Александр ГЕРАСИМОВ

НЕВОЛЬНЫЕ УБИЙЦЫ



Смерть – это не самое худшее, что может произойти с человеком.
(Платон)


Эта история, как, впрочем, и все истории, сочиненные после написания Книги, не нова. Некоторые наиболее осведомленные читатели даже могут обвинить автора в плагиате или невольном заимствовании. Во всяком случае мы не претендуем на оригинальность. Однако же, нам показалось необходимым изложить эту историю в назидание подрастающему поколению.

1
В общем, так. Жили два персонажа. Одного из них звали, скажем, Гаврилов. Фамилия другому была… Никитин. Обычные, ничем слишком особенным из общего ряда вон не выделяющиеся граждане. Хотя и не совсем друг на дружку похожие.

Гаврилов жил вполне ровно. Даже чересчур. То есть все-таки не совсем был рядовой перец. Ни один нормальный человек не станет с самого утра скрупулезно исполнять то, что положено правилами. Нет, конечно, встречаются такие педанты, но все-таки и они нет-нет, да и сделают что-либо не так, как следует быть. Гаврилов же не отступал от установленного раз и навсегда порядка ни на шаг. С кровати вставал непременно с правой ноги и, сделав несколько энергичных движений физзарядки, тут же следовал в ванную комнату, где умывался холодной водой, чистил рот полезной для зубной эмали патентованной пастой «Лесной бальзам», брил щеки и подбородок безопасной бритвой «Кристалл» и, для восстановления кровообращения, растирал тело жесткой махровой рукавицей. После чего следовал на кухню, где готовил для себя низкокалорийный здоровый завтрак — варил «в мешочек» два куриных яйца, намазывал подсушенные тосты абрикосовым джемом, кипятил в медном ковшике диетический, пополам с порошком цикория, кофе — и отправлялся в службу, где отсиживал, честно протирая штаны, от звонка до звонка. И был до тошноты добросовестен и педантичен. На таких людях держится, если хотите, общество.

Никитин был противоположностью Гаврилова. Таких людей называют безалаберными. Всё у него, выражаясь мягко, было не по-людски. А, строго говоря — через жопу. Хотя сам он так не считал. Есть такие люди, которые живут, не оглядываясь на окружающих. Подобный человек всюду идет без очереди, вечно наступает всем на ноги, за разговором крутит пуговицу пиджака собеседника, на второй же фразе беседы с незнакомым человеком переходит на «ты», при этом весьма ощутимо хлопает vis-a-vis по плечу и называет ровесника и старшего возрастом — «батенька», а младшего — «дружок». Такого рода людей в обществе терпят с некоторым трудом. Но, если они заболевают, либо по какой еще нибудь причине не являются на званый вечер, поминки или именины, без них обыкновенно бывает скушно, и публика время от времени поглядывает на дверь — не появится ли в ней этот «enfant terrible» и не скажет ли, как всегда: «А вот и я!».

Ко всему Никитин был игрок. Порой, весьма удачливый. В обществе поговаривали, что в игре он нечист на руку. Однако, схватить его за эту самую руку никому не приходилось, так что шандалами бит не был. К тому же, Никитин сам был не дурак подраться, нашелся бы только повод. А поводы были. Больно он был охоч до женского полу. Хлебом его не корми — только дай поволочиться за какой-нибудь хорошенькой.

Вот таковы были наши герои — один педант и зануда, каких еще поискать, другой — бретёр, повеса и самый отменный негодяй.

Хотя и Гаврилов, если поглядеть хорошенько, был не без греха. А грешком этим были тщательно скрываемые им амбиции. С детства мечтал открыть своё дело. Пусть и небольшое, а там, как говорится, уж посмотрим.


2
Шло время. Гаврилов служил, Никитин болтался, словно добро в проруби.

И вот, однажды, играл Никитин в одном, скажем, не совсем легальном клубе, с подходящим названием «Эрмитаж»*. Игру к тому времени повсеместно запретили. Государственная Дума постаралась. И пришлось нашему герою схлестнуться за одним покерным столом с «темной лошадкой», неким господином в тонкого сукна сером костюме. Сразу было видно, что сшита вещь на заказ, и деньги за нее плачены немалые. Партнер Никитину достался серьезный. Ставки делал без рисовки и не блефовал, что было видно по тому, как, взявши банк, он непременно открывал бывшие у него на руках карты. Никитин счел такое поведение подготовкой к грандиозному блефу. Однако, ничуть не бывало. Играл господин все так же аккуратно и толково, может быть только несколько агрессивно, но в меру. В общем, почти безупречный был игрок. «Почти», можно было отнести на тот счет, что больно уж пристально приглядывался к Никитину серый господин. И взгляд его светлых, в тон костюму, глаз был слишком уж глубок и чересчур спокоен.

Никитин же, вопреки обыкновению, слишком суетился, неоправданно рисковал, и, в результате, игра привела его к тому, что незаметно для себя он влез в приличный по размеру долг. По записям оказалось, что должен он более ста тыщь таллеров. Из чего платить, он и ума приложить не мог. Так как выигрыш в карты был едва ли не самым существенным в его жизни доходом. Но Никитин виду, что в отчаянном положении, не подал, а договорился заплатить на днях.


***
В ту же пору снедаемый амбициями Гаврилов явился домой, как обычно, в половине восьмого вечера. Как следует умывшись, он приготовил себе быстрый ужин — разогрел в микроволновой печи специальный набор упакованных в пергаментную бумагу блюд — развернул вечернюю газету и совсем было собрался закусить, как вдруг в прихожей раздался телефон. Это нимало удивило Гаврилова. Некому, как будто бы, было звонить. Он отставил тарелку, сложил газету и отправился принять звонок.

- Господин Гаврилов? — голос в трубке звучал ровно и уверенно, и скорее утверждал, чем спрашивал.
- Вот именно, — недовольный тем, что его потревожили отвечал Гаврилов.
- Извините за то, что беспокою вас в неурочное время, — продолжал незнакомец, - но дело не терпит отлагательств.
- Какое у вас ко мне еще дело? — повысил голос Гаврилов.
- А вот какое, — все так же спокойно сказала трубка, — У меня к вам предложение. И смею вас уверить, что оно покажется вам чрезвычайно привлекательным.
- Откуда вам знать? — удивился Гаврилов.
- Вы, пожалуйста, мне поверьте. Я-то уж точно знаю, — ответил незнакомец и назначил встречу завтра на семь часов пополудни в небольшом кафе на соседней с домом Гаврилова улице.


3
Никитин приуныл. Денег было взять неоткуда. Пара тысяч еще туда-сюда, а тут такие деньжищи. Он, в надежде отыграться, попытался было сунуться в другие подпольные казино. Но кругом, как назло, ему давали от ворот поворот. Все уже знали, что Никитин задолжал, и просто не пускали его дальше порога.

Банк денег не даст — ссуду обеспечить было нечем. Имение было проиграно давно, жил Никитин на съемной квартире, за которую тоже не платил уж полгода как. Положение было незавидное. Или, говоря точнее, отчаянное. Впору повеситься.

Он сидел в германской закусочной на Австрийской площади и, рассеянно глядя в окно, догрызал куриное крылышко. За окном мело, как из пушки. Снегу, как и в прошлый год, выпало, будь здоров. Печальные дворники допотопными лопатами и скребками изо всех сил старались хоть как-то справиться с наметенными сугробами. С тем же успехом муравьи управились бы с мерзлой тушей белого медведя. Рядом с заведением облаченный в громадный оранжевый жилет малорослый узбек приваренным к арматурине топором пытался очистить от намерзшего за день льда мощеный плиткой тротуар. Время спустя к нему присоединилась такая же крошечная, похожая на сушеный урюк женщина. «Должно быть жена, — подумал Никитин, — Вдвоем-то легче управляться». Шальная мысль о срочном выгодном браке на миг посетила его. «А что? — думал он, — Вот женюсь сей же час на богатой, и дело с концом!» Но он быстро отогнал подлую мыслишку. Уж лучше в петлю, чем жениться вот так. Хотя…

- Добрый Вечер, господин Никитин. Не возражаете?

Никитин поднял голову и обомлел. У его столика стоял Лунц, тот самый игрок, что раскатал его давеча в «Эрмитаже».

- Не помешаю? — Лунц прямо и спокойно смотрел Никитину в глаза.
- Отчего же? Присаживайтесь, — справился с собой Никитин и сделал рукой пригласительный жест.

Лунц сбросил на руки подоспевшему лакею тонкий серый полушубок, отдал шляпу и трость, пальцем подманил официанта, уселся в креслы напротив Никитина и закурил. Официант принял заказ, убрал со стола лишний прибор и унесся на кухню.

