ЧТОБЫ ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЛАСЬ

Моя вера в Бога треснула, пошатнулась и начала стремительно рушиться, когда мне пришлось похоронить сына. Ему было всего десять, он был умница и мамина радость, и у нас с ним было большое будущее. По крайней мере, я так считала. Но, видимо, Бог так не считал. Потому что в аварии, которая случилась средь бела дня, у автобусной остановки, погиб только один человек: мой сын. У машины, как выяснилось, внезапно отказали тормоза, водитель пытался что-то сделать, как-то вырулить, но… Позже его хватил обширный инфаркт, а моего мальчика не спасли. Там, на остановке, еще были люди, но им как-то повезло, а вот нам – нет. Это был явный недогляд Бога, потому что мой ребенок был ни в чем не виноват, и где в этот момент были его ангелы-хранители, в каких облаках витали, почему не оберегли, не спасли – я не знаю.

Скамейка на кладбище стала моим вторым домом. После работы – на час сюда. И выходные – здесь. Здесь, рядом с сынулей, который улыбается с портрета во весь рот и похож на Буратино. Здесь я чувствую себя живой, а дома – мертвой. Я должна быть рядом с сыном, и точка. Отец ребенка, мой муж, моих мыслей не разделяет, походов на кладбище не понимает, и вообще как-то отдалился. Он пытается мне внушить, что жизнь продолжается, а меня это раздражает, ведь для меня она закончилась. Я – на кладбище, я – вместе с сыном, а муж – как хочет. Мы давно уже почти не разговариваем.

- Здравствуйте. У вас водички не найдется? Надо таблетку запить, что-то сердце прихватило.

Я обернулась – рядом стоял старик. Тоже, наверное, к своим пришел.

- Да, пожалуйста.

Я подала ему бутылочку с водой, у меня всегда с собой – я тоже запиваю таблетки.

- Я присяду?

- Пожалуйста…

Он тяжело опустился на скамейку и взглянул на памятник.

- Сын?

- Да.

- Еще не проводили?

- Проводили. Год назад. Вон же, на памятнике дата есть.

- Мало ли что написано. Закопать и проводить – не одно и то же.

Слово «закопать» неприятно царапнуло. Он, похоже, заметил, потому что пояснил:

- Закапывают тело. А провожают душу. Душа возвращается к Богу, наше дело – проводить и отпустить.

Я начала закипать. Последнее время при упоминании Бога у меня начинает подниматься температура.

- Вот давайте только про Бога не будем, ага?

- Почему?

Старик смотрел простодушно и спросил без подковырки. Но меня уже понесло:

- Почему? Вы еще спрашиваете, почему? Потому что его нет! Иначе он не допустил бы этого. А если он есть – еще хуже, тогда вообще нет ему оправдания!

- Вы считаете, Бог должен перед вами оправдываться? – удивленно уставился на меня старик. – Смело. Даже дерзко! Но продолжайте, продолжайте!

- А что продолжать? Ваш Бог… Вот говорят – «всевидящий», «вездесущий», «милосердный». И где он был, когда на моего ребенка неслась машина без тормозов? А водитель после инфаркта – овощ, лежит, только моргать и может. И не накажешь! Хотя, может, это и есть наказание? Но он пожилой дядька, а мой сынуля только жить начинал. Ему, между прочим, всего десять было! И он вообще на тротуаре стоял! А тут тормоза… Вот скажите, это справедливо?

- А где вы вообще в этом мире видели справедливость, моя дорогая? – спросил старик. – Войны… эпидемии… голод… болезни… трагические случайности… Каждую секунду по всему земному шару умирают тысячи людей! Старых, молодых, совсем юных, даже еще не родившихся. С точки зрения родных и близких – несправедливо, потому что отобрали. С точки зрения Бога – необходимо, потому что целесообразно.

- Вот и я говорю – злой он и безжалостный, ваш Бог.

- Как вас зовут, милая?

- Вера. Меня зовут Вера.

- Вера… Какое имя хорошее. Но вы, Вера, еще слишком маленькая, чтобы судить о промысле Божьем. И вера в вас тоже пока ма-а-аленькая такая, детская. Неразвитая еще.

- Что?

- Вера, а как вы себе представляете Бога? Можете рассказать?

- Что вы такие вопросы задаете? Бог – это Иисус Христос, всем известно.

- Нет-нет… Иисус – сын божий, богочеловек. Такой, какими мы все можем стать, если постараться. А вот Бог-Отец – что это?

- Ну… — я замялась. – Наверное, по образу и подобию?

- Вот-вот, это часто говорят. Но это ошибка, Верочка. Не Бог «по образу и подобию» человеческому, а человек – по божьему. Бог – целое, человек – его частичка. Маленькая, но уникальная.

