово, что-то почти неземное виделось мне в этих глазах. Я вдруг поймал себя на странном: мне хотелось подольше, почаще в них смотреть.
И вспомнилось давнее. Как-то пошли мы с дружком моим закадычным, с Генкой Старовойтовым, за кедровыми шишками. В Сибири было дело, за Новосибирском, откуда я родом. Набили мешок шишек, домой возвращаемся. А кедрач не близко, километров семь. Ведем велик по очереди, мешок – поперек рамы. День знойный, безветренный, парит от ближайшего болота. Пить хочется – страсть. Тропка среди густющей травы едва видна. И тут что-то словно дернуло меня: кругом нетронутая людьми девственная благодать, а вот зацепился вострый пацанячий взгляд за какую-то малость, коя выбивалась из общей картины мирозданья. Остановился. В траве рукой пошарил. Глядь – что за чудо? Ковшик! Ручка деревянная, ладно оструганная, а к ней какими-то прочными – болотными, знать, долго не гниющими – травинками конусок прилажен из бересты. В общем, как есть, ковшик. К чему бы? – думаю. Еще пошарил – родничок рядышком, в траве.
Ох и вкусна была та водица, люди добрые…
Долго мы с Генкой оторваться не могли от того источника. Как теперь, через много лет, я – от глаз этого странного пациента травматологического отделения.
И еще – Ванина улыбка. И несмелая, и виноватая – словно извиняется человек за то, что он вот такой, почти дурачок, и этим приносит окружающим его людям какие-то неудобства.
В больнице Ване очень понравилось.
- А че, кормят хорошо, тепло. И работать не надо.
Как объяснил мне Док, Ване предстояло пролежать здесь десять дней. Так положено. Потому как, после сотрясения мозга человек должен лежать здесь десять дней. Вдумайтесь: после сотрясения, которое должно было быть, но которого не было!
Тетки из столовой быстро нашли применение бьющему фонтаном Ваниному здоровью (мы-то, остальные, в основном кто на костылях, кто в гипсе по самое «здравствуйте»): он таскал для нас в ведрах еду из соседнего корпуса. Делал это с удовольствием и все с той отсутствующей полуулыбкой на толстых губах.
Как-то он остановил меня в коридоре.
- Я там у вас книжки видел. Можно мне почитать одну?
От кого-то из прежних постояльцев палаты (вернее сказать, «полежальцев») осталась брошюрка с расхожим «чтивом» - очередным сляпанным кем-то «задней левой ногой» якобы детективом. Вот ее-то и начал мусолить Ваня. Читал он почему-то исключительно в коридоре, стоя, прислоняясь к широкому подоконнику. Было понятно, что для него все окружающее исчезало, улетучивалось в иное измерение, едва он начинал читать. Круглая лохматая голова его медленно-медленно двигалась вслед за прочитанными буквами, некоторое время оставалась неподвижной в конце строки, потом поворачивалась влево - и все сначала.
Как-то раз мне подумалось, что, как только Ваня дочитает книжку до конца, он без ущерба для своего интеллекта вполне сможет начать ее сызнова и будет внимать примитивному сюжету с тем же напряжением и вниманием.
А может, я и ошибаюсь…
И вдруг однажды, накануне выписки, меня осенило: а ведь это они, такие вот Вани, месяцами не снимают свои провонявшие ватники, безропотно, порой даже без элементарной зарплаты - таскают на себе навоз, пасут тощих, грязных коровенок, ухаживают за оставшимся поголовьем каких-то там свиноматок и свиноуток, годами не знают лучшего развлечения, чем нажраться самогону да побить друг другу морды… То есть, в конечном итоге, выходит, кормят нас – умных, грамотных, интеллигентных и не очень – в общем, городских.
Не знаю, наверное, мне следовало бы пожалеть, что ли, этих обезличенных, забитых и забытых всеми вань. А вот не получилось как-то. Не пожалелось. И даже привычного брезгливо-равнодушного презрения ко всем нашим безмерно лукавым правительствам и бесконечно далеким от народа «народоизбранным» я почему-то не испытал. К слову: для них – для тех, кто «там, наверху» - все мы, по большому счету, наверное, те же вани.
Таким и остался в моей памяти этот странный пациент: большим, несуразным, трогательно добрым, с глазами, полными нетронутой цивилизацией чистоты. Как тот родничок в тайге.


И. Ч.

Гаврила Петрович и Мираж

Первым был Гаврила Петрович.