- Отдыхать изволите? — поинтересовался Лунц, вытянул губы в трубку и пустил под потолок желтую струйку сигарного дыма.
- Да вот, зашел закусить, — отвечал Никитин, — Погода такая, что располагает.
- Да уж, — согласился Лунц, — снега-а.
- В прошлом году та же история была. Не пройти, не проехать. Губернатор обещал, что уж в этом-то году ничто подобное не повторится, однако, вот вам, пожалуйста! — Никитин совсем взял себя в руки и старался не подавать виду, как он удивлен.
- Да-а, — снова протянул Лунц, — Обещаниям нынешних властей доверять никак нельзя. Уйму уборочной техники, говорят, в Финляндии закупили, а где она? По уши погрязли во мздоимстве. Такую кашу заварили — ложки не провернуть. Все берут. А о людях и подумать недосуг. Стараются накрасть побольше, пока за руку не схватили. Слуги народные, пёс их дери, простите мне грубое слово. По телевиденью только и разговору, что о коррупции.
- Не могу с вами не согласиться, господин Лунц, — кивнул головой Никитин, — А вы, позволю себе поинтересоваться, какими судьбами на Петроградской стороне?
- По делам. Контрактец подписывал с… одним… Впрочем вы не знаете такого. Подписал, стало быть, и зашел по дороге погреться да рюмку портвейну выпить. Грешен, люблю, знаете ли, хороший портвейн. А заведение это кум мой держит, господин Трауготт. Вы тоже, должно быть, с ним знакомы.
- Не имею чести. Я случайно зашел, — Никитин ополоснул пальцы в чашке с лимонной водой и тщательно вытер руки крахмальной салфеткой, — Проголодался на холоду и зашел перекусить. Довольно прилично здесь готовят. И пиво превосходное.
- Это их собственное. По старой германской рецептуре варят. И секрет семейный имеется, — выказал осведомленность Лунц, — Только я, знаете ли, пива не пью. Врачи не позволяют.

«Какого хрена он мне мозги пудрит? Пива ему врачи не велят, — глядя на порозовевшего от портвейна немца, думал Никитин, — Ох, чувствую, не случайно он здесь оказался!»

- А у меня к вам тоже, как бы, дело, — будто бы отвечая на мысли Никитина вдруг произнес Лунц, — Вы мне, кажется, денег должны?
- Да, — напрягся Никитин, — сто тыщь таллеров мною давеча проиграно. Но, слово чести, я на неделе их вам отдам, как и было договорено.
- Я и не сомневался! — замахал руками Лунц, — Всем известна ваша порядочность. Только вот что я вам хочу предложить…


4
Никитин сидел упершись взглядом в дно пустого стакана. Он не знал, что ему сказать.

- Надеюсь вы меня не боитесь? — голос Лунца звучал так же ровно, как и полчаса назад, когда он начал излагать Никитину свое дело.
- А должен? — вопросом на вопрос ответил Никитин и поднял глаза.
- Я не совсем верно выразился. Я имел в виду, что мое предложение, должно быть, вас несколько огорошило.
- Ну, это еще мягко сказано, — криво усмехнулся Никитин. Но было ему не до смеха.

Лунц предложил ему списать карточный долг. Да так, что в обществе знали бы, что дело покончилось порядком и к взаимному удовольствию сторон.

- Я дам вам, господин Никитин, эти сто тысяч таллеров, — без обиняков заявил немец, — И вы мне долг в собрании вернете. Все будут полагать, что вы, предположим, наследство получили. От тетки из… Житомира. Либо еще каким-нибудь, таким же естественным образом капитал приобрели.
- Отчего же вы, господин Лунц, мне такое одолжение намерены сделать? — не стал скрывать удивления Никитин.
- Положим, что вы мне понравились, — усмехнулся Лунц,— Однако, вы меня не дослушали до конца. Предложение мое состоит вовсе не в этом пустяке.
- Ничего себе пустяк — сотня тыщь! — возразил Никитин.
- Поверьте мне, друг мой, — Лунц откинулся в креслах и снова закурил, - для меня эта сумма — совершеннейшее ничто. Более того, я хочу предложить вам полмиллиона. И не таллеров, а полновесных английских фунтов.
- С какой такой стати, позвольте вас спросить? — еще более удивился Никитин и даже заерзал в кресле от изумления, — И что я для того должен сделать? Ведь не станете же вы дарить мне эдакие деньжищи за здорово живешь?
- Совершенно справедливо, — согласился Лунц, — Дарить вам полмиллиона я не собираюсь. Это будет авансом за некоторую услугу, которую я вас попрошу мне сделать. И еще пятьсот тысяч после выполнения… работы.
- Ну, не убить же я за эти деньги должен? — Никитин был бледен и совершенно растерян.
- Вот именно, что убить! — голос Лунца вдруг стал очень тверд, хоть произнес он эти ужасные слова тем же тоном, что и прежде, — Убить и закопать, и…
- Надпись написать? — закончил за Лунца Никитин, — Эт што? Шутка такая?
- Отнюдь. Денег вам взять неоткуда. Это я наверное знаю. Так что — либо в бега подаваться, либо по долговым распискам в узилище. Только я так вам, любезнейший, скажу: с миллионом фунтов вам и сам черт не брат! Станете вольнее вольного. Положите деньги в банк и живите себе на проценты. Закатитесь на Бали, или в Гоа, как вы мечтали. Станете пинаколаду по утрам пить вместо кофию и в ус не дуть.
- И кто же… жертва? — нерешительно проговорил Никитин.
- Вот это — другой разговор! — хлопнул в ладоши немец, — Цель — существо пустяшное. С его исчезновением в мире ничто не переменится. Некто Гаврилов…
- Бред собачий! — умом Никитин понимал, что этого разговора не может быть, — Мистика! Вы мне снитесь! Или скажите, что вы пошутили и мы забудем сегодняшний разговор. А деньги я достану.
- Не достанете, милостивый государь! — голос Лунца стал еще жестче, —Кроме того, есть еще одно обстоятельство, которое практически не оставляет вам выбора.
- Какое же, если не секрет?
- Гаврилов уже согласился убить вас! И контракт подписан. Полчаса назад. Это я с ним встречался, перед тем, как придти сюда.

Странное дело, но после этих слов Никитин вдруг сделался совершенно спокоен.

- Вы сумасшедший, господин Лунц! — заявил он, подозвал официанта, расплатился, застегнулся на все пуговицы, мысленно послал немца ко всем чертям и отправился к себе на квартиру.


5
- Ваша взяла, господин Михнович. Я пришлю вам выигрыш с нарочным посыльным, — Лунц положил трубку телефона, открыл сигарный ящик и выбрал сигару почернее. Однако, кто бы мог подумать?! Он был совершенно уверен в... Да-а-а…

Лунц только что отсчитал Гаврилову положенные ему полмиллиона. Гаврилов явился в точно назначенное время и предъявил неоспоримые доказательства совершенного им убийства — паспорт Никитина, сделанные на месте преступления фотографии и отрезанный им указательный палец правой руки убитого. Хладнокровию Гаврилова мог позавидовать бы сам доктор Менгеле.

- Если не секрет, что вы будете делать с… гонораром? — спросил Гаврилова Лунц.
- Прачечную американскую в Черногории открою , — невозмутимо отвечал Гаврилов.
- Но денег много больше, чем на одну прачечную, — резонно заметил Лунц.
- Остальные в золото переведу и в банк положу, на черный день, — просто сообщил Гаврилов, — Времена сейчас непредсказуемые. Так что, подстрахуюсь, на всякий случай.
- Ну, прощайте, господин Гаврилов. Паспорт и виза в кармане кейса.
- Я проверил. Прощайте и вы.

Гаврилов поднял воротник пальто и вышел вон.


ЭПИЛОГ

По сообщению РИА «Новости», сегодня, ... декабря, в Санкт-Петербурге произошло ДТП. Водитель автомобиля «Nissan Teana» сбил мужчину, переходившего дорогу в непредназначенном для того месте. В результате от полученных травм на месте происшествия погиб 38-летний житель СПб, некто Гарилов Н.Ф. При нем найден кейс с крупной суммой денег в иностранной валюте.

Водитель «Nissan Teana», Зиганшин В.П., выйдя из машины, чтобы оказать помощь пешеходу, был в свою очередь сбит проезжавшим на большой скорости автомобилем «Jeep». Водитель внедорожника, не оказав помощи пострадавшему, скрылся с места происшествия. Зиганшин получил повреждения средней тяжести. По факту обоих ДТП возбуждено уголовные дела.


*ЭРМИТАЖ (от франц. ermitage) — место уединения



Спб, Декабрь 2010 г.