Мне давно следовало встать и уйти, но, как ни странно, я этого не сделала. Чем-то меня этот старик зацепил. А может, просто давно ни с кем не общалась?

- Так Бог-Отец, Создатель – это все-таки человек? – продолжал допытываться мой собеседник. – Или как?

- Наверное, все-таки нет, — подумав, решила я. – Я так думаю, это все сущее. Огромное. Непостижимое. Вся Вселенная и даже больше. Такой огромный организм! Потому что раз он создал все, значит, должен быть больше, чем создание.

- О! – поднял палец старик. – Сие правда великая есть. Создатель больше, чем создание. Огромный и непостижимый. Как же можно мерить его человеческими мерками? Он создал Вселенную, он до сих пор ее преобразует и улучшает. Наверное, с его точки зрения «справедливость» выглядит совсем по-другому. Если вообще существует! Потому что в строительстве чего бы то ни было главное не справедливость, а целесообразность. Иногда в процессе созидания ведь приходится чем-то и поступиться, да?

- Поступиться? Вы имеете в виду – моим сыном? Ну, знаете ли… — я задохнулась от негодования.

- Верочка… простите меня! Я вовсе не вашего сына имел в виду, — виновато тронул меня за рукав старик. – Я уже старый, масштабы другие. С возрастом начинаешь видеть мир не в деталях, а в общем. Ведь что мы для Создателя и для Вселенной? Песчинки! Даже мельче, чем песчинки.

- Да, бабочки-однодневки, — горько отозвалась я. – Нас много, нас не жалко.

- Не жалко, говорите… Верочка, простите, а вы брови выщипываете? – вдруг спросил старик.

- Что???

- Вы придаете форму бровям? Вижу, что да.

- Ну, допустим. А вам что за дело?

- Вот смотрите. Брови – это ваша часть. Это сравнительно постоянная часть, мало подвергающаяся изменениям. Брови состоят из множества волосков, которые расположены в определенном порядке, привыкли друг к другу, служат верой и правдой и прекрасно себя чувствуют. Отдельные волоски старятся и выпадают, а на их месте нарастают новые, молодые, но в целом брови неизменны. Это – заведенный порядок вещей. Вы следите за ходом моей мысли?

- Да, я слежу. Но я не понимаю…

- Сейчас поймете. Однажды вы смотрите в зеркало и решаете: надо бы придать бровям другую форму, проредить их. Это – акт волеизъявления. Берете пинцет и начинаете выщипывать. Два волоска, пять, десять… Они молодые и здоровые, они вовсе не собирались покидать место обитания, но их же не спрашивают. Им больно, они не готовы, они сопротивляются. Но безжалостный пинцет вырывает их с корнем, и они отправляются в небытие. Вам их не жалко?

- Но это же всего лишь брови… — растерянно сказала я.

- Возможно, мы для Создателя тоже своего рода брови, — философски заметил старик. – И нам, и нашему пинцету, не слышно, как оставшиеся волоски кричат и стонут: «О, нет!». Или «Мы его теряем, сделайте же что-нибудь!». Или «Он был так молод, это несправедливо!». Но мы не слышим, и потом – у нас есть план. Брови должны принять другую форму, и они ее принимают. Потом привыкают и существуют дальше, потому что жизнь продолжается. Вы корректируете брови по своей воле, а им остается только принять. Обижаться на пинцет? Но это всего лишь инструмент. Обижаться на вас? Безнадежно и бессмысленно. Ведь все, в конце концов, «по воле божьей». Понимаете, о чем я?

Я подавленно молчала. Аналогия с бровями меня как-то сбила с толку. Неужели мы для Бога – всего лишь какие-то брови? Хотя, наверное, даже мельче, чем брови. А он тем временем продолжал:

- Любой организм постоянно обновляется, в нем ежесекундно умирают миллионы клеток, и тут же рождаются новые. Я думаю, во Вселенной происходят аналогичные процессы. Ведь если «по образу и подобию», то законы одни и те же.

- И что тогда нам остается? – напряженно спросила я.

- Да много чего остается! Жить и трудиться во благо организма, — ответил он. – Плодиться и размножаться. Совершенствовать себя. Заботиться о близких, уважать дальних. А если что-то не в нашей власти – смириться. Не брови управляют нами, а мы бровями. Мы – целое, они – часть. Так и нам не дано руководить Богом. У него ведь тоже есть свой план, которого нам знать, увы или к счастью, не дано…

- Обидно. Так обидно… — прошептала я.

- Какой смысл обижаться на «огромное и непостижимое»? – усмехнулся он. – Логичнее расслабиться и довериться. Страдания ведь когда возникают? Когда мы не доверяем Создателю, считаем, что нас не любят, что с нами поступили несправедливо, и мы сами себя загоняем в ловушку, где страшно и беспросветно. Но если мы верим… Тогда есть свет, есть надежда, есть будущее, и можно жить. Я в этом убежден, Верочка.