Я переживал тогда не самый простой период. В общем, разводился. Ушел с чемоданом носков-трусов-рубашек, начал снимать квартиру. В душе пустота вселенская, было так погано, словно тараканов без соли наелся. А тут еще поздняя осень – слякоть и мерзость сплошная…
Выхожу как-то вечером из автобуса. Впереди два слегка поддатых мужичка крестьянского вида. Один из них нагибается и достает из-под скамейки нечто черное, сплошь кучерявое и дрожащее крупной дрожью. Разворачивает брюхом к себе.
- О, кобель! Возьму. На цепь посажу.
Пригляделся я к щенку – какая там, думаю, цепь: песик как есть игрушка, из-под нависших бровей едва видны испуганные глазки-пуговки, весь в кучеряшках, как барашек, хвостик каралькой. Словом, декоративный такой щеночек, совсем не для цепи.
Молчком подхожу к мужику, беру за загривок нежданную находку – и к себе за пазуху. Развернулся и пошел. Странно, но они ни слова в след не сказали.
То ли потерялся песик, то ли выбросили – теперь не узнаешь. Только блох нахвататься успел. Сунул я его в полиэтиленовый пакет, один нос оставил снаружи, набрызгал внутрь дихлофосу, все паразиты и окочурились. Вымыл щенка хорошенько, шампунь не жалея, завернул в теплое полотенце, положил в уголок и строго сказал:
- Спи!
А сам думаю: ну, утром убирать за мальцом придется. Ан нет! Просыпаюсь – в квартире чисто, а меня из полотенечной «норки» внимательно изучают два карих настороженных глаза: «Ну, что ты за человече? Зачем я тебе? Не обидишь ли?»
Развернул находку – мать честна: чудо, а не псинка с улицы! Воронова крыла кучерявая шерстка блестит, брови, усы и борода делают «морду лица» ужасно потешной, хвостик бодрой такой сабелькой загибается. Почему-то он сразу стал у меня Гаврилой Петровичем. Наверное, из-за этих смешных усов и бороды. Так и стали мы жить вместе.
Прошло десять лет. Петрович вырос в справного, веселого нрава кобеля, весьма сообразительного, с добрым, отзывчивым характером. Не случайно говорят: самая верная собака – найденная, подобранная. Выгуливая Гаврюху, поводок я надевал на него, только если поблизости какая-нибудь хвостатая «невеста» показывалась (уж что-что, а «жениться» он любил – до самозабвенья). А так он гулял сам по себе, но при этом всегда посматривал, где я: опять потеряться боялся.
С Миражем такая история вышла. Возвращаюсь как-то запоздно домой с дружеской пирушки. Настроение, естественно, бодрое. Тянет на подвиги и хочется общения. Смотрю, бодрой рысью бежит пес. Красавец. Одно время в телерекламе показывали ирландского сеттера, рыжего такого. А этот тоже сеттер, только черный. Американский, что ли, называется (везет мне на черных кобелей).
- Ты куда? – спрашиваю.
Молчит. Однако и бег приостановил, рядом трусит.
- Как насчет потрескать чего-нибудь? Бока-то, смотрю, ввалились. Пойдем, покормлю.
Он за мной. В подъезд вошел запросто, а вот лифта испугался. Я ремень с джинсов снял, поводок получился.
Гавриле Петровичу пришелец обрадовался как родному. Потом выяснилось, что новичок вообще был чрезвычайно коммуникабельным, ко всем знакомым и незнакомым собакам бросался сломя голову и предлагал свою дружбу. Понятно, молодой еще – судя по всему, год с небольшим. Да и порода эта охотничья таким нравом отличается. Петрович же, напротив, сразу насторожился. Обнюхал непрошеного гостя, сердито фыркнул и посмотрел на меня явно с осуждением: «Это что еще за новости? Тебе что, меня одного мало?». Даже рыкнул на молодого для острастки, когда тот сунулся наводить ревизию в его миске.
Зажили мы втроем. Нет, я не собирался навсегда оставлять Миража – такое имя у него появилось. Хлопотное все-таки это дело – держать собаку в квартире, не говоря уж о двух сразу. Рассчитывал какому-нибудь знакомому охотнику подарить. Но время шло, а желающих обзавестись халявным американским сеттером почему-то не находилось. Между тем, Мираж на удивление быстро освоился в новой для себя обстановке. На аппетит он не жаловался и, мигом опустошив свою миску, начинал задумчиво поглядывать на степенно жующего Петровича. Того это нервировало, он глухо рычал и старался подмести все до крошки, в то время, как раньше съедал свою порцию не спеша, в несколько приемов.
