Карен Мари Монинг Избранница горца

Посвящается моему мужу, Нилу Секвойя Доверу.

Где нет тебя — меня не будет тоже.

Я люблю тебя.

Синхрония: 1. Одновременное происшествие двух или более значительных, но не случайно связанных событий. 2. Совпадение или совмещение сил Вселенной для создания событий или обстоятельств. 3. Столкновение вероятностей настолько непредсказуемых и невозможных, что они могут показаться божественным вмешательством.

ДОРОГОЙ ЧИТАТЕЛЬ!

Когда я не уверена, как произносятся некоторые слова этой книги, я каждый раз спотыкаюсь, наткнувшись на них в тексте, и мне приходится отвлекаться от повествования. Поэтому я решила добавить краткий словарик важных имен:

(Cian): Кейон (Кеу-оп), с твердой «к»

Dageus: Дэйгис, твердая «г»

Drustan: Драстен, «и» произносится как «а»

The Draghar: Дра-гар, «а» произносится как «а», твердая «г»

Tuatha De Danaan: Туата де Данаан

Aoibheal: Эобил

ПРОЛОГ I

Эобил, королева Фейри, стояла в катакомбах под Белтьюбилдинг, скрывшись под бесчисленными слоями иллюзий, став бесформенной проекцией самой себя, которую не удалось бы увидеть ни одной ши-видящей и воспринять даже представителям ее собственной расы.

В тускло освещенном лабиринте гробниц, заткнув уши, раздраженно расхаживал Адам Блэк, проклиная вопли Хло Зандерс.

Но королеву сейчас беспокоило не обещание Адама.

А ее собственное.

Этой ночью она воспользовалась сильнейшей магией, доступной королеве Туата да Данаан, чтобы уничтожить друидов из секты Драгаров.

Однако их уничтожение не было ее единственной целью. Как всегда, у Эобил были скрытые мотивы. От использования полной силы королевы Светлого Двора Видимых на время исчезла магия смертных во всей Британии, в части Шотландии и в значительной части Уэльса.

Упали барьеры, которые люди считали нерушимыми, стерлись защитные заклинания, а священные реликвии смертных на время отдали королеве заключенную в них силу.

Закрыв глаза, Эобил проникла внутренним зрением вовне, анализируя ткань и структуру своего мира. Она протянула нить там, дернула здесь, и крошечные изменения, которых она добилась, начали свой бег.

Где-то в Тибете древний колдун искал самую жуткую из Темных Реликвий.

Где-то в Лондоне вор готовился ограбить богатый особняк, в котором хранились несметные сокровища.

Где-то Келтар считал дни, ожидая давно обещанной мести.

О да, изменения начались…

ПРОЛОГ II

Некоторые люди рождены под счастливой звездой. Омытый женским вниманием с момента своего долгожданного рождения в семье, где было семь милых девушек, однако не было сыновей, а отец погиб на охоте двумя неделями раньше, Кейон МакКелтар появился на свет весом чуть более четырех с половиной килограммов и уже лэрдом замка. Головокружительный скачок для такого маленького ребенка.

Когда Кейон вырос и возмужал, стало ясно, что он унаследовал типичную для Келтаров внешность: широкие плечи и мощные мускулы, смуглое лицо, прекрасное диковатой красотой ангела мщения. Благородная кровь, унаследованная от кельтов, не только наделила Кейона агрессивной манерой поведения, свойственной воину-аристократу, но и гарантировала львиную долю сексуальности, кипящий, едва сдерживаемый эротизм, который сквозил в каждом шаге, подчеркивался каждым движением.

В тридцать лет Кейон МакКелтар был Солнцем, Луной и звездами.

И знал это.

К тому же он был друидом.

И, в отличие от подавляющего большинства своих слишком серьезных предков, которые чересчур много думали (и не меньшего количества зануд, которым еще предстояло родиться), ему нравилось быть друидом.

Он любил силу, мощно гудящую в его жилах. Любил расслабляться с фляжкой виски среди коллекции древних текстов и артефактов в подземной библиотеке замка Келтар, овладевать тайными знаниями, комбинировать непредсказуемые заклятия с рискованными зельями, чтобы стать еще сильнее и получить еще большее могущество.

Ему нравилось ходить по заросшим вереском холмам после грозы, произносить древние слова, чтобы исцелить землю и мелких животных. Ему нравилось проводить сезонные ритуалы, читать заклинания под желтой луной, когда яростный горный ветер трепал его длинные темные волосы и раздувал священные костры, поднимая столб пламени. Нравилось знать, что всемогущие Туата де Данаан зависят от него.

Кейону нравилось спать с девушками, ощущать их нежную плоть под своим могучим телом, использовать искусство друидов для того, чтобы дарить им такое дикое, безумное наслаждение, на которое — об этом говорили только шепотом — способны лишь невероятные любовники Фейри.

Ему нравился даже страх, который многие испытывали перед друидом Келтаром, унаследовавшим старинную жуткую магию Древних.