- Мне до сих пор кажется, что я умерла вместе с ним, — посмотрела я на памятник.

- Но вы живы, божественный «пинцет» вас миновал, — сказал старик. – Поверьте, если вы живете, значит, вы еще нужны здесь. А ваш мальчик – он нужен там. Проводите его с Богом – и живите!

- Дети не должны уходить раньше родителей, — упрямо сказала я. – Вам просто меня не понять.

- Мне? Нет, я понимаю. Я проводил всех своих, всех. Супругу, сыновей, внучку. Справедливо, несправедливо – кто я такой, чтобы судить об этом? Так случилось.

- Ох, простите… Соболезную. Вам, наверное, очень одиноко?

- Они все здесь лежат. Но мне не одиноко, нет. Я прихожу сюда, на кладбище, и разговариваю.

- С ними?

- Нет, совсем нет. Им это уже не нужно, с ними Бог разговаривает. Я прихожу к живым. Посидеть рядом, поговорить, объяснить, утешить… Это то, что я могу и что мне по силам.

- А почему вы это делаете?

- Кто-то же должен. Чтобы жизнь продолжалась!

Да, он был прав: мне очень трудно было принять случившееся и отпустить сына, потому что я была уверена, что лучше знаю, как справедливо и как нужно. Но обижаться на Бога – смешно. Это все равно что брови, которые обижаются на свою хозяйку.

- Идите жить, Верочка. Любите мужа, рожайте еще детей, радуйтесь каждому дню и каждому событию. А вашему мальчику – светлая память.

- А он на меня не обидится? – спросила я, глядя на портрет сына.

- Он за вас порадуется, — твердо ответил старик. – Он ведь перестал быть Частью и присоединился к Целому. Значит, он теперь тоже – Бог. Вы в него верите?

Я верила, теперь – верила. Если мой сын тоже стал Богом, тогда конечно. Благодаря этому странному старику моя маленькая вера подросла и окрепла. А если не верить – можно с ума сойти, отравить всю жизнь в радиусе досягаемости, смять себя, разрушить все окружающее пространство и все равно ничего не добиться. «Господи, на все воля твоя…», — слова молитвы затрепетали, наполнились смыслом, я их наконец-то не просто поняла, а прочувствовала. Но была еще и моя воля, распространяющаяся только на мой маленький мир. «По образу и подобию» — это тоже теперь виделось по-другому. Если я сижу в оцепенении на кладбище и умерщвляю себя, это, скорее всего, отражается и где-то в большом мире. Я бросила последний взгляд на сына и волевым усилием подняла себя со скамейки.

- Спасибо, — сказала я. – Спасибо вам. Не скажу, что я совсем успокоилась, но я поняла и буду стараться. Теперь я пойду. Надо, чтобы жизнь продолжалась…

- С Богом, — напутствовал меня старик.

- А вы?

- А я, пожалуй, пока останусь. Вдруг кто-то еще сейчас убивается от горя, потерял веру и блуждает впотьмах?

- И вы подадите ему руку помощи и выведете на свет, — сказала я. – Чтобы жизнь продолжалась…

Автор: Эльфик
а

Надежда была потомственным врачом. Хорошим врачом, вдумчивым и внимательным. Работала она на самой передовой отечественной медицины – в онкологическом отделении. Больные ее любили, и когда она входила в палату, в глазах больных разом вспыхивали огоньки. Наверное, она просто отражалась в их глазах, и там вспыхивали огоньки надежды.

А сегодня Надежда, придя домой, стояла у окна и плакала. Мальчик из ее палаты умирал, ей это было совершенно ясно, и ничего с этим нельзя было поделать. Мальчику было всего 20 лет, он был умница и талантливый скрипач, и впереди у него предполагалась чудесная жизнь, если бы рак. Проклятый рак!

И сегодня, когда Надежда шла с утренним обходом, она уже хотела сказать мальчику привычные слова ободрения, что все, мол, будет хорошо, и дело идет на поправку, но… Он пристально посмотрел ей в глаза и так улыбнулся, что слова комом застряли у нее в горле. Он знал… Он уже был немножко «там», хотя все еще «здесь». Вернее, больше «там», чем «здесь». И он знал, что она знает, только зачем-то обманывает…

И вот теперь она стояла и плакала. Она не могла больше врать! Ни себе, ни своим больным. Она, проработавшая в этой области много лет, прочитавшая кучу специальной литературы, получившая опыт и навыки, так, по сути, и не узнала ничего о раке. Почему одни выздоравливают а другие умирают? Почему бывает так, что тяжелый пациент, которому, казалось, уже не выбраться, уходит домой на своих ногах, а молодой и здоровый, с начальной стадией, вдруг раз – и умирает?! Почему??? Какой же она врач, если не может ответить на такой простой вопрос?              