- Ох, и жаден ты, Гаврюша, - укорял я его.
Тот обижался.
Немало ремня досталось новичку, прежде чем тот уразумел простую истину: софа моя, для собак же – подстилки на полу. Правда, тут меня Петрович подкузьмил. Про софу он, конечно, давным-давно знал, однако время от времени позволял-таки себе, подлец, понежиться на ней, пока я на работе. Придешь, бывало, он на пороге встречает, а вид у него при этом слегка виноватый. Глядь – из покрывала на софе этакое гнездо свито, а внутри уютное тепло. Так вот теперь таких гнезд порой бывало два.
Кстати, о пристрастии Петровича к теплой постельке. Однажды поехали мы с друзьями в две машины на берег Дона с ночевкой. Поставили пару палаток, вечером был славный шашлык, костерок, душевные разговоры. На ночь пес умостился у меня в ногах. Раным-рано я поднялся порыбачить. Гарик поплелся за мной на сырой берег, хотя ему явно не хотелось выбираться из теплой палатки. Постоял он подле меня, постоял, понял, что никуда я не денусь, попил из реки экологически чистой водички да и вернулся к лагерю. Через часок полного рыбацкого штиля я плюнул на это безнадежное дело и отправился досыпать. Вижу такую «натюрмордию»: по белоснежной простынке четкая цепочка черных собачьих следов, по одну сторону безмятежно дрыхнет прибывшая со мной на отдых дама, а рядом с ней, носом к носу, на подушке – довольнючая Петровичева морда с блаженной улыбкой.
С появлением в квартире чужака Гаврилка начал не на шутку воевать за свое коронное место под софой. Очень он любил спать там ночью. Правда, с годами храпеть начал безбожно, прямо как пьяный мужик. Миражу как-то тоже захотелось в эту уютную «норку». Такая грызня поднялась, я аж заволновался за целостность двух черных шкур. Ничего, со временем каждый нашел свою нишу.
На прогулках Мираж ни на шаг не отставал от Петровича. Потешно было наблюдать такую картину: обнюхает Гаврюша знакомый кустик со всех сторон, деловито поднимет над ним лапу, а Мираж тут как тут – тоже метит. Фыркнет Петрович недовольно – и опять лапу задерет. За ним опять Мираж. И снова Гарик. Одно слово – кобели.
На добрых харчах, в тепле да неге Мираж быстро превратился в статного, довольного жизнью красавца. Энергия так и перла из его молодого растущего организма. Можно сказать, из всех щелей перла. На милой морде этого шкоды так и читалась мысль: «Чего бы такого сотворить?». Не удосужишься подольше погулять с ним, чтобы он напрыгался вволю – получи изгрызенный в лоскуты тапок. Пришлось прогулки удлинять. Стали мы втроем осваивать территорию близлежащего парка. А там этих четвероногих друзей человека – как собак нерезаных. К каждой псине, вне зависимости от породы, даже к самым свирепым, Мираж летел на всех парах, ластился, предлагал поиграть. Мы с Петровичем – два пожилых уже кобеля – степенно шли дальше, и молодому ничего не оставалось, как догонять нас. Знать, не хотелось ему больше стать ничейным.
Однако мне было непросто с двумя собаками. Было принято решение пристроить Миража в хорошие руки. Пока я к нему окончательно не прикипел душой. Дал в газету объявление. Позвонила из соседнего района пожилая женщина, бывшая учительница.

- Да что вы, - говорю, - ему мужик нужен, вы с ним можете не справиться: собаку еще воспитывать и воспитывать, никто им прежде не занимался.
- Ничего-ничего, - отвечает жизнерадостно, - у меня внук есть, он кадет, будущий военный, они поладят, вот увидите.
Ладно, грузимся с Миражем в машину, едем к пенсионерке-оптимистке. Оказалось, бодренькая такая бабулька, живет в своем доме, будущему офицеру двенадцать, строг и немногословен. Попрощался я с псом (щелкнуло что-то в сердце, не скрою) и укатил.
Звонок раздался прямо на следующий день:
- Ой, вы знаете, приезжайте, забирайте свою собаку!
- Что случилось?
- Он ничего не ест, бегает, нюхает ваши следы, воет. Даже укусил меня!
Ну, думаю, что-то не ладно. Не может охотничий пес укусить человека. А насчет следов… Да нет, не должен он был за столь короткий срок так привязаться ко мне. Срочно еду к бабульке. Выхожу из машины – она навстречу. Замечаю внутри верандочки Миража. Тот тоже видит меня через окно и так начинает прыгать, что все это хлипкое сооружение вот-вот рухнет.