Лэрд, который должен был передать тайное наследие Келтаров в конце девятого века, был дьявольски очаровательным, опасно соблазнительным и самым сильным из друидов его клана, когда-либо живших на Земле.

Никто не отказывал ему, никто не бросал ему вызов. Никто не мог превзойти Кейона МакКелтара. Даже мысль о том, что кто-либо когда-либо осмелится это сделать, ни разу не приходила ему в голову.

До проклятого Самайна на тридцать первом году его жизни.

Некоторые люди рождены под счастливой звездой.

Кейон МакКелтар не относился к их числу.

Вскоре подземная библиотека была опечатана, о ней никогда больше не упоминали, а все записи о Кейоне МакКелтаре были изъяты.

Выжившие наследники рода Келтаров часто спорили, существовал ли вообще их сомнительный предок.

И никто не знал, что сейчас — около одиннадцати веков спустя — Кейон МакКелтар все еще жив. Если это жуткое существование можно назвать жизнью…

ЧАСТЬ 1 ЧИКАГО

1

Пятница, 6 октября

Звонок, который изменил ход жизни Джесси Сент-Джеймс, раздался в совершенно обычный, ничем не примечательный вечер пятницы. Ничто не предвещало, что эта пятница пройдет совсем не так, как череда таких же, совершенно обычных пятниц ее предсказуемой жизни, в которой — но Джесси не собиралась это обсуждать — было много скучных вечеров.

Она сидела на кухне, у темного окна, в квартире на третьем этаже на 222 Элизабет-стрит и наслаждалась не по сезону теплым осенним вечером. И бессовестно рассматривала толпу людей, которым, в отличие от нее, хватало времени на жизнь и которые разговаривали и смеялись на тротуаре возле ночного клуба, расположенного через дорогу.

Последние несколько минут Джесси не отрывала взгляда от длинноногой рыжеволосой девушки и ее бойфренда — загорелого и мускулистого красавчика брюнета в джинсах и белой футболке. Он заставил девушку попятиться к стене, поднял ее руки над головой и начал целовать так, словно это был последний поцелуй в его жизни. Все его мускулистое тело участвовало в этом поцелуе. (И вы только посмотрите, как движутся его бедра! Как он вжимается в девушку! С таким же успехом они могли бы заняться сексом прямо на улице!)

Джесси резко втянула в себя воздух.

Господи, ее когда-нибудь так целовали? Словно мужчина не может дождаться момента, чтобы войти в нее. Словно хочет проглотить ее, забраться ей под кожу.

Руки рыженькой выскользнули на свободу и опустились на задницу красавчика, пальцы прикоснулись к мускулистым ягодицам, а руки Джесси сжались в кулаки.

Когда ладони красавчика скользнули к груди рыжеволосой девушки и он начал ласкать ее, Джесси почувствовала, что ее собственные соски стали твердыми, как жемчужинки. Она представляла себя на месте той, которую он целует, той, кого вскоре ждет жаркий, животный…

«Почему у меня не может быть такой жизни?» — подумала она.

«Может, — напомнил ей внутренний голос, — после того, как ты получишь докторскую степень».

Это напоминание действовало не так эффективно, как несколько лет назад, когда Джесси была студенткой. Ее уже тошнило от учебы, от нехватки денег, от постоянной гонки — с занятий на работу, а потом домой, учиться или, если очень повезет, урвать четыре или пять часов сна.

Ее напряженный, строго организованный график не оставлял времени на личную жизнь. И в последнее время это все больше угнетало Джесси. Везде, куда бы она ни посмотрела, ей попадались парочки, все время занятые друг другом и наслаждающиеся этой своей занятостью.

Но к ней это не относилось. В ее жизни не было времени для свиданий. Джесси не принадлежала к числу тех счастливчиков, которые учились бесплатно. Ей приходилось экономить, и на счету был каждый пенни и каждая минута. Помимо работы на полную ставку и учебы она еще и преподавала. Джесси едва хватало времени на еду, душ и сон.

Изредка она пыталась ходить на свидания, но парням не нравилось то, что она могла видеться с ними очень редко. По их мнению, в списке ее приоритетов они находились на последнем месте. И еще им не нравилось то, что Джесси не спешила прыгать к ним в постель (большинство ребят в колледже, похоже, считали, что если третье свидание не заканчивается сексом, то с девушкой явно что-то не в порядке — ох, пожа-а-а-алуйста, и поэтому вскоре они отправлялись на более благодатные пастбища).

Однако со временем все это должно было оправдать себя. И хотя некоторые люди считали, что работа археолога — жизнь, посвященная игре со старыми и пыльными вещами, — не самое интересное занятие (так же считала и мама Джесси, которая не одобряла выбор дочери и не понимала, почему она не может просто выйти замуж и рожать детей, как ее сестры), Джесси не представляла более захватывающей карьеры. Пусть кому-то такая мечта покажется странной, но это ее мечта.