Александр ГЕРАСИМОВ

ПРЕТОРИЯ

1
Сколько себя он помнил, Иван Бумажкин жил в Претории. Нельсон Манделла, в данном случае, отдыхает в сторонке. Потому что Претория располагалась на севере Ленинградской области. По слухам основали поселение с чудным названием беглые из Петербурга немцы по имени своего предводителя Франца Преториуса. Так это или нет ли - пойди теперь разберись. После окончательной победы советской власти над разумом, имени прадеда иной не знал, куда уж помнить отцов, так сказать, основателей. В сороковом году, перед войной, один из преторианцев, Лёшка Берингов, местная голь перекатная и дурачок, предлагал переименовать село в Красноярск (два с половиной десятка домов Претории вытачивались в серое северное небо с высокого яра речки Свирь). Однако старики надоумили полудурка, что населенный пункт с таким названием, не к ночи будет помянут, уже существует. И что в этом Красноярске уже есть преторианцы (угнанные в тридцать восьмом мельник Фрайбург и фермеры Гансовичи), а более разумные из молодых надавали Лешке тузанов, чтобы особенно не дурил. Так село и осталось со старым названием.

Бумажкин сидел у своего крытого черепицей дома и думал о том, что нехудо бы эту черепицу с крыши содрать и вдуть кому-нибудь по сходной цене. Больше ему продавать было нечего, все мало-мальски стоющее Иван уже снес на станцию и за гроши отдал проезжающим пассажирам единственного поезда, следующего через Преторию в Подпорожье и останавливающегося у полуразрушенного перрона, слепленного из принесенных в незапамятные времена ледником булыжников.

Пока Иван соображал, как бы ему половчей забраться на крышу, в его двор въехал на своем стареньком велосипеде местный почтальон, Генрих Бахмат, или, как его звали сельчане, просто «дядя Гена». Почтарь с лихостью притормозил прямо у ног хозяина черепичного дома и, сдвинув форменный картуз на затылок, весело закричал:

- Принимай почту, Иван! Заказное тебе!
- Еще чего придумаешь? - недовольно буркнул Бумажкин, - Откуда мне может быть письмо, да еще заказное, когда я есть окончательная и бесповоротная сирота?
- А ты читай! - и Бахмат добыл из объемистой, облупленной до коленкоровой парши сумки большой желтый, запечатанный сургучом пакет и протянул его Ивану.

2
Бумажкин нерешительно, будто бы опасаясь подвоха принял посылку обеими руками. Письмо было запечатано в необычный, плотной лощеной бумаги конверт с прозрачным слюдяным окошком в нижнем левом углу. «Г-ну Ивану Бумажкину, собственный дом, поселок Претория, Ленинградской обл., Россия», - Бумажкин прочел напечатанный в окошке адрес и взглянул на почтаря.

- Тебе, тебе, не сомневайся! - бодро подтвердил тот, - Вишь написано по-печатному - «Бумажкину», а кроме тебя, Ванька, у нас в Претории других Бумажкиных и нет. Стало быть, точно по адресу доставлено письмо. Как говорится, награда нашла героя.
- Хуясе! - удивился Иван и, повернув конверт, прочел напечатанный по-английски адрес отправителя, - «Law Office of Bubenbrock & Sons, 7 th street Architects, Pretoria, South Africa». Хуясе! - повторил он с еще большим чувством.
- Ну ты даешь, Иван! - Бахмат сорвал с головы картуз и бросил его оземь с явным намерением по-русскому обычаю растоптать головной убор в доказательство искреннего изумления лингвистическими способностями односельчанина. Но потом ему, должно быть, стало жалко портить почти неношеную вещь и он только сплюнул на заросшую травой землю и достал из кармана кисет с табаком и трубкой, - Тебе в ООНе заседать нужно, а ты в глуши сидишь, ровно тетерев.
- Это почему же я тетерев? - обиделся Иван, - Ты, дядя Гена, выбирай выражения, не в кабаке находишься, а на моей частной территории и при исполнении служебных обязанностей почтальона.
- Какие мы стали гордые! - осудил официальный тон Бумажкина посыльный, - Ты, сосед, не особенно нос задирай, несмотря на то, что тебе письмо из-за межи. Может это исполнительный лист на алименты, а ты важничаешь. Распечатывай-ка лучше посылку, да давай вздрогнем по малой, для ясности. Ты сегодня у почты единственный клиент, а у меня нынче день ангела, - с этими словами Бахмат выудил из сумы початую поллитровку водки и решительно вышагнул из рамы велосипеда.

Увидав водку, Бумажкин сменил гнев на милость и широким жестом пригласил письмоношу в дом.

Говорят, что красна изба не углами, а пирогами. Только пирогами в доме Бумажкина не пахло со времени расставания с женой Ириной. Не выдержав убогости жизни и мужниного пьянства, одним прекрасным днем Ирина Бумажкина собрала в узел пожитки и в поисках лучшей доли отправилась, куда глядели ее глаза. Детей супруги не нажили, имущества общего только и было, что доставшийся Ивану по наследству от отца дом да трехцветная, давно отчаявшаяся получить от хозяев хоть какой-нибудь фураж, а потому жившая исключительно мышеловством, кошка Муська. Потому-то, без особого сожаления Ирина села в пробегавший через Преторию, уже известный читателю поезд, и была такова. По слухам она осела в Питере и вполне довольна своей новой жизнью. Ну и флаг ей в руку! Для дальнейшего нашего повествования важной роли она не играет. Поэтому забудем ее совсем. Пусть себе живет как-нибудь сама. И дай ей Бог здоровья, и мужа, как говорится, хорошего!

3
Суровая простота убранства бумажкинского дома навевала мысли о философе-кинике Диогене Синопском. Все, что представляло хоть малый коммерческий интерес, было вынесено хозяином и выставлено на продажу. Проезжающие в Подпорожье или еще далее, в Олонец, пассажиры охотно покупали у Ивана полезные в хозяйстве вещи - будильник замечательной русско-швейцарской компании «Henry Moser & Cie», механическую шинковку для резки листового табака, фарфоровую кофейную меленку, коллекцию курительных, принадлежавших еще деду Бумажкина, Францу Папирхофферу, трубок. Тем более, сравнительно с истинной ценностью таких предметов, негоциант запрашивал сущие гроши. Так что в единственной горнице Иванова обиталища было пусто, словно в бочке из-под сельдей. «Хорошо у тебя в доме, Иван. Просторно, хоть в кегли играй!» - деликатно оценил обстановку почтовик и стал выгружать на основательный, неподъемный (именно поэтому уцелевший) дубовый стол взятый с собой припас.

***
«Минуточку, - заметит внимательный читатель, - как же так выходит, что дед главного героя назывался германской фамилией «Папирхоффер», а родной внук вдруг ни с того, ни с сего Бумажкин?» А фокус весь в том, что незадолго до мировой войны все население Претории по совету присланного из Центра предселькома Гаврилы Шапошникова взяло себе более привычные русскому уху фамильи. Так, например, Хиль превратился в Каблукова, Шнайдеры взяли фамилию Портновы, Малер так и остался Маляром, изменивши только единую буковку, Отто Шрайнер стал именоваться Анатолий Столяров, а Франц Иоганн Папирхоффер, волею сельского писаря, перевернулся в Федора Ивановича Бумажкина. Такая дальновидность впоследствии сыграла самую положительную роль в судьбах преторианцев. Известно, что перед войной всех приграничных жителей, чьё прозвище было похоже на немецкое, взяли на цугундер. Незначительность поселения и удаленность его от стратегических дорог помогли местным жителям избежать жестоких репрессий со стороны властей.

***
Между тем, Бахмат выгрузил из своей бездонной сумы еще одну, запечатанную бутылку «Московской» водки, мятые, вареные «вкрутую» яйца, пакет с малосольными огурцами и целый круг «Полтавской» колбасы.

- Вот, Иван! - торжественным жестом почтальон указал на закуску, - Понимай преимущество семейной жизни над бытом холостяка. Супруга моя с утра собрала вот этот харч и велела мне в доме до вечера не появляться. А всё прочему? Потому, Ваня, что в день моего Ангела, вздорная баба большую стирку затеяла.
- И что, - засомневался Бумажкин, - прям-таки и водкой тебя снабдила?
- Никак нет, - не стал врать почтарь, - напитки это я сам, в нашем сельмаге на заначку приобрел. Только хватит тянуть - оросим душу спиртуозой и вскроем с Богом доставленное тебе письмо. Уж больно любопытно мне, Ваня, узнать, какие это у тебя связи с потусторонним миром заграницы вдруг нарисовались.

Они выпили по рюмке, занюхали огурцом и принялись потрошить пакет.

4
Совместными усилиями корреспонденты разобрали, что к чему. Конверт был полон гербовой бумагой с извещением на трех языках - английском, африкаанс и русском - о том, что г-н Бумажкин является единственным наследником почившего в августе прошлого года Фридриха Папирхоффера, южно-африканского промышленника и миллионера. Причиной смерти г-на Папирхоффера явился, так называемый, «антонов огонь» - следствие неосторожного обращения с оружием на охоте. С тем, чтобы разогнать застоявшуюся от сидения в офисе кровь, золотодобытчик отправился за триста километров от Йоханесбурга, подстрелить леопарда. На второй по счету импале, зверя он добыл, но, перезаряжая карабин, случайно выстрелил себе в ногу. Рана загноилась, началась скоротечная гангрена, и в три дня всё было кончено.

