Она уходила тихо. Не было оркестра, пронзительной траурной пышности. Звякнул о зелень урны мобильный, пачка тоненьких сигарет с ментолом и изящная зажигалка. То, что было ежедневным и ритуальным. То, без чего нельзя. Больше ничего класть не будете?: спросил отмерший на звук мастер скорбных дел и полетели липкие рыжие комья. А Любочка вдруг захохотала совершенно девичьим, колокольно-серебряным и полетела. Над комьями глины, усталыми лицами, над грустной своей судьбой, несбывшимися надеждами, апрельской моросью, над детской своей мечтой. Чистый Шагал. Только летела одна. Невесомая. Тонкая. Нежная.
Рассекла свежий холмик табличка. У "людей" была Пасха.

Сегодня она живёт недалеко от Голд- Коста. Это курортный город в Австралии. 42 километра бесконечных пляжей это вам не двушка в Южном Бутово и даже не трёшка в пределах Садового. Это, вчитайтесь по буквам - сорок два километра свободы, солнца и воды. Она шла к ним всю свою жизнь. Сначала получала достойное образование. Потом карабкалась по карьерной лестнице. Зубрила транскрипции. Собирала буклеты и путеводители. Копила деньги и по крупицам собирала всё, что связано с самым далёким и привлекательным континентом. Однажды, получив квартальную премию, ей удалось купить билеты и разыскать бюджетный вариант жилья, бюджетный, потому что она не планировала жить в нём, жить она планировала в Австралии, а в жилье только спать самую малость, так чтобы восприятие не притуплялось и желание впитывать в себя континент не пропадало. Билеты, к сожалению, были в Сидней. Она тогда совсем ещё не знала о том, что Австралия это много совсем разных городов и Сидней, уж точно, меньше всего походил на её представления о ней. Весь долгий перелёт, наблюдая за пасажирами, она руками держала себя за коленки, чтобы тот самый голос, который на разные лады и мотивы кричал в ней - "Австралия, Автралия, Ав-стралия, Австра-лия!", не вырвался из неё и не перебудил пассажиров большого и такого замечательного Боинга. Она улыбалась про себя и грезила вомбатами и утконосами, но приземлившись в аэропорту имени Кингсфорда Смита, была несколько обескуражена. Ещё сильней её обескуражил Сидней и крохотная комнатка на его окраине. Единственное, что радовало её в первый день - обилие искренне улыбчивых людей вокруг. Они улыбались не так, как улыбаются в Америке и Европе, чего уж там говорить про Россию.
А на второй день она встретилась с океаном, вспомнила вызубренные транскрипции и взяла автомобиль напрокат. Ей больше не было нужды быть привязанной к месту. Целых шесть дней колесила по побережье, наслаждаясь встречей с мечтой. Спала в арендованом автомобиле с приоткрытым окном, завтракала тем, что попадётся в пути, а ужинала и обедала она впечатлениями.
Приземлившись в Шереметьево, долго не могла поверить в то, что так может быть. Один вид - люди. Одна планета - Земля. И в тоже время всё такое разное. Поклявшись трапу самолёта в том, что обязательно вернётся в свою мечту и останется в ней навсегда, она с удвоенной силой взялась штурмовать карьерные баррикады. Пост руководителя департамента и бытовая неприхотливость позволяли ей откладывать значительные суммы ежемесячно и через пять лет, четыре месяца и двенадцать дней она написала заявление об уходе, предварительно купив билет в один конец и продав квартиру, вместе с неистребимым запахом кота давно ушедшей бабушки.
Она даже была какое-то время счастлива, купив крошечный домик в пригороде Голд- Коста. Потом она победила возникшее чувство тревоги, открыв такое же крошечное как и домик, экскурсионное бюро всего из двух человек- её и местной помощницы секретаря. Потом наладила связи с туристическими компаниями в России и с аппетитом дарила сытым соотечественникам немного Австралии. Завела кота и подолгу всматривалась в океан.
Всё чаще возвращалось чувство тревоги. Сначала она думала, что грустит по одиноко стареющим в России родителям, но они никогда не разделяли её страсти к Австралии и, будучи полноценно счастливыми в рамках пенсионной программы, были больше озабочены политическими дебатами на родине, чем длинными разговорами по душам. Она стучала и стучала в телефоны и мессенджеы всех своих бывших коллег и друзей, однажды к ней даже прилетал погостить один из последних бойфрендов,- всё это не приносило облегчения и совершенно не избавляло от непонятного чувства тревоги, которое начиналось где-то около половины четвёртого утра и проходило только к полудню. Потом она принялась пересчитала время на московское и стала носить часы на обеих руках. Ей не хватало самого незначительного. Она никогда не любила никого кроме себя, ну, быть может, только Австралию.