Доктор Джессика Сент-Джеймс. Она была так близка к этому, что почти чувствовала эти слова на вкус. Еще полтора года, и она допишет докторскую диссертацию.

А потом сможет вести себя, как кролик-энерджайзер, наверстывая упущенное время. Но она не для того так много трудилась и влезла в долги, чтобы все испортить из-за гормональной бури.

Через несколько лет, утешала себя Джесси, глядя на запруженную улицу, люди, торчащие возле клуба, скорее всего, будут все еще торчать там, их жизнь ничуть не изменится, а вот она будет путешествовать по отдаленным местам, отыскивая остатки прошлого. Ее ждут чудесные приключения.

И кто знает, может быть, во время одной из раскопок она встретит мистера Того Самого. Может, ее просто ждет поздний расцвет.

Господи — красавчик запустил руки в джинсы рыженькой девушки. А ее руки уже на его… ох! Прямо там, перед Богом и людьми!

Где-то за спиной Джесси, в глубине тесной, заставленной вещами квартиры, в которой давно следовало бы убрать, зазвонил телефон.

Джесси закатила глаза. Рутина всегда выбирала самый неподходящий момент, чтобы вмешаться в ее мечты.

Дзинь! Дзинь!

Она еще раз восхищенно взглянула на бесстыжую парочку, потом неохотно слезла с подоконника. Помотала головой в напрасной попытке прояснить мысли, а затем задернула занавеску. То, чего она не видит, не может ее мучить. Или хотя бы будет мучить не так сильно.

Дзииииинь!

Где же этот чертов телефон?

Джесси наконец-то нашла его на диване, похороненным под подушками, фантиками от конфет и коробкой из-под пиццы, в которой — фууу — находилось нечто пушистое фосфоресцирующего зеленого цвета. С опаской оттолкнув коробку, Джесси застыла, не донеся руку до телефона.

На какой-то миг — короткий, почти незаметный — ее захлестнуло необъяснимое, но очень сильное предчувствие того, что трубку брать не стоит.

Что нужно оставить этот телефон звонить.

Пусть звонит хоть все выходные напролет.

Позже Джесси вспомнит это ощущение.

Само время, казалось ей, застыло на этот странный, напряженный миг, и Джесси ощутила нечто необъяснимое: словно сама Вселенная затаила дыхание, ожидая того, что она сейчас сделает.

Джесси сморщила нос, фыркнув от этой смешной эгоцентричной мысли.

Да Вселенная никогда и не замечала Джесси Сент-Джеймс.

Девушка подняла трубку.

Лукан Мирддин Тревейн расхаживал возле камина.

Когда он произносил заклятие, призванное скрыть его истинную внешность, — а он произносил его всякий раз, если не оставался в полном одиночестве, — он был высоким, мощно сложенным, красивым мужчиной около сорока лет. Густые темные волосы слегка серебрились на висках. Он был человеком, на которого оборачивались женщины, а мужчины непроизвольно делали шаг в сторону с его пути. Его внешность говорила: «Я обладаю силой, а вы нет. И если вы думаете, что тоже сильны, — посостязайтесь со мной». Черты его лица наводили на мысли о Старом Свете, глаза были холодного серого цвета, как озеро перед грозой. Истинная же его внешность была куда менее впечатляющей.

За свою жизнь, куда более долгую, чем у большинства людей, Лукан накопил огромные богатства и приобрел немыслимую мощь. Ему принадлежали контрольные пакеты акций самых различных компаний, занимающихся всем, чем угодно. У него были резиденции в десятках городов. Для решения личных проблем у него была специально отобранная группа, состоящая из специально обученных мужчин и женщин.

Сейчас слева от него, в глубоком кресле, сидел и напряженно ждал его слов один из таких людей.

— Это абсурд, Роман! — рычал Лукан. — Какого черта это отнимает столько времени?

Роман поерзал в кресле. Ему очень подходило его имя: черты его лица были классически правильными, как у императоров на древнеримских монетах, а волосы — длинными и белокурыми.

— Мистер Тревейн, мои люди над этим работают. — В его речи был легкий намек на русский акцент. — Лучшие наши люди. Проблема в том, что они отправились в разных направлениях. Их продали на черном рынке. Ни у кого нет имен их владельцев. Понадобится время…

— Именно времени у меня и нет, — резко оборвал его Лукан. — Каждый час, каждая минута уменьшают наши шансы их найти. А эти проклятые штуки необходимо найти.

«Этими проклятыми штуками» были реликвии Темных, или Невидимых Туата де Данаан — артефакты немыслимой силы, созданные древней цивилизацией, которая, как ошибочно принято считать, исчезла много веков назад и о которой в исторических книгах говорится как о мифических Даоин Сидхе, или Фейри.

Лукан считал свой искусно зачарованный особняк в Лондоне самым безопасным местом для хранения сокровищ.

Он ошибался.

Очень ошибался.