Из присланных душеприказчиками покойного бумаг выходило, что Иван Бумажкин очень сильно разбогател. Дело оставалось за малым - поехать в Петербург, в генконсульство ЮАР, выправить положенные бумаги и, отправившись к черту на рога - в настоящую Южно-Африканскую Преторию, вступить во владение имением. Легко сказать. Дальше районного центра Бумажкин и не путешествовал никогда. Для ясности открыли вторую бутылку.

Странное дело - когда русскому человеку требуется свежая голова и острый ум, он непременно напузырится водкой по самые ноздри, полагая, что именно в таком состоянии эта самая ясность мысли к нему и придет.

- Ты, Ванька, главное не горюй! - успокаивал собутыльника Бахмат, - На такое дело деньги найдутся. Всем миром соберем! С наследства отдашь.
- Ясное дело, отдам, - уверял почтальона Бумажкин, - Куда ж я денусь с подводной лодки?

Шутка про подлодку так понравилась собутыльникам, что они стали повторять ее перед каждой рюмкой.

- Точно, Иван! - кричал дядя Гена, - С подводной лодки не убежишь!
- А куда бежать, - соглашался Бумажкин, - когда кругом одна вода… соленая? - и приятели заливались счастливым смехом.

Когда водка кончилась, бражники отправились в магазин. Почтарь усадил товарища на раму велоциклета и, подпрыгивая на каждой кочке и безбожно виляя из стороны в сторону, они каким-то чудом доехали до места. Продавщице сельмага, тете Дусе, предъявили официальные бумаги и взяли два литра «под наследство». Скоро вся Претория знала о свалившемся на Бумажкина богатстве. К дому нувориша стали подтягиваться любопытные сельчане. Зная о суровом стиле жизни новоявленного «мильёньщика», преторианцы подходили со своими сиденьями и закуской. Спонтанный междусобойчик скоро перерос в полноценную коллективную пьянку.

5
- И очень просто! - убеждал публику Бахмат, - С каждым такое может случиться. Вон, когда я работал на Севере, так у нас один перец «Волгу» в лотерею ДОСААФ выиграл. Полтора месяца на радостях по этому поводу бухал с каждым встречным-поперечным. Прогулял все, что заработал на стройках социализма, за пьянство беспросыпное и с работы его поперли, и места в бараке лишили. А когда, протрезвев маленько, сподобился лотерею официально в сберкассе проверить, оказалось, что билетик ему в пьяном угаре подменили. Вот оно, как бывает!
- Ясен пень! - поддерживал почтальона фермер Лука Пивоваров, - У нас в армии тоже один крендель письмо получил из дома, что все его семейство от печки угорело. При разбирательстве дела оказалось, что бабка его в матрасе сто тыщь советских денег облигациями зашила. Вышло так, что при деньгах парень оказался и со свободной жилплощадью. Короче, он на радостях умом тронулся. Хохотать стал и портянки с автографом на память дарить. «Берите, - кричит, - мне теперь ничего не жалко!» Ну, его, ясен пень, скрутили - и в санчасть. А там комиссовали подчистую - и в дурку, как положено, уже гражданскую.

Гуляние стало приобретать угрожающие масштабы. Молодежь запалила во дворе костер, и особо отчаянные стали прыгать через огонь, словно на праздник Ивана Купалы.

Утро Бумажкин встретил на сеновале в обнимку со свиноподобной продавщицей сельмага, тетей Дусей Брик. Дуся раскинулась, как Черное море, бесстыдно и широко. По тому, как она шевелила губами, пускала пузыри и улыбалась, во сне ей, должно быть, виделось что-то приятное. Вид голой продавщицы сильно оскорбил эстетическое чувство Бумажкина. Он прикрыл белотелую гетеру валявшимся в стороне линялым сарафаном, надел штаны и по танцующей из стороны в сторону лестнице осторожно спустился вниз.

Двор представлял собой поле битвы после сражения. Повсюду, там, где их свалил хмель, валялись «мертвые тела». У нас даже немец научился пить так, будто делает это в первый и последний раз в жизни. Иван подошел к водоразборной колонке, нажал на рычаг насоса и минуты две стоял, наклонившись и подставив голову под ледяную струю. После водных процедур, он присел тут же, на большой камень, закурил и стал соображать, по какому поводу в его дворе собралось такое множество нетрезвого народу.

Через какое-то время двор зашевелился. Преторианцы оживали. Оглядевшись кругом и увидав Бумажкина, очередное «мертвое тело» поднималось, приводило себя в относительный порядок, приветствовало хозяина вежливым поклоном и отправлялось восвояси. Все происходило, как в театре абсурда, в полном молчании и с некоторым замедлением движения.

6
Скоро все гости, подобравши принесенной с собой имущество, разошлись. Даже тетя Дуся умудрилась спуститься с сеновала с помощью лестницы, хотя это никак не согласовывалось с законами открытыми такими уважаемыми учеными, как Исаак Ньютон, Архимед и Роберт Гук. Однако, если принимать всерьез теорию старика Альберта Айнстайна, тогда конечно, такой спуск вполне можно признать вероятным.

Заторопился домой и письмоносец Бахмат. Он было собрался проделать обратный путь так же, как и приехал, на велосипеде. Однако, оглядевши машину хорошенько со всех сторон, сообразил, что сделать этого не удастся, по причине вчерашнего катания на ней продавщицы Дуси Брик. От такого аттракциона обода, не рассчитанных на подобную нагрузку колес, сделались восьмерками и по этой причине не могли уже хорошенько крутиться. Дядя Гена принял покалеченный агрегат на одно плечо, навесил на другое растерзанную собаками казенную сумку, насколько позволила нагрузка церемонно поклонился Ивану и отправился домой к ожидавшей его со вчерашнего вечера супруге, по дороге прикидывая, как лучше объяснить ей причины задержания на службе до светла.

Бумажкин зевнул, поскреб затылок и поднялся со двора в дом, где не увидал ничего почти что нового. Повсюду валялись порожние бутылки и огрызки вчерашней закуски. Принесенная гостями мебель воротилась по хозяйским домам. В горнице по-прежнему было тоскливо и пусто. На давно выцветших обоях, приделанные на хлебный мякиш, висели радужные от винных пятен южно-африканские официальные бумаги. Иван отлепил документы от стены, свернул их в трубку, подпалил с одного конца серной спичкой и получившимся факелом разжег давно нетопленую плиту. Короткие огненные языки жадно принялись лизать высохшие за много дней, заправленные в топку еще бывшей супругой, Ириной, мелкие еловые дрова. Поленья затрещали и занялись дымом. Иван открыл печную заслонку, пошуровал в топке кочергой, присел на корточки, закурил и стал смотреть, как разгорается и набирает силу рыжее пламя.


Спб, Июль 2010

Александр ГЕРАСИМОВ

СПОКОЙНОЙ НОЧИ



Студия Центрального Телевидения. Всё, как следует быть - осветительные приборы, камеры, ГРИМЕР, ОСВЕТИТЕЛИ, ПОЖАРНЫЙ, ДОЛЬЩИКИ, РЕЖИССЕР, ЕГО ПОМОЩНИК, РЕДАКТОР… та еще, в общем, публика. На освещенной софитами площадке сидит ВЕДУЩИЙ программы для малышей, дядя…положим, Витя. Его обмахивает пуховкой ГРИМЕР.

Ведущий (показывает пальцем): Вот здесь еще поблёскивает, мне кажется.
Гример (бьет артиста по руке): Сиди, не вертись! Без тебя вижу. Все такие умные-умные! Где же ваш ум бывает, когда… (не заканчивает фразу, хмурится. с удвоенной силой, так, что поднимается облачко пудры, начинает махать пуховкой).
Ведущий (чихает): Апчих!
Режиссер: Будем здоровы!
Ведущий (отрывает зад от кресла): И вам не хворать, Виталий Ильич!
Режиссер (принимает от редактора какие-то бумаги): Не захвораешь тут с вами! (ставит подпись, отдает бумаги обратно. заглядывает за подиум, где должны быть кукловоды) Здрасьть, Марь Степанна, зайка вы наша! (помощнику) Где Решетников?.. (помощник грустно смотрит на режиссера) Что, опять?.. (помощник молча пожимает плечами, мол, если знаете, чего спрашивать лишний раз?)
Гример (не оборачиваясь и продолжая гримировать Ведущего, отвечает за Помощника. авторитетно): Клаустрофобический синдром по Цингеру! Как декабрь - обязательно запивает. У него третьего декабря именины, вот он и того… (выразительно хлопает себя тыльной стороной ладони по шее) заболевает. Год держится, а как декабрь - пожалте бриться.
Режиссер (плюхаясь в полотняное рабочее кресло): Ну, и что прикажете теперь делать? (помощнику) Кто из нас должен знать о… болезни актера? Я или, все-таки, вы?! И кто, интересно, будет Филю озвучивать?
Помощник: Я, Виталий Ильич, не «скорая медицинская помощь». Мое дело зафиксировать факт отсутствия и вовремя найти адекватную замену.
Режиссер: Ну, и?
Помощник (строптиво): В каком смысле?
Режиссер (плотно сжимает губы. по всему видно, что такая перепалка с помощником для него не новость): В смысле - нашли замену?
Помощник (с вызовом): Нашел!
Режиссер (еле сдерживая ярость): И где же… она?
Помощник (наслаждается гневом патрона): Гримируется.
Режиссер (открывает рот, поднимает брови, привстает в кресле, опершись руками на подлокотники… в общем, делает всё то, что обычно делает, доведенный до крайней степени удивления, человек): Нах… для чего? Он же под столом сидеть будет!
Помощник (пожимает плечами): Он без грима работать отказывается.
Гример: Вааще!
Режиссер: И где, позвольте поинтересоваться, он гримируется?
Помощник: В туалете.
Режиссер (возвращается в кресло): Дурдом!