10 февраля 1934 года Караганда получила статус города, а 5 марта 1954 года в ней родился мальчик Куткен, что в переводе означает долгожданный. Мать Куткена умерла в родах, а отец вскоре женился на добродушной Айжан, которая долго не раздумывая через десять месяцев принесла двойню.
Говорят, что однажды в Караганде один обыкновенный мальчик-пастух Аппак Байжанов нашёл уголь, но это было в далёком 1833 году, теперь Караганда это крупный промышленный центр и пастухи стали редкостью, но Куткен не терял надежду на то, что однажды и ему улыбнётся удача, ведь он такой же обыкновенный мальчик, как и Аппак.
Сначала удача улыбалась с лица милой учительницы начальной школы, потом со ступенек училища, а потом издевательски подхихикивала с проходной угледобывающего предприятия.
Летом в Караганде знойно, особенно знойно если тебе доверяют толкать вагонетки с углём и соединять их между собой. Казалось, что кожа Куткена имеет такой смуглый оттенок не от жаркого солнца, а от угольной пыли, намертво въевшейся не только в ногти, веки, но и под самую кожу в кровь, от этого она стала какой-то пропылённой, даже волосы стали удивительного совершенно наичернющего чёрного цвета с отливом в сталь.
Куткен был молчалив и внимателен - вдруг и ему удастся заметить вокруг что-то очень полезное, ведь если пастуху удалось, то ему-то уж точно удастся, у него ж восьмилетка и даже училище. Работящего парня быстро заприметила и захомутала разбитная буфетчица Людка, наспех родив ему двух дочек и чахлого мальчугана с такими же как у отца угольно-чёрными волосами. Потом сбежала с кладовщиком и дочками, напрочь позабыв и Куткена, и едва доросшего до крышки стола сына. Куткен не отчаялся, а только ещё внимательнее вглядывался в то, что вокруг.
Потом сын закончил десятилетку и гордого этим событием Куткена, отвлёкшегося от обычной внимательности, сбил грузовик. Куткен переходил улицу чтобы купить сыну первый взрослый костюм на выпускной.
Потом было ещё много всего- сначала из города уехали русские, потом что-то странное стало происходить с когда-то улыбчивыми соседями. Внимательный сын внимательного Куткена заметил это одним из первых и стал торопливо зарисовывать воспоминания. Он пытался поймать уходящее. Уходящее ловилось только в портретах отца.
Сейчас сын Куткена живёт в крохотном домике на окраине Лондона. Он пишет картины углём. Лучше всего ему удаются глаза. За вдохновением он раз в полгода летает в Караганду. Подолгу стоит на могиле отца и ловит. Ловит то, что нельзя рассказать словами, а можно только передать спокойными глазами внимательного Куткена, большими ушами ежей и пронзительно-красными тюльпанами, которые мгновенно устилают собою казахские степи. За одну ночь они становятся из пыльно-серых ярко-красными. Это Куткен передаёт приветы сыну, зная, что он очень внимателен.

В совершенно обычной школе, совершенно обычного города училась девочка. Всё в ней было обычно - белокурые до безбровости волосики, прозрачно-голубые глазки, школьный фартучек и ранец, всё согласно штатному расписанию обычной школьницы средне-русской полосы. И только одно было у девочки не так, как у всех - рука была всего одна, правая. Звали девочку Олечкой.
Она ни сколько не стеснялась своего увечья и гордо носила качественный протез левой руки с вполне правдоподобным резиновым чехольчиком телесного цвета. Протез, даже, имел хватательную функцию, он умел зажимать предметы между большим и указательным пальцем. Это завораживало мальчиков. Девочек протез не интересовал, но будучи зашикаными родителями, девочки жалели Олечку до слёз в раздевалке. Слёзы случались от коллективных фантазий на тему - а почему это так с ней, а вдруг и снами так может? Фантазии обычно случались на большой перемене в самом дальнем углу первоклашковой рекреации.
Вся эта совершенно детская идиллия имела все шансы стать вечной, не постигни Олечка, будучи натурой предприимчивой, законов извлечения прибыли из самых патовых ситуаций. Качество это весьма похвальное, но на фондовой бирже, а не в среднестатистической начальной школе. Олечка была отличницей. В первом классе потому что старалась, а во втором, потому что научилась пускать слезу каждый раз, когда ей пытались поставить четвёрку. Олечка, потупив очи, с дрожанием в голосе произносила - "Но у меня ведь руки нет, мне тяжело". Это прокатывало всегла безотказно, как на уроках физкультуры, так и на уроках труда, когда это стало нормой на уроках математики, мальчики и девочки перестали любить Олечку. ЧУдный протез растерял своё очарование, а истории про "а вдруг" перестали быть трогательными. К пятому классу Олечка так и не перестала быть отличницей, потому что в игру включилась мама, которая на всех родительских собраниях давила учителей безапелляционным - "Мы инвалиды, нам положено!"
Олечка закончила школу с серебряной медалью - физрук и химичка не прогнулись под подарками и слезами. Институт был закончен не первой пятёки ВУЗов страны, но Олечке удалось устроить личную жизнь, она даже увела мужа у двух взрослых детей и незаметной двурукой женщины где-то в Норильске. Родила дочь. С полным комплектом конечностей. Муж приезжает к ним в Москву на лето в отпуск.
Инвалиды обычные люди - ни чуть не хуже, но и не лучше всех остальных.

Записки, это нечто такое, что и рассказом-то назвать неловко, куда уж там эссе или повестью. Это даже, ни в коем случае, не роман. Записки это то самое, без чего не может быть ни романа, ни эссе, ни повести. Потому что из записок рождаются размышления. У каждого собственные. Так и живём.