Он так и не узнал наверняка, что произошло несколько месяцев назад, в то время как он покинул страну, чтобы отправиться по следу Темной Книги, последней и самой мощной из четырех реликвий Невидимых, но что-то случилось в Лондоне — эпицентр находился в восточной части, это он смог определить по расходящимся волнам силы, — и это что-то сотрясло всю Англию. Мощная древняя сила поднялась и на миг стала настолько сильной, что нейтрализовала магию Британии.

Лукан не придал бы этому значения, потому что сила схлынула так же внезапно, как и появилась, если бы ее удар не уничтожил сложные, практически неуязвимые барьеры, которые защищали его драгоценные находки. Защищали их так хорошо, что он смеялся при упоминании о современных системах защиты от взлома.

Теперь они не казались ему смешными.

Лукан установил великолепную систему, с камерами в каждой комнате, потому что во время его отсутствия вор пробрался в его музей и украл артефакты, которые принадлежали ему много веков, — в том числе незаменимые реликвии: шкатулку, амулет и зеркало.

К счастью, соседи заметили вора, когда тот пытался скрыться со своей добычей. К несчастью, к тому времени как лучшие кадры Лукана смогли идентифицировать и выследить ублюдка, тот уже продал артефакты первому попавшемуся перекупщику.

Артефакты вроде тех, что были украдены у него, легендарные, с темным прошлым, обычно заканчивали свой путь в одном из двух мест: либо в легальных хранилищах той или иной страны, после того как были перехвачены на черном рынке, либо распродавались на тайных аукционах по частям и исчезали. Могли пройти сотни лет, прежде чем о них снова донесется неясный шепот слухов.

Людям Лукана удалось узнать у вора несколько имен — вымышленных, конечно, — прежде чем тот умер под пытками. И вот уже несколько месяцев помощники Лукана отчаянно пытались поймать остывший запутанный след. А время работало против них.

— …И хотя мы вернули три манускрипта и один из мечей, мы ничего не узнали ни о шкатулке, ни об амулете. Но, похоже, мы напали на след зеркала, — рассказывал Роман.

Лукан сжался. Зеркало. Темное Стекло было одной из реликвий, которые были ему необходимы. За все эти годы зеркало столько раз могли украсть, и надо же было вору выбрать именно этот год, когда Лукан должен уплатить десятину! Остальные Темные Реликвии могли подождать, хотя и недолго, — они были слишком опасны, чтобы отпускать их в мир. Каждая из реликвий предлагала своему владельцу дар за определенную цену, если владельцу хватало силы и ума воспользоваться этим даром. Темным даром зеркала было бессмертие, дающееся до тех пор, пока владелец выполнял условия договора. Лукан выполнял эти условия уже более тысячи лет. И собирался продолжать в том же духе.

— По слухам, доставка по данному счету несколько дней назад ушла из Англии в Штаты через Ирландию. Мы думаем, что груз направляется в университет в Чикаго, в…

— Так какого хрена ты все еще здесь сидишь? — холодно спросил Лукан. — Если у тебя есть след, любой след этого зеркала, я хочу, чтобы ты лично этим занялся. Сейчас же.

Было жизненно важно вернуть зеркало до Самайна. Иначе…

С этим «иначе» Лукан отказывался смириться. Зеркало будет найдено, десятина будет уплачена; небольшое количество чистого золота пройдет сквозь стекло, как проходило каждый век — в старом пересчете времени, то есть век был немного длиннее, чем сто лет по современным стандартам, — в полночь Самайна, на Хэлоуин, как сейчас называли этот день. Двадцать шесть дней, считая от нынешнего, осталось у него, чтобы уплатить вековую десятину. В течение двадцати шести дней зеркало должно оказаться у него — иначе договор, удерживающий его узника, будет нарушен.

Пока Роман надевал свой плащ и перчатки, Лукан решил напомнить:

— Никаких свидетелей. Любой, кто увидел хотя бы одну из реликвий…

Роман склонил голову в молчаливом согласии.

Больше Лукан ничего не говорил. В этом не было необходимости. Роман, как и все прочие, работавшие на Лукана, знал, каким образом нужно решать проблемы, чтобы и дальше оставаться в живых.

Некоторое время спустя, вскоре после полуночи, Джесси вернулась в кампус в третий раз за день, чтобы открыть кабинет профессора Кина, расположенный в южном крыле кафедры археологии.

Мысленно девушка сухо спросила себя, зачем вообще было отсюда уходить. Учитывая то, сколько свободных часов у нее осталось, она с таким же успехом могла бы приткнуть раскладушку в тесном захламленном чулане, где уборщицы хранили швабры, метлы и тряпки, не используемые годами. Так у нее было бы больше времени на сон, да и на бензине можно было бы сэкономить.

Когда профессор позвонил ей из больницы, чтобы сообщить, что его «немножко помяло в аварии» по дороге к кампусу, — «несколько неприятных трещин и ушибов, не стоит волноваться», быстро заверил он ее, — Джесси подумала, что он попросит несколько дней вести вместо него занятия (это означало, что время ее сна сократится с четырех-пяти часов до большого и круглого нуля). Но профессор сообщил, что уже связался с Марком Трюдо и до его возвращения тот будет читать его лекции.