Явление 2

В студии те же. Входит ФИЛИПП. В нем трудно узнать бывшую «звезду» эстрады. Вид его самый плачевный. Волоса почти все повылезли, а те, что остались, длинными беспорядочными прядями прилипли к крупному желтому черепу; вместо стильно выбритой «испанки» - серая, «соль с перцем», щетина; одет герой подобно лазающим по помойкам бомжам - множество разностильных кофт, надетых одна на другую, пуговицы последней одёжки едва не вылетают от натуги из петель, на ногах драные «в хлам», грязные джинсы и громадные, соответствующие росту, давно нечищеные сапоги; зубы - через один; и только глаза горят прежним сумасшедшим огнем.

Филипп (бухая сапожищами, пересекает сцену по диагонали, останавливается у помощника режиссера, показывает тому куклу собаки ФИЛИ): Гав!
Помощник (смотрит на куклу, в изумлении открывает рот, поднимает глаза на актера): Что вы сделали с куклой?!
Филипп (наклоняет голову к плечу, критически осматривает куклу): А что? По-моему отлично получилось. Вполне профессиональный грим.
Помощник: Ужас!

И действительно, есть, от чего придти в состояние шока. В прошлом милая тряпичная собака бесповоротно испорчена. Посредством гримировки ей приданы ужасные черты самого Филиппа. Особенно выразительны глаза. Вместо вырванных с корнем пуговичных глазок светятся красные лампочки от карманного фонарика. Зрелище, прямо сказать, не для слабонервных. Все на сцене оцепенели. Актеры застыли в тех позах, в которых были за миг до появления Филиппа.

Филипп (повторяет собачью реплику): Гав-гав-гав! Здравствуйте дети! Дядя Витя, а где Степашка?
Режиссер (обретает способность говорить. Помощнику): Что это?!
Помощник (с нарочной наглецой): Где?.. Ах, это? Это замена Решетникову. Прошу, как говорится, любить и не жаловаться. Народный артист России, Филипп Петросович Киркоров, собственной персоной.
Филипп (сует куклу к носу Режиссера): Гав!
Режиссер (говорит, не закрывая рта. с ним нечто вроде приступа каталепсии): Но, как же он полезет под стол? Это же невозможно…
Филипп (таращит и без того вытаращенные глаза): Кто под стол? Я под стол?! Ах ты, сука! Я Народный артист! А ты меня под стол?! Убью-у-у! (размахивается, сильно ударяет Режиссера в ухо) Н-на!

Всё на сцене приходит в движение. Начинается сумятица и неразбериха. Пожарный, осветители, дольщики и прочие, пытаясь оттащить разъяренного Филиппа от Режиссера, оказываются втянутыми в общую потасовку.

Освещение гаснет. Назади сцены загорается экран. На нем кадры из фильма А.Балабанова «Брат 2»:

Сухоруков: Не, Киркоров мне не нравится. Слащавый он какой-то, подкрашенный весь, подпудренный, как баба. Весь такой… Одно слово - румын!
Салтыкова: Так он - болгарин.
Сухоруков: Да?.. Какая разница?..


Конец.

Александр ГЕРАСИМОВ

БРУНГИЛЬДИНО СЧАСТЬЕ

1.
В быту Лариса Ивановна была женщиной аккуратной и обстоятельной. Позднее утро ее начиналось с физических упражнений, которые она, несмотря на свои внушительные формы, проделывала с чрезвычайной ловкостью, обнаруживавшей ее привычку к энергичному движению.

Никто больше в доме терпимости не мог так ловко приготовить кофе на спиртовке или сделать вкуснейший салатик практически из ничего. В еде она была страшно привередлива. Например, совершенно не употребляла в пищу красного мяса, говоря, что от него бывает засорение кишечника и холестериновые бляшки. Что это за бляшки такие, никто толком и не знал, но Ларису Ивановну за ее рассудительность очень уважали и за глаза называли «профессоршей». Белье она носила только шелковое и непременно темных тонов, не без основания считая, что светлое ее полнит. Уделяя большое внимание гримировке, она попросила домашнего вышибалу и мастера на все руки Лаврентия смастерить туалетный столик, какой однажды видала в театральной уборной – с зеркалом, электрическими лампочками и выдвижными полками. Нанесению грима она предавалась самозабвенно и с профессиональной сноровкой. Во время макияжа под опытной ее рукой лицо совершенно менялось, приобретая выражение таинственное и несколько даже возвышенное. Грубая раскраска товарок Ларисы Ивановны не шла ни в какое сравнение с этим поистине художественным актом.

В работе же она была абсолютно другой – живой и непосредственной. Ее любили брать мужчины степенные и солидные, соблазненные пышными ее формами и веселым нравом. В комнату они заказывали фруктов и скверного, отдававшего жженым сахаром сладкого портвейну, который поставлял в дом племянник Лаврентия, шустрый и жуликоватый держатель винной лавки Савка Кривой, прозванный так за очень подходившее к его характеру косоглазие. Покидали клиенты Ларису Ивановну непременно через удобную, тайную дверь, выходящую в глухой тупичок у Колокольной улицы, всегда довольные оказанным приемом и основательными ласками красавицы Брунгильды – таков был псевдоним Ларисы Ивановны.


2.
Завести роман с первого раза не удалось. То ли он не произвел должного впечатления, хотя и старался изо всех сил, то ли был с ней неловок, черт его разберет. Во всяком случае, заметных успехов не достиг, а что делают в подобных случаях, не знал, и спросить не у кого было, да и неловко как-то, все-таки интимное дело, то да се... в общем – тупик.

Севочка сидел, обняв колени, прямо на полу, перед зажженным камином и смотрел, как нехотя разгорается дерганый огонек, захвативший и измучивший тонкую лучинку в ворохе растопочной щепы. Он любил это время, когда неизвестно было, разгорится ли пламя из капризного рыжего зверька, или погаснет, так и не взяв в огненный плен будущего костра деревянных подданных сопредельного государства. Всякий раз, затевая огонь в камине, он вспоминал чеховского, кажется, дворника, завороженно наблюдавшего за пожаром. Действительно, что может быть лучше, чем вот так, прямо, смотреть на огонь и кормить его с руки мелкой аппетитной щепой?

После того, первого, к ней визита, он места себе не находил, так зацепила его эта проклятая баба. Угораздило же его, дурака, влюбиться, что называется, с первого взгляда! И нужно же было случиться, что предмет его воздыханий оказался публичной дамочкой, к тому же не молоденькой! Ну, да ладно! Что бы там не говорили, а для настоящего самурая не так уж и существенно, какова его госпожа – важно, каков он по отношению к ней!

Предлагать руку и сердце вот так, с бухты-барахты, глупо, да он вовсе и не собирался этого делать. Связывать себя с продажной женщиной было бы непорядочно в первую очередь по отношению к ней самой. Как бы она посмотрела на такое предложение? Ведь он у нее далеко не первый, это тоже следовало бы учитывать – наверняка были люди не чета ему. Опять же, как она будет себя чувствовать в кругу порядочных дам общества, хотя, строго говоря, все они – порядочные твари, а не дамы, и одного пальца ее ноги не стоят, – но тем не менее? Вопрос…


3.
Все-таки они поженились. Сималот Михайлович, так теперь называла Севочку Брунгильда, заложил земельный участок, доставшийся ему в наследство от тетки, и выкупил Ларису Ивановну из дома. Она же, получив белый билет, не изменила своим привычкам. По утрам все так же прыгала в скакалку и, поставив ноги на ширину своих могучих плеч, разводила в стороны руки с чугунными утюжками; варила на спиртовке кофе, теперь уже на двоих; раскладывала легкий утренний пасьянс из карт одной масти, предпочитая всем остальным самую, по ее мнению, безопасную – бубновую. Сама она считала себя дамой бубен и на льстивые уверения Тины, гадалки с Сытного рынка, что, дескать, она дама червонная, всегда мягко, но категорически возражала, доставая из-за крахмального корсажа сложенную вчетверо сотенную, чтобы расплатиться.