Утро началось как всегда: Вадик долго не хотел просыпаться, потом капризничал, ковырялся в тарелке с кашей, задумчиво замирал, натягивая колготки. Муж поминутно вопрошал: «а какой галстук лучше к этой рубашке?», «а почему сыра не порезала?», «а куда ты положила мою папку?». В общем, все как всегда. Я пыхтела, злилась, отвечала, подгоняла и посматривала на часы, потому как стрелки неумолимо приближались к критической отметке.

            По дороге в детский сад  Вадик донимал бесконечными «почему?», а я отвечала, хотя мои мысли уже переключились на работу, и Вадькины вопросы очень отвлекали меня от насущных проблем.

- Мам, а вампиры где живут? – задал он очередной вопрос.

- В сказках, — ответила я, в который раз дивясь, как это Вадьке удается выдумывать вопросы, ставящие меня в тупик.

- А в сказки откуда приходят?

- Из кино, — сказала я.

- А в кино?

-  Из головы! – нервно сказала я. – Их дяденьки сценаристы придумывают.

- А откуда они их видели? – не отставал Вадька, который уже сам казался мне маленьким вампиренышем.

- Да ниоткуда! Взяли и придумали! – рассердилась я.

- Так не бывает, — подумав, решил мой умный Вадик. – Если в голове есть, значит, где-то видели.

- Вспомнила. В Трансильвании они живут! – осенило меня. – Это очень далеко от нас. В горах. А в России вампиров нет, так что живи спокойно.

- Да? – с сомнением спросил Вадька. Видно было, что у него имеется свое мнение, но высказать его он не успел, потому что я передала его с рук на руки воспитательнице (пусть теперь ее вампирит!) и помчалась на работу.        

Чтобы получились отличные фотографии, тебе совсем не обязательно быть профессиональной моделью. Для хорошей фотосессии необходимы лишь две вещи: умелый фотограф и твои минимальные знания о том, как правильно и выигрышно фотографироваться.
 Следуя этим нехитрым рекомендациям, ты всегда будешь смотреться великолепно на любых снимках! Потренируйся дома перед зеркалом, адаптируя каждую позу, чтобы потом чувствовать себя уверенно перед камерой.

Лучшие позы для фотосессии

Сядь на диван, расслабься, обопрись на спинку. Непринужденная поза для съемки в помещении.

 

Вообще, правильнее было бы называть этот праздник Святвечер, поскольку традиционные блюда на рождественский стол готовятся именно для вечера 6 января. Самые красивые и таинственные традиции, обряды и приметы связаны именно со Святвечером и Рождественской ночью, то есть с 6-го на 7-е января. А на столе должно быть именно 12 блюд на Рождество – по числу Божьих Апостолов.

Главная традиция этого вечера - ожидание словно чуда, первой звезды на ночном небе. Особо радостно эту традицию воспринимают маленькие дети, поминутно бегая гурьбой вместе с другими детками смотреть на вечернее небо, а какой восторг, когда в удивительной вечерней январской синеве появляется первая, Рождественская звезда!.. В детстве она всегда кажется такой большой и лучистой, что какие бы научные точки зрения о январских звездах и планетах не приводили астрономы, все точно знают: это именно она, звезда Рождества.

Жила-была в одном лесу Бледная Поганка. Она все время держалась в тени, потому что очень стеснялась своего внешнего вида. Ее удручали и слишком тонкая, искривленная ножка, и унылая плоская шляпка, а уж чешуйки, которые ее покрывали, были и вовсе отвратительными. По крайней мере, она так думала. Вот она и старалась спрятаться в густой траве, чтобы как можно меньше попадаться на глаза окружающим. А если к ней обращались, она нахлобучивала шляпку поглубже и едва слышно лепетала что-то в ответ, разглядывая хвою и листья на земле – такая вот стеснительная она была.

Она иногда завидовала другим грибам – семейству крепеньких Боровиков, хохотушкам Сыроежкам, ярким кокетливым сестричкам Лисичкам, блестящим Маслятам… Вот у них была жизнь, а у нее? Так, жалкое существование в тени большой березы. А для надежности еще и лопухом прикрывалась – чтобы уж совсем не высовываться.

Она даже не пыталась подружиться с красивыми грибами, куда ей! У Поганки была только одна подружка-Гнилушка, которая ее понимала, потому что сама была такая же – вся насквозь трухлявая и больная.

Красавчик Мухомор, местный острослов и мачо, время от времени обращал стрелы своего сарказма на Поганочку и язвительно комментировал ее образ жизни:

- Ха! Думаешь, спряталась? Да ничего подобного! Мне сверху видно все, ты так и знай! Все чахнешь и бледнеешь? Ну давай-давай! От тебя даже лопух вянет!