«Я хочу попросить тебя о небольшой услуге, Джессика. Я жду посылку. Ее должны доставить сегодня вечером в мой кабинет», — сказал он ей глубоким голосом, в котором даже спустя двадцать пять лет, проведенных за пределами ирландского графства Лаут, все еще слышался певучий акцент.

Джесси обожала этот акцент. И не могла дождаться того дня, когда будет сидеть в пабе, где все говорят именно так, есть содовый хлеб и ирландское рагу и запивать это прекрасным «Гиннессом». После, конечно же, целого дня, проведенного в Национальном музее Ирландии, где она будет с восхищением рассматривать удивительные сокровища экспозиций: Тару Брошку, Адра Челис и коллекцию Broighter Gold.

Зажав телефон между ухом и плечом, она посмотрела на часы. Подсвеченный циферблат показал десять минут одиннадцатого.

— Что за посылку могут доставить так поздно ночью? — вслух удивилась она.

— Тебе не нужно об этом беспокоиться. Просто распишись, закрой дверь и отправляйся домой. Вот и все, что мне нужно.

— Конечно, профессор, но что…

— Просто распишись, закрой дверь и забудь об этом, Джессика.

Пауза, многозначительная тишина, затем:

— Я не вижу причин кому-то об этом рассказывать. Это личное. И не имеет никакого отношения к университету.

Джесси удивленно моргнула. Она никогда раньше не слышала, чтобы профессор говорил таким тоном. Слова звучали резко, словно он чего-то боялся и хотел защититься… У него явно была паранойя.

— Поняла. Я обо всем позабочусь. Отдыхайте, профессор. И ни о чем не волнуйтесь, — поспешно успокоила Джесси, решив, что какое бы обезболивающее ему ни прописали, действовало оно на беднягу очень забавно.

Однажды Джесси приняла тайленол с кодеином, отчего у нее все начало зудеть и она стала крайне раздражительной и злобной. Учитывая множественные трещины в костях, профессору наверняка дали что-то посильнее тайленола.

И вот теперь, стоя под тихо жужжащими лампами дневного света в университетском холле, Джесси потерла глаза и широко зевнула. Она устала. Ей придется встать в шесть пятнадцать утра, чтобы успеть на пару, которая начинается в двадцать минут восьмого, а к тому времени, как она доберется домой — уже утром — и ей удастся забраться в постель, перед ней уже будет маячить двадцатичасовой рабочий день. Снова.

Повернув ключ в замке, Джесси толкнула дверь кабинета, включила свет. И глубоко вздохнула, шагнув внутрь и наслаждаясь запахом книг и кожи, тонким ароматом полироли для Дерева и ароматом любимого профессором трубочного табака. Джесси была уверена, что когда-нибудь ее собственный кабинет будет очень похож на этот.

В просторной комнате были встроенные книжные шкафы, занимавшие все пространство от пола до потолка, и высокие окна. В течение дня на древний узорчатый ковер, в рисунке которого сплетались винный, серый и янтарный цвета, лился поток солнечного света. Мебель из тика и красного дерева была выполнена в «мужском» стиле: роскошный стол с ножками в виде когтистых лап, дорогой кожаный честерфильдский диван насыщенного кофейного цвета, два одинаковых кресла с подголовниками. В кабинете было множество застекленных антикварных шкафчиков и несколько столов, чтобы демонстрировать самые ценные копии артефактов, которыми гордился профессор. Репродукция лампы «Тиффани» украшала стол. Только компьютерный монитор с плоским экраном, двадцать один дюйм по диагонали, не вписывался в общую картину. Стоило его убрать, и Джесси могла бы подумать, что оказалась в библиотеке английского особняка девятнадцатого века.

— Сюда! — крикнула она через плечо, обращаясь к грузчикам. Посылка была не совсем такой, как она рассчитывала. После слов профессора Джесси представляла себе пухлый конверт, а может, маленькую бандероль.

Но «посылка» оказалась на самом деле контейнером, причем довольно большим. Он был высоким, широким, размером примерно как… саркофаг, наверное, поэтому с ним было довольно нелегко управляться в университетских коридорах.

— Осторожней, мужик. Наклоняй! Наклоняй! Оу! Ты мне палец отдавил! Сдай назад и наклони его!

Бормотание.

— Извини. — Ворчание. — Стремно мне с этой чертовой штукой. Коридор, блин, слишком узкий.

— Мы почти на месте, — подбодрила грузчиков Джесси. — Осталось совсем чуть-чуть.

И правда, несколько секунд спустя они осторожно сняли с плеч продолговатую коробку и опустили ее на ковер.

— Профессор сказал, мне нужно что-то подписать.

Джесси хотела, чтобы они поторопились. Завтра… то есть уже сегодня ей предстоял насыщенный день.