Всеволод Михайлович Ерин, студент второй ступени Высшего Экономического Училища (бывш. Финансовой Академии имени В. Молотова), вынужден был давать уроки, частным порядком обучая великовозрастных деток nuovorish’ей, разбогатевших на спекуляциях нефтью и редкоземельными металлами, жульничать в «монополию» и подделывать на компьютере родительские чеки.

Все складывалось, как нельзя более хорошо. Севочка души не чаял в своей Брунгильде, только что не молился на нее. На его бесконечные вздохи и ласки она отвечала угрюмой взаимностью.

Несколько раз он пытался выводить ее в свет, но потом, видя всеобщее брезгливое неприятие, отказался от этой затеи; и вечерами они с Ларисой Ивановной большей частью сиживали дома, у телевизионного приемника, а то ещё, хорошенько принарядившись, пили сладкий чай со слоёными пирогами в французской брассерии на Малой Морской улице, угол Гороховой-Циретелли.

Поначалу они старались завести детей, но Брунгильдино прошлое оказало им плохую услугу в этом деле, и они оставили мысль приобресть ребеночка естественным путем, а решили потом, позже усыновить какого-нибудь хорошенького мальчика или девочку, а буде возможно, так и двоих сразу.

Так и жили, покойно и счастливо, пока не разразилась мировая война. А это – дело хлопотное, приходится менять привычный уклад жизни; да и Севочку забрали в армию, в обоз, каким-то там, что ли, писарем. Так что взялась Лариса Ивановна опять за старое свое ремесло, благо от этого дела даже в войну мужики никак отказаться не хотели, а ломились в дом терпимости, словно бы с ума все посходили.


4.
В жизни Брунгильды Сималот Михайлович больше не появлялся. То ли убили на войне, то ли как-то там пропал без вести. Доподлинно не известно. Правда, не так давно деверь одной из публичных девушек, Лизаветы, утверждал, что, будучи проездом в Гельсингфорсе, видел Ерина торговавшим папиросами на Центральной станции монорельсовой дороги. Но это и обознаться можно. Лариса Ивановна за войну подкопила деньжонок, совсем ушла из профессии и купила себе бакалейную лавку в Свечном переулке. Дело идет неплохо, во всяком случае, так говорит сама хозяйка. Особенно ее любят окрестные детишки, которым она щедро подсыпает то горсть тыквенных семечек, то полфунта сушеных груш, а бывает, сунет кулёчек лакричных леденцов, до которых и сама большая охотница.

http://www.youtube.com/watch?v=jIgOywwA6Bw

Александр ГЕРАСИМОВ

АРИТМИЯ

Вечно у вас то аритмия, то зевание произвольное, то вывих привычный. Где болезни-то человеческие? Где?! Где, где… да у тебя, у самого в бороде! Хлебные крошки застряли, будто бы кто птицу кормил, восковые нитки квашеной капусты вплелися в волоса с наполеоновских времян и стали уже непременной принадлежностью пейзажа. Было бы даже странно, если бы они как-нибудь волшебным образом пропали, растворились в малиновой дымке такого, знаете ли, сингапурского заката. В бананово-лимонном Сингапуге-в буге. Никакой он не банановый, я точно знаю – видел в братнином альбоме на пустом листе одинокую марку. Британская колония Сингапур. Город Льва. Грустные пальмы на оранжевом поле – в правом верхнем углу напряженно вытянула шею порфироносная Елизавета. Где ты была сегодня, киска? У королевы у английской. Кого видала при дворе? Видала мышку на ковре. Голова гордо вздернута вверх, будто просит, чтобы почесали подбородок. Корона, какая бывает у первой красавицы. Королева прилично выглядит только на марках и монетах. А сама-то – урод записной. Совсем, как наша дворничиха тёть Паша. Сынок ее великовозрастный, Ванечка-дебил – вылитый принц Чарльз. Высоченный. Лицо длинное, лошадиное. Взгляд бессмысленно блуждающий. Весь рыжий, места живого нет. Рот слюнявый. Уши оттопыренные. Хоть сейчас – на британский престол. Срамота! Сквозь стекло и узоры из мушиных точек передо мной, в янтарях ошалевших от вседозволенности солнечных зайцев, весенняя улица. Неприбранная еще от колотого грязного льда, с удовольствием примеряет она легкие серые чулки обнажившегося асфальта. Дворничиха, по-утиному переваливаясь короткими ножками, важно несет на вытянутых коротких руках забытый с прошлого года раскисший от снега картонный короб из-под японского телевизора. Работа ей по сердцу. Ощущает себя исполняющей значительное потребное дело. Аккуратистка – страсть! За брошенную бумажку или окурок голову готова оторвать. Не терпит того, кто мусорит. Невесть от кого прижитой Ванечка – противоположность матери. Вечно с него какая-нибудь труха сыплется. В карманах всякая дрянь. Долговязое доброе животное. Обожает играть в девченочные классы. Оторвет могучей рукой от целого белого силикатного кирпича кусок, начертит на пятнистом асфальте кособокий, с полукруглой фрамугою наверху, французский оконный переплет, бросит в кривую клеточку вазелиновую баночку с песком – и ну скакать, так что стекла в соседнем доме дрожат. Еще любит прицепиться на телегу, на какой молоко из деревни привозят, сзади – та едва только не переворачивается – и так ехать, пока возница не заметит и не вытянет по спине заплетенным в косицу кожаным кнутом. Вот потеха! Над ним смеется, заливается соседская девочка Анечка Бунич из третьего подъезда. Абрикосовое летнее платьице под распахнутой, мокрой, слипшейся от крышной капели в темные сосульки котиковой шубкой, резиновые, на одной пуговке, боты, красная лыжная шапочка, из под нее – крыжовенные глаза. Прелесть! Ванечка, насколько это возможно при его пустяковом развитии, в нее влюблен и часто прикрепляет к медной дверной ручке ее квартиры то бумажный цветок, а то сплетенную из разноцветных ниток мулине куколку. Или попросту поцелует блестящую медь и спрячется за колонну – ждет, когда вернется из школы Анечка и, отворяя дверь, прикоснется к нацелованному месту своими прозрачными пальчиками. Долго еще потом из темного угла слышится сопение Вани-дурачка. Опасается выходить из своего убежища – вдруг кто-нибудь спустится с верхних этажей, застанет его за подсматриванием и уличит в постыдном грехе рукоблудия. Между тем вечереет. Анина мама, Антонина Игоревна, вынимает из печи на испачканный мукой стол пирог с визигой, накрывает чистым вафельным полотенцем и ставит на его место противень, полный крохотных пирожков: косичка наверху – с грибами, дырочка на масляной спинке – с зайчатиной, гладенькие, Аничкины любимые – с размоченной в яблочном соке сушеной черникой. От них язык синий. Отец семейства, Николай Петрович Бунич, приглашает фамилию к разгадыванию крестословицы. Постукивает по столу в такт словам толстым грифельным карандашом. «Нуте-с, по вертикали, пять букв, – торжественно провозглашает он, – вор высшей квалификации»! И сам же отвечает: «Щипач». Записывая слово в клетки, окидывает всех торжествующим взглядом – каково, дескать? «По горизонтали, семь букв, третья – «а». Старинное название изумруда…» Ночь заливает темно-синими чернилами низкое весеннее небо. Бледная лимонная долька луны повисает на фиолетовой в желтых звездных горошинах скатерти. Густав Миллер открывает на заложенной гусиной зубочисткой странице свой толкователь сновидений, повторяет значения: увидеть во сне ковер означает прибыль и богатых друзей, газету читать – обман и опороченную репутацию, солдат на посту – к нечаянным слезам…

Александр ГЕРАСИМОВ

ПОПУГАЙНАЯ ВОДА



1
- Папочка! Голубчик! Сделай попугайной воды, пожалуйста! Горлышко пересохло. Кочегарчики пить просят!

Рецепт «попугайной воды» несложен. Берем стакан кипяченой воды, добавляем сахар, лимонной кислоты на кончике ножа и чайную ложку соды. Возникающие на дне и выскакивающие на поверхность пузырьки смешно щекочут нос. Радости детства просты и трогательны. Кочегарчики довольны. Они живут в воображении Сережи Берсенева с раннего детства. Мама говорила:

- Жуй лучше, Сережа. У тебя в животе живут махонькие кочегарчики. Они бросают всё, что ты съедаешь в крошечную топку, чтобы подогревать кровь и отапливать тело. Когда ты пережевываешь пищу тщательно, она попадает в кочегарку в виде мелкой кашки. Истопникам легко брать ее на лопатку и кидать в печь. Оттого вид у них бравый, у них румянец на щеках и одеты они опрятно и чисто. Если же ты глотаешь еду большими кусками, они валятся этим маленьким человечкам на голову. Кочегарчикам приходится разбивать крупные куски на мелкие, они не успевают справляться с работой и выглядят скверно: костюмы их порваны, они худы, бледны и часто болеют. Ты же не хочешь, чтобы они хворали?