- Вот видите, что творит…
И опять что-то торкнулось у меня в сердце. Так уж он, подлец, ласкался ко мне, столько неподдельной радости было на морде, так в глаза заглядывал: «Честное слово, хозяин, не буду больше тапки грызть! И к Петровичу приставать больше не буду. Только не отдавай больше никому».
Снова стали мы жить втроем. По-моему, Гаврила даже обрадовался, когда я Миража привез обратно. Или показалось?..
Однако я по-прежнему был решительно настроен расстаться с Миражом. Жил я одиноко, оставлять двоих кобелей на время каких-то моих отъездов было некому. Если Петрович давно привык к машине и вел себя в ней тише воды, ниже травы, то эмоциональный молодой сеттер чуть не переворачивал ее, когда я сажал его в салон. Как-то приехали втроем в деревню к моим родителям, так Мираж там такого шороху навел, что куры неделю не неслись, а родительская кошка раньше времени окотилась.
Через короткий срок снова звонят по объявлению. Девочка шестнадцати лет. Причем утверждает, что сеттер у нее уже был. А у ее старшего брата-милиционера украли… ротвейлера.
- Это как? – не могу скрыть удивления.
А про себя думаю: это что же был за ротвейлер (собака сильная, с характером), и что, пардон, за милиционер такой? Оказалось, все просто.
- Брат взял его щенком, для службы. А я избаловала собачку, она ко всем и ластилась, вот ее и увели.
Девочка тоже жила в частном доме, прямо за ним – лес. Для живого, энергичного сеттера лучше условий не придумаешь. Познакомил я Миража с новой хозяйкой. Смотрю, глазенки у нее загорелись. Да и пес к ней вроде с доверием отнесся. Подъехала иномарка, вышел ее брат, тоже с радостью начал ласкать Миража. В общем, укатил от меня мой найденыш во второй раз.
Через неделю пес объявился. Прихожу с работы, а он не то чтобы у подъезда - прямо у двери, на седьмом этаже. Без ошейника, худющий, грязный, облезлый какой-то. А глаза…
Наверное, неправильное это будет сравнение, нельзя так. Однако ничего не могу с собой поделать. Однажды делал я репортаж из Дома ребенка. С тех пор зарекся ходить в такие учреждения. Там страшно. Эти ребячьи глаза – они молчат, они ни о чем не просят. У маленьких человечков нет права решать свою судьбу. Не спросив у них, их родили на свет. Потом без их ведома определили пусть в теплый и уютный, но все же казенный дом. А теперь кого-то из них время от времени забирают отсюда добрые дяди и тети и становятся их новыми родителями.
Так вот, в этих глазах, не по-детски серьезных, мне виделся вопрос, во всех - один и тот же: «Вы – не за мной?»
Решив просто покормить одинокого пса, я позвал его к себе. Он же, верно, истолковал это по-своему: он теперь не какой-нибудь ничейный пес, у него появился хозяин. Я дважды отдавал его в чужие руки, а пес, похоже, думал, что это случайность и надо возвращаться домой. Почему я так думаю? Восприми он это как предательство с моей стороны – не вернулся бы. Он поверил мне. Отныне он был МОЙ, а я – ЕГО. Мы теперь были вместе. Вот что означало его возвращение.
Так до сих пор и не пойму: то ли он шестьдесят верст от того райцентра, где жила девочка, сам ко мне добирался, то ли что-то у них там с ней не заладилось, и она его в город опять на машине привезла?
А Петрович мой на сей раз, точно, обрадовался возвращению «блудного кобеля». Да и то: сидеть одному в квартире целыми днями – это, знаете, тоже удовольствие ниже среднего.
Больше я этого бродягу никому отдавать не пытался. МОЙ так МОЙ. Не фиг было приглашать тогда, ночью.
На удивление быстро Мираж оправился, опять превратился в жизнерадостного шалуна-красавца, стал заметно дисциплинированней, от нас с Петровичем на прогулках вообще не убегал.
И тут его элементарно сперли. Пропал кобель и все тут. День нет, неделю. Мы уж с Петровичем все больше и больше расширяли маршруты наших прогулок – никаких следов нашего милого шалуна. Так что, скорее всего, украли.
Без Миража мы с Гаврюхой жить стали опять спокойно и размеренно. Как последние бюргеры.

И. Ч.

Как и Ишхан Геворгян, окончил истфак. Тридцать лет в журналистике. Есть чем поделиться.