— Леди, нам нужно не только это. Мы не оставим посылку, пока она не будет проверена.

— Проверена? — откликнулась Джесси. — Что это значит?

— Это значит, что эта штука стоит до фига денег и страховщик отправителя должен получить «зрительную верификацию и освобождение от обязательств». Видите? Тут так и написано. — Более мускулистый грузчик сунул ей папку с зажимом для бумаг. — Мне все равно, кто это сделает, леди, мне нужна только ваша подпись.

Да, действительно, «требуется зрительная верификация и освобождение от обязательств» — красным штампом шло через счет за доставку, а за штампом следовали две страницы условий и определений, описывавших на юридическом жаргоне права и обязанности отправителя и получателя.

Джесси запустила пальцы в свои короткие темные кудряшки и вздохнула. Профессору это не понравится. Он же сказал, что это его личное дело.

— А если я не позволю вам открыть контейнер и обследовать эту штуку?

— Она отправится обратно, леди. И поверьте, отправителя это сильно разозлит.

— Ага, — сказал второй грузчик. — Страховка этой штуки обошлась ему очень дорого. Если это отправится назад, во второй раз платить за нее будет ваш профессор. И тогда наверняка разозлится уже он.

Оба грузчика уставились на Джесси. Их явно не радовала перспектива снова взваливать на плечи неудобный контейнер, протискиваться с ним по коридору, заново грузить и отправлять обратно только затем, чтобы еще раз повторить ту же процедуру. Они даже говорили, не обращаясь к ее груди, как обычно поступали мужчины, когда в первый раз ее видели, а это был явный признак того, что им очень хочется избавиться от проклятой коробки и заняться наконец своими делами.

Джесси взглянула на телефон.

Потом посмотрела на часы.

Она не знала номера палаты, в которую положили профессора, и вряд ли среди ночи ее соединят с ним, если она позвонит администратору. Хотя сам профессор говорил, что почти не пострадал, Джесси знала, что врачи не стали бы удерживать его в клинике, не будь у него серьезных повреждений. Больницы избавлялись от людей так же быстро, как и принимали их.

В каком случае профессор расстроится больше — если она откроет контейнер или если откажется это сделать и новая доставка будет стоить ему уйму денег?

Джесси снова вздохнула, чувствуя, что в любом случае виноватой окажется она.

В конце концов в ней заговорил нищий студент колледжа.

— Хорошо. Давайте сделаем это. Открывайте.

Двадцать минут спустя грузчики получили ее неуверенную подпись и ушли, забрав с собой остатки упаковки.

А Джесси осталась стоять, с любопытством разглядывая то, что было в «посылке». Это оказался не саркофаг. На самом деле большую часть контейнера занимал набивочный материал.

А среди многочисленных слоев мягкой ткани лежало зеркало, которое, по указанию Джесси, осторожно прислонили к восточной стене, у книжных полок.

Зеркало было выше ее более чем на фут, его витиеватая рама была сделана из мерцающего золота. Каждый дюйм широкой окантовки был покрыт символами, настолько единообразными и упорядоченными, что они определенно что-то означали. Джесси прищурилась, рассматривая гравировку, но лингвистика была не ее специальностью и без долгого и вдумчивого изучения книг и статей она не смогла опознать ни одной буквы, символа или глифа.

Внешние края серебристого стекла, примыкающие к изукрашенной раме, были подпорчены какими-то черными мутными пятнами, но если не считать этого, само стекло было невероятно чистым. Джесси подозревала, что когда-то оно было разбито, а затем его заменили, потому что само зеркало выглядело на несколько веков «младше» рамы. Ни одно древнее зеркало не могло бы дать настолько четкого отражения. Самые ранние зеркала, обнаруженные археологами, датировались 6 200 годом до нашей эры, но они были изготовлены из полированного обсидиана, а не из стекла. Первые стеклянные зеркала большого размера — примерно метр на полтора — появились только в 1680 году благодаря итальянскому стекольщику Бернарду Перрото, который изготовил их для Зеркальной галереи Версаля по заказу экстравагантного «короля-солнце», Людовика XIV. Возраст редких зеркал, размером с то, что стояло перед Джессикой, — впечатляющих двух метров в высоту, — обычно не превышал нескольких веков.

Судя по всему, зеркалу было меньше века и никто не умер и не сошел с ума, вдыхая ртутные пары при изготовлении амальгамы. Шляпные мастера, «шляпники», были не единственными, кто страдал от токсических испарений во время работы (хотя Джесси почему-то никогда не встречалось выражение «безумный зеркальщик»).

Задумчиво прищурившись, она продолжала разглядывать зеркало. Как археолог она хотела узнать происхождение этой вещи и определить точный возраст рамы.

Джесси нахмурилась. Зачем профессору это зеркало? Такая вещь не вписывалась в круг его обычных интересов, который ограничивался копиями оружия и репродукциями древних хронометров вроде немецкой астролябии шестнадцатого века, стоящей на его рабочем столе. Да и как профессор смог позволить себе нечто настолько дорогое, получая зарплату преподавателя?