Сережа отрицательно мотал головой и принимался старательно пережевывать ненавистную вареную брюссельскую капусту, превращая ее в тонкую противную кашицу. Он был согласен страдать, лишь бы, сидящим в его животе бедным, обреченным никогда не видеть белого света крошечным человечкам было бы хоть немного полегче.

2
Генеральный директор фирмы «ARtBALET» Сергей Берсенев не любил своего заместителя, Антона Григорьева. Выпускник МГИМО, подававший большие надежды, но, из-за неистребимой своей бескомпромиссности, проколовшийся на преддипломной практике в Лондоне, Григорьев и не нуждался в чьей-нибудь любви. Он был — человек-калькулятор. Берсенев полагал, что родителями Григорьева были арифмометр «Феликс» и древняя японская абака, единственное украшение обставленного в hi-tech стиле кабинета исполнительного директора. Иногда Берсенева подмывало оглоушить Антона чем-нибудь тяжелым и извлечь из его башки программный чип, который, по убеждению Сергея Ивановича, находился в заместителевом мозгу.


3
История «попугайной воды» такова. Мама повела Сережу в Театр на Итальянской*. Чтобы не делать большой крюк через Садовую улицу, с Невского они прошли сквозь Пассаж. Тогда, в шестидесятые, этот длинный каменный проход** с магазинчиками по обеим сторонам был не тем, чем он стал сейчас. Самые разные торговые заведения наполняли его. Среди прочих была и большая зоологическая лавка. Любопытства ради и чтобы скоротать оставшееся до начала спектакля время, мама завела Сережу в этот замечательный магазин. Чего там только не было! Самые диковинные аквариумные рыбы шевелили толстыми губами и таращились на посетителя сквозь толщу воды, налитой в громадные стоведерные стеклянные ящики; воздух вибрировал от криков, пения и щебета десятков экзотических птиц; степные черепахи, неуклюже переставляя когтистые лапы, ползали в квадратном, выстеленном сеном террариуме; печальные, похожие на состарившихся детишек обезьянки сосредоточенно искали друг у дружки в шерсти; толстенный сурок, должно быть только что плотно отобедавший, сидел в углу своей вольеры, выставив напоказ бело-розовый щенячий живот, почесывал его короткими лапками и презабавно икал, совсем как человек. Но более всего мальчику понравились попугайчики. Они сидели в клетках на жердочках парами, трогательно прижимались друг к другу, постоянно целовались и пили подслащенную воду из специально устроенных поилок. Продавец объяснил Сереже, что попугаи-неразлучники на всю жизнь выбирают себе пару, и если один из них умирает от какой-нибудь болезни, другой не надолго переживает своего партнера и от невыносимой печали скоро и сам следует за ним. Мальчика так потряс этот рассказ, что он наотрез отказался идти в Театр. И как ни грозила мама примерно наказать его за непослушание, он не уступил. Пришлось сдать билеты в кассу. По приходе домой, мама, видя какое сильное впечатление произвела на сына история неразлучников, не стала исполнять своей угрозы выставить его в угол, а только велела идти в детскую и не выходить оттуда до ужина.

А вечером, когда наказание было снято и мир снова был восстановлен, Сережа попросил:

- Мамочка! Пожалуйста, сделай мне попугайной воды.
- Какой воды? — удивленно подняла брови мама.
- Той самой, что пили давешние попугайчики в Пассаже. Сладкой попугайной воды. Очень тебя прошу.

И мама, будучи мудрой женщиной, не стала говорить мальчику, что дескать, что за вздор он выдумал, и никакой «попугайной воды» не бывает. А просто взяла и смешала в кувшине домашний лимонад, какой научила ее когда-то делать мамина мама, Евгения Андреевна Панина, Сережина бабушка Женя.


4
«ARtBALET» был мечтой и детищем Сергея Берсенева. Со школьной скамьи он грезил образами нового, куда более прекрасного мира, чем тот, в котором ему приходилось жить. В мечтаниях он наделял окружающих его людей правильными чертами, гармонично развитыми телами и одевал их в безупречные одежды. В его грезах человек был хорошо воспитан, красив и образован. В реальности же его окружали люди многим более близкие к земле, нежели к небесам.

***
Когда-то дом, в котором жила семья Берсеневых, принадлежал Сережиному прадеду, Николаю Фокичу Берсеневу, торговцу корковой пробкой, игроку на бирже, прогрессисту и дипломированному инженеру. Строение в Большой Разночинной улице и само было на треть сооружено из пробковых конструкций. Построенный в начале ХХ века, время расцвета инженерно-строительных технологий, дом Берсенева был рассчитан на вечное стояние на зыбучих болотистых Питерских почвах. «Здание должно дышать», — ероша прическу и роняя чертежные «синьки», уверял заказчика архитектор, имя которого теперь уж потерялось в бумажном море. Хотя, если сильно озаботиться такой задачей, можно, наверное, найти его фамилию в документах Строительной Комиссии. Начало прошлого века ознаменовано строительным бумом. Здания, одно великолепнее другого, вырастали, заменяя обветшавшие убогие постройки прошлого. Особенно украсилась Петроградская сторона Города. И, когда бы не Октябрьский бунт, наверняка Петербург стал бы еще большим украшением Европы и Азии.

С приходом к власти нового хозяина, как известно из исторических хроник, решено было всё поделить поровну. Стали делить. Берсеневых сначала из бельэтажа попросили переехать под крышу. В бельэтаже угнездилось одетое в черные шоферские тужурки местное начальство с семьями, ночными горшками и спутницами революцьи — боевыми подругами, любовницами. Берсеневы не роптали, хорошо еще к стенке пробковой не поставили и не шлепнули, как многих прочих. Потом их постепенно уплотняли, уплотняли и уплотнили до того, что большая семья стала жить в одной, хоть светлой и просторной (и на том спасибо), комнате в сорок «квадратов». Квартира наводнилась самым разнообразным народом, в той или иной степени по решению Жилищной Комиссии, достойного проживания в Старой столице. Новую столицу, слава тебе, Господи, опять назначили в третьем по счету Риме. Разогнали со сторожевых башен двуглавую птицу и стали жить в Кремле. Так что все, кто посметливей, собрали горшки, «маузеры» в деревянных кобурах и прочее домашнее хозяйство, и унеслись делить добро, чины и портфели на новом месте. Только пыль после них столбом закружилась, и запах серы остался.


5
Антон Григорьев не одобрял расслабленности «генерального». Он полагал, что любой бизнес должен делаться жестко и расчетливо. Только тогда он приносит достойные плоды и приличные дивиденды. Берсеневский подход к делу Антон считал излишне креативным. И что из того, что фирма занимается вещами, строго говоря, невесомыми («ARtBALET» создавал желающим переменить свой статус фирмам имидж «под ключ»), поначалу видимыми только на бумаге и на экране? Фирма, по убеждению Григорьева, должна работать, как танк или мясорубка, подминая под себя клиента, перемалывая его вместе с косточками и выдавая на выходе абсолютно нового человека в башмаках «J.M.Weston» и костюме «Brioni» или в теннисных туфлях, белых брюках, пуловере и «капитанке» от «Paul & Shark», готового шагнуть на трап личного самолета или на сходни собственной яхты. Сергей же нянчился с каждым, как с родным братом, пытаясь понять потаенные желания клиента и помочь ему с наименьшими моральными потерями влезть в новую, выделанную по особому заказу, скроенную по индивидуальным меркам шкурку.

***
Сережа рос в пробковых стенах, привычно отгораживаясь от остальных старинной дедовской ширмой с изображенными на гобелене тремя упитанными, голозадыми эротами с крылышками за спиной, бесстыдно выцеливающими в лиловых зарослях барбариса уютно устроившуюся парочку, пышноусого румяного кавалера в шляпе с белым пером и плоскогрудую дамочку в малиновом кринолине — вылитую школьную учительницу химии, Марь Степановну Заманскую.

Школьные годы пролетели незаметно, почти мгновенно. Только первые три класса прошли неспешно, потом, словно с горки на салазках — фьють, и уже выпускной бал, ужасно скроенный костюм, девчонки в немыслимых платьях и с дурацкими прическами, идиотский корабль с повисшими, как использованные гондоны, красными парусами и, здрассти-пожалуйста, взрослая жизнь, противная сухость во рту и головная боль.