Выудив ключ из кармана джинсов, Джесси развернулась, чтобы уйти. Она сделала все, о чем просил ее профессор.

Джесси выключила свет, сделала шаг к двери и в этот миг ощутила холодок. Тонкие волоски на затылке встали дыбом и зашевелились, словно наэлектризованные. Сердце внезапно заколотилось в груди, и у Джесси появилось жутковатое ощущение — уверенность, что за ней наблюдают.

Причем наблюдают, как за добычей.

Вздрогнув, она повернулась к зеркалу.

Тускло подсвеченное бледным голубым светом скринсейвера, древнее зеркало выглядело очень странно. Золото казалось серебром. Серебрилось и стекло, ставшее темным, глубоким, заполненным тенями.

И там что-то двигалось.

Джесси так резко втянула в себя воздух, что чуть не подавилась им. Закашлявшись, она нащупала выключатель.

Яркий верхний свет затопил комнату.

Она уставилась в прямоугольное стекло, прижав руку ко рту и конвульсивно сглатывая.

Ее отражение уставилось на нее.

Миг спустя Джесси зажмурилась. И резко открыла глаза. Снова посмотрела в зеркало.

Там была только она.

Но волоски на затылке по-прежнему стояли дыбом, ледяные иголочки бегали по спине. Пульс на шее бешено колотился под ее ладонью. Широко раскрыв глаза, Джесси внимательно оглядела комнату.

Кабинет профессора был точно таким же, каким и должен быть.

Через минуту, которая показалась ей очень долгой, Джесси попыталась засмеяться, но смех получился дрожащим, неуверенным и странно прозвучал в пустом кабинете — словно квадратная комната и пространство в ней немного не совпадали размерами.

— Джесси, ты сходишь с ума, — прошептала она.

Ничего и никого не было в профессорском кабинете, кроме ее слишком живого воображения.

Она тряхнула головой, освобождаясь от наваждения, снова выключила свет и на этот раз быстро, не оборачиваясь, захлопнула за собой дверь.

Торопливо пройдя по коридору, Джесси выскочила на парковку. Золотистые и красные листья взвихрились у ее ног, когда она мчалась к машине.

Чем дальше она отходила от здания, тем смешнее ей становилось — ну надо же, побоялась остаться одна в кампусе ночью! Однажды она будет работать на раскопках в отдаленном месте, и ей наверняка придется коротать там ночи в одиночестве. Она не может позволить себе быть суеверной. Однако временами это довольно сложно, особенно если держишь в руках друидскую брошь, которой двадцать пять веков, или изучаешь удивительный меч латинского периода. Определенные реликвии, кажется, несут на себе следы древней энергии, отголоски жизни тех, кто касался их прежде.

Но ничего похожего на то, что, как ей показалось, она только что увидела.

«Ну что за ерунда? — пробормотала Джесси, пытаясь взять себя в руки. — Господи, у меня действительно один секс на уме».

Подглядывание за красавчиком и его девушкой, как оказалось, произвело на нее неизгладимое впечатление. Это, а также усталость и плохое освещение, решила Джесси, открывая машину и усаживаясь за руль, наверняка и стало причиной мимолетной, но ошеломляющей галлюцинации/фантазии.

Потому что была секунда, когда она была уверена, что видит полуобнаженного мужчину — совершенного бога секса — в кабинете профессора Кини, и этот мужчина смотрит на нее.

Игра света и тени, и ничего больше.

Высокий, мускулистый, прекрасный мужчина, просто излучающий силу. И голод. И секс. Тот секс, которого хорошим девочкам не положено.

Ох, милая, тебе действительно очень нужен парень!

И он смотрел на нее, словно она Красная Шапочка, а он — большой злой волк, который голоден уже очень, очень долгое время.

Это определенно игра света и тени.

Он смотрел на нее из зеркала.

В месте, которое не являлось местом и все же было достаточно реальным, чтобы служить тюрьмой, из которой невозможно выбраться, месте, предназначенном ужасать и превращать обычного человека в буйно помешанного, зашевелился пойманный в ловушку горец из девятого века.

Голодный животный звук завибрировал глубоко в его глотке.

Так он и думал: он учуял женщину.

2

Несколько дней спустя…

В следующий раз, когда Джесси открыла дверь профессорского кабинета — поздно вечером, в понедельник, — какая-то часть ее сознания отметила нечто странное, какую-то необычную мелочь, но Джесси не уловила, что именно, и не смогла сделать вывод: она словно была почетной гостьей на собственном, очень бурном празднике «саможаления».

Тот факт, что она повернула ключ, а потом еще раз повернула, то есть закрыла, а потом открыла дверь, ускользнул от ее внимания.

Джесси была слишком занята, бормоча себе под нос о том, какая удручающе огромная стопка работ первокурсников свалилась на нее в отсутствие профессора. О том, что она могла бы выкроить время на их проверку, если бы профессор не оставил ей вчера ночью сообщение со списком в милю длиной, где перечислял все периодические издания и прочие источники, которые ей нужно было собрать в десятке разных мест и привезти в больницу, чтобы он мог сделать выписки для книги, которую будет писать во время реабилитационного периода. Если бы не это, она могла бы уделить больше внимания тому, что ее окружало, и передумала бы входить в кабинет.

Может, даже снова закрыла бы его и отправилась звать охрану кампуса.

К сожалению, с энтузиазмом смакуя собственные страдания, Джесси ничего не заметила.

Она остановилась у приоткрытой двери, сдула с лица упавшие пряди и поправила на плече битком набитый рюкзак, чтобы учебники перестали колотить ее сзади по ребрам.

— Сто одиннадцать эссе? Может, кто-нибудь сразу пристрелит меня, чтобы я не мучалась?

Джесси, не веря своим глазам, пересчитала работы, когда Марк Трюдо, посмеиваясь, передал их ей. В ближайшие несколько дней сон выпадал из ее графика.

«Эй, я согласился вести группы Кини, Джесс, но ты же знаешь, какое у меня плотное расписание. Профессор сказал, что ты не будешь возражать».

Она прекрасно знала, почему Кини сказал, что она проверит работы. Потому что, без сомнения, Марк позвонил ему на выходных и предположил, что она согласится их проверить. Марк вел себя, как дерьмо, с прошлого года, с рождественской вечеринки на кафедре, на которой он попытался подбить клинья к Джесси. А она терпеть не могла мужчин, которые говорят, обращаясь к ее груди, так, словно над этой грудью нет ничего достойного внимания. К тому же Марк был худшим из таких собеседников. Она ведь не разговаривает, обращаясь к мужской ширинке!

Можно не сомневаться, профессор наверняка оставил ей еще одно сообщение, пока она была в аудитории, пятое за последние двадцать четыре часа (ну почему никто не отберет у него телефон и не обколет седативными препаратами?), и поблагодарил ее за то, что «…ты так помогаешь. Марк действительно сильно загружен, и я сказал ему, что ты с радостью ему поможешь».

Ага. Как будто у нее был выбор. И как будто Марк был загружен сильнее, чем она. Но мир в университете, как и во множестве других областей, принадлежал мужчинам, и стоило Джесси забыть об этом, как жизнь тут же непременно освежала ей память.

Толкнув дверь бедром, девушка прошла в кабинет, оставив ее открытой. Обогнув стол, Джесси направилась прямо к стене с книжными полками. Включать свет она не стала, отчасти потому, что сама расставляла вещи в кабинете и прекрасно знала, где найти две книги о галлах, которые нужны были профессору Кини, а отчасти потому, что ей не хотелось отвлекаться на зеркало и связанные с ним вопросы, которые все еще тлели в ее сознании.

Она смирилась с тем, что странный обман зрения, который случился с ней в пятницу, был просто результатом слабого освещения и усталости. Но теперь ей до смерти хотелось узнать, является ли зеркало подлинной реликвией. Как профессор его раздобыл? Можно ли выяснить его происхождение? Была ли произведена датировка? И, кстати, что это за символы?

У Джесси была цепкая память — свойство, очень полезное для ее сферы деятельности, — и некоторые символы она четко запомнила даже после беглого осмотра. И с тех пор неосознанно перебирала их в памяти, размышляя о том, почему они кажутся такими знакомыми и при этом… неправильными. Джесси пыталась припомнить, где она уже видела нечто подобное. Ее специальностью была археология Европы от палеолита до железного века. И хотя зеркало явно было новоделом, воображение Джесси щекотала мысль о том, что рама может датироваться примерно концом железного века.

Джесси достаточно хорошо себя знала, чтобы понимать: если она сегодня еще раз взглянет на древний артефакт, любопытство возьмет верх и она застрянет в кабинете, изучая профессорские книги и справочники и пытаясь определить происхождение и приблизительный «возраст» символов. Это мы уже проходили, сухо подумала она. Ночи пролетали совершенно незаметно, пока она рассматривала артефакт за артефактом, особенно в тех редких и замечательных случаях, когда университету на некоторое время доверяли изучение и верификацию некоторых частных коллекций. Джесси всегда приходилось расплачиваться за это на следующий же день. А учитывая то, какая гора бумаги ждала ее внимания, Джесси не могла позволить себе терять время. Войти и выйти, быстро и с необходимым результатом, таким был ее план, и она не собиралась от него отклоняться.

Джесси как раз протянула руку, чтобы снять с полки два толстых тома, когда услышала за спиной щелчок закрывшейся двери.

Девушка замерла.

Потом фыркнула и вытащила первую книгу. Сквозняк, только и всего.

— Ни за что. Я не сбегу снова из кампуса, потому что меня что-то напугало. Это чертово зеркало просто зеркало, — сухо сказала она, обращаясь к книжным полкам.