После школы — стремительное поступление в институт, модная профессия дизайнера-процессуалиста и нулевые жизненные перспективы с бонусом: «турпоездка в ГДР или Болгарию». И всё катилось бы, как по сливочному маслу, согласно схеме — женитьба, семья, работа, ранняя лысина, брюки-треники, бытовое пьянство, съемная дача, какашечного цвета «Жигули» в конце жизни и, как логическое завершение всего — гроб с музыкой. Но грянули новые времена, и всё полетело вверх тормашками.


6
Господи! Что тут началось! Всё стало с ног на голову. Большевистские лозунги не работали. Кто был ничем, тот ничем и остался. Расслабившиеся за без малого восемьдесят лет люди не успевали переделать сознание. Надежды на будущее рассеялись, словно опийный сон. Розовые очки куда-то запропастились. Зревшие десятилетиями нарывы и болячки общества разом вскрылись, и несчастное население заскользило некрепкими ножками в дерме и гное. Выживали те, кто сообразил и успел обернуться на одном каблуке, грянуться оземь, перевернуться серым волком и, не сварившись в кипятке и молоке, влезть в сивкино-буркино ухо и вылезти оттуда живым и невредимым.

Сергей Берсенев, благодаря, должно быть, генетической памяти, встрепенулся одним из первых. Поняв, что энергоносители и редкоземельные металлы ему не светят, он начал накопление капитала, как тысячи ему подобных по всей стране. За что он только не брался! Варил и крутил неподатливую польскую джинсу с пемзой пополам во взятых напрокат стиральных машинах; выращивал грибы в школьных и институтских подвалах и бомбоубежищах; поднимал со дна озер мореный дуб и раскручивал его в драгоценный шпон; торговал… пробковыми полами и играл с ценными бумагами.

В результате нескольких удачных спекуляций на фондовой бирже он получил приличный капиталец и, уехавши в Англию, стал придумывать, чем, собственно, заниматься. И надумал. Как раз в это время в Лондон стали прибывать первые дети Новых Русских. Папаши, всласть настрелявшиеся из «калашей» и повзрывавшие товарищей по бизнесу в подержаных «бэхах» и «мерсах», решили отправить прижитых от натуральных и крашенных блондинок отпрысков в Альбион с тем, чтобы дети научились этикету и худо-бедно считать, читать и писать по-английски. В общем, всё, чтобы, как у людей.

Берсенев, не откладывая дела в долгий ящик, создал консалтинговую кампанию «Oxford Dream Team» и разослал гонцов во все концы с подробными красочными буклетами, в которых добрым, уставшим от бандитского передела собственности папам, гарантировался ненавязчивый первоклассный сервис по перековке их чад из прыщавых, вечно ковыряющих в носу русопятых недорослей в аглицкой выправки юных джентльменов, с прохождением полного курса обучения в лучших университетах Старой Англии. Со всеми, так сказать, вытекающими. И дело пошло.


7
Дело пошло на удивление бойко. Новые Русские, словно бы с ума посходили. Оборачиваясь друг на дружку, пачками засылали наследников в Соединенное Королевство. И это, несмотря на то, что обучение и проживание в Британии весьма и весьма кусалось. Берсенев взвинтил цены на услуги. Алчущие образования в Оксфорде наглые, самоуверенные, облаченные в рваные до невозможности штаны и растянутые линялые майки отроки, состязаясь в скорости и роскоши своих авто, рассекали по английским дорогам на попугайной раскраски «Ferrari», «Lamborghini» и «Maserati». В Лондонских магазинах появились невиданные доселе, инкрустированные рубинами и сапфирами, неприлично дорогие мобильные телефоны. Наследники никелевых королей и нефтяных магнатов разбирали эксклюзивные модели «Vertu» и «Nokia 8800 Sirocco Gold Edition», как горячие пирожки. Недвижимость в центре британской столицы сметалась русскими риэлторами без оглядки на громадную стоимость. На закопченную угольными каминами, чопорную Трафальгарскую площадь в Масленицу завезли снег и устроили «Проводы Русской Зимы». От громкой музыки бронзовый адмирал подпрыгивал на своей колонне, из фонтанов текло белое вино, русские с хохотом катались на карусели, в разбитых на площади шатрах торговали квасом, сбитнем и пирогами. Британские вековые устои закачались, корона потускнела и съехала набекрень. Общество возроптало. Озабоченные нашествием виги и тори на время объединились в Вестминстере, чтобы дать пришельцам достойный отпор. Бифитеры подтянули штаны и покрепче перехватили свои алебарды.

Однако, русские не успокаивались. Они скупали поместья, футбольные клубы и женились на графинях. Бывшие бандиты, а ныне преуспевающие бизнесмены и сенаторы, пересели из черных BMW и Gelendwagen’ов в солидные серые Bentley и желали иметь рожденных ими детишек в твидовой упаковке. Дело Берсенева процветало. Ему везло, как Тимоти Декстеру***. От клиентов не было отбою... Но вдруг Сергею Ивановичу наскучила возня с неотесанными наследниками нефтяных миллионов. Исконно русская болезнь, ностальгия, отравила его мозг и, словно капризная кошка, исцарапала сердце. В один момент он выгодно продал раскрученное дело и вернулся в отряхивающую с колен вековую пыль Россию.


8
Оказавшись на родине в самое верное для того время, Берсенев, скоро сориентировавшись в ситуации, основал в модном бизнес-центре на Петроградской стороне Города имиджмейкерское агентство с весьма точным названием — «ARtBALET». В имени фирмы была точность и стремительность старинного оружия, изящность балетных па, а приставка АРТ говорила о безусловной креативности компании. Сергей Иванович лично провел тщательный кастинг сотрудников. Все кандидаты прошли проверку на полиграфе. И только заместителя ему рекомендовал (а по сути — навязал) старый его приятель по институту, один из учредителей, Матвей Крымов: «Хороший, проверенный кадр. Три языка, опыт работы. Будет тебе правой рукой. Надежен, как автомат Калашникова».

Знать бы тогда, чем дело обернется…


***
Сергей откинулся на подголовник сиденья и, до хруста в суставах, потянулся всем телом. Из динамиков лилась бодрая музыка:

«…Страна встает со славою
На встречу дня…»

Новый день наступил. Люди потихоньку оклемались от ночной духоты и потащились из домашних норок на службу.

В это жаркое, как на Меркурии, лето передвигаться по Городу было непросто. Двигатели кипели, нервы водителей не выдерживали, повсюду слышались раздраженные клаксоны перегревшихся машин. Берсенев предпочитал водить автомобиль сам. Сидеть на заднем диване лимузина он считал недостойным занятием для энергичного человека. Плавно, как в замедленной съемке, он еле-еле тащился по Большому Проспекту ПС. Кондиционер двухместного «Merсedes Compressor» жалобно подвывал, стараясь исправно превращать раскаленный забортный кисель в прохладный морской бриз.

Нищенка с кривым рукописным плакатиком шла навстречу движению и стучалась в стекла автомобилей в тщетной попытке добыть на пропитание. Берсенев выудил из кармана пару бумажек и опустил окно. Убогая внимательно посмотрела ему в глаза:

- Благослови вас Господь, добрый человек.

С этими словами попрошайка достала из лохмотьев небольшой, удлиненный глушителем пистолет. Берсенев почувствовал, как раздвинулись, пропуская свинец, его ребра. Пуля пробила левое легкое, безнадежно испортила обтянутое превосходно выделанной телячьей кожей сиденье и застряла в металлическом супинаторе. Правая нога ослабела и отпустила педаль тормоза. Берсеневский «Compressor» мягко ткнулся в бампер впередистоящего джипа. Хозяин пострадавшей машины включил аварийные огни и, тихо матерясь, полез наружу...

В наше время «стереть» человека легче, чем попытаться найти с ним точки соприкосновения. На следующий день Антон собрал совет директоров и объявил, что всвязи с внезапной гибелью Сергея Ивановича Берсенева, он, Антон Григорьев, согласно уставу, берет на себя обязанности ИО генерального директора. Обо всех изменениях в стратегии фирмы будет издано соответствующее распоряжение.


ЭПИЛОГ

Сережа лежал на спине, раскинув в стороны руки, не в силах пошевелиться. Полупрозрачная фигура склонилась над ним. Ему показалось, что это покойный его отец. Ужасно хотелось пить.

- Папочка! Голубчик! Сделай попугайной воды, пожалуйста! — попросил мальчик, — Горлышко пересохло. Кочегарчики пить просят!



*Театр им.В.Ф.Комиссаржевской
**Пассаж (фр. passage — проход)
***Тимоти Декстер / Timothy Dexter (1747-1806) — невероятно удачливый американский бизнесмен и писатель, автор нашумевшей в 1802 году книги «A PICKLE FOR THE KNOWING ONES; or Plain Truths in a Homespun Dress», напечатанной без единого знака препинания.


Спб, 2010 г.

Вчера умерла моя мама. Или это было еще день тому назад?.. Не так это и важно. Милая моя мамочка. Отмучилась. Печальная история. Следующий на очереди, стало быть, - я.

Я - человек. В нынешние времена - это уже кое-что.