Сновидения
как диагностический
инструментарий
Первоначальные сновидения в анализе
На этапе предварительной работы с будущим анализандом его сны могут дать информацию как для диагноза, так и для прогноза. Хотя толкование сновидений никак не может заменить обстоятельное клиническое интервью и обследование умственного статуса, сны могут оказать существенную помощь в том случае, когда они объединены соответствующим образом с другим клиническим материалом.
Соответствующий опрос по поводу недавних или значимых снов вполне уместен в первом интервью; здесь важны любые вопросы, позволяющие пронаблюдать за интеллектуальной деятельностью пациента: поток мысли, способность к абстрагированию, ориентация во времени, месте и ситуации; оперативная и долговременная память; суждения в реальной и гипотетической ситуации; уровень, согласованнность и тип аффективной реакции-ответа (response); и такой факультативный, но интересный аспект умственной деятельности, как понимание пословиц. Новые пациенты зачастую оказываются польщенными, когда их спрашивают о снах, так как в расхожем мнении толкование сновидений считается естественной частью психоаналитической практики {психоанализа вообще, а не просто фрейдовского психоанализа). В повседневной жизни обычно публика весьма живо интересуется значением снов, и порой не всякий глубинный психолог способен удовлетворить этот интерес.
Недавние сны, в особенности приснившиеся после первого интервью, могут выявить некоторые стороны текущей бессознательней деятельности пациента. Сновидения, появившиеся на начальном этапе анализа, иногда указывают на долгосрочный исход представляемой проблемы. Человек с застарелой привычкой носить одежду лиц
противоположного пола (cross-dressing), например, в начале анализа видел сон, в котором он был одет в женскую одежду, шел через стоянку автомобилей, направляясь в отель, когда вдруг одежда соскользнула с него, от чего он, впрочем, даже и не встревожился.
Это послужило предзнаменованием успешного лечения трансвестизма (не содержавшего элементов гомосексуализма) в пределах сравнительно короткого периода терапии (разумеется, в процессе лечения наблюдались свои трудности и кризисные периоды).
Другому мужчине с проблемами половой идентификации с самого начала анализа приснились два сна, указавшие на фактическое решение его беспокойства. Он вел себя и гомосексуальным и бисексуальным образом, но предпочитал быть только гетеросексуальным. Его гомосексуальное поведение, равно как и его беспокойство, и низкая самооценка, казались тесно связанными с эдиповыми проблемами; выражаясь психодинамическим языком, он искал мужской связи, чтобы компенсировать то, что, как он чувствовал, было эмоциональным отсутствием отца. Его сны показали, что бессознательное было готово усвоить проблему с помощью успешного умозаключения.
СОН 1:
Я нахожусь в притоне (sex den) или пещере — каком-то логове, неряшливом и неприятном. Я допиваю чье-то питье на ритуальный манер. Сцена меняется, и я оказываюсь на высоком дереве с множеством ветвей. Я не могу слезть с него. Вокруг меня присутствуют другие люди, играет радио. В конце концов я понимаю, что никто мне не поможет, и я должен спрыгнуть сам. Все же я зову на помощь, приходят двое мужчин и приставляют толстую доску к тому месту на дереве, где я вишу.
СОН 2 (спустя две ночи):
Я с каким-то мужчиной в здании в Гонолулу. Мы проходим в цокольный этаж к восточным баням и шлепаемся плашмя в разные бассейны. Затем там мы усаживаемся в кресла с ремнями наподобие тех, что в самолете или в Дисней-парке. Мой спутник знает, как пользоваться ремнями, а я не прочел инструкцию. Тем не менее к концу нашей поездки с ремнями я справился. По ходу движения кресла то погружались в воду, то выныривали из нее.
В обоих этих снах можно увидеть мотив либо безопасного спуска на землю (сон 1), либо получения безопасности к концу поездки (сон 2) без какого-либо серьезного инцидента, хотя и с некоторым напряжением и беспокойством. В первом сновидении помощь материализуется только тогда, когда эго сновидения принимает ответственность и решает спрыгнуть вниз, поскольку это кажется необходимым. Во втором сновидец не так всеведущ, как его спутник, но тем не менее заканчивает поездку без приключений. Результат в обоих сновидениях представляется «хорошим» в смысле консолидации его мужской идентичности. Буквально через несколько недель у пациента начался любовный роман с женщиной, и его гомосексуальные контакты и мысли пошли на убыль; одновременно с этим он стал чувствовать себя способным выразить более независимую позицию по отношению к своим родителям.
Оба сновидения приведены здесь исключительно по причине их прогностического значения, хотя очевидно, что существует и много других полезных ракурсов их рассмотрения. Оказаться «на дереве», например, означает в разговоре попасть в трудную ситуацию и содержит в себе отголоски шаманистских ритуалов инициации, описывавшихся как помещение на дерево, а на архетипичес-ком уровне, указывающих на тему мирового дерева или axis mundi — часто повторяющийся символ процесса центрирования в индивидуальной психике.
Связанные образы в серии сновидений
Прогресс в разрушении невротического паттерна часто может сопровождаться соответствующими сновидениями, растягиваясь далеко за пределы собственно лечебного периода и продолжаясь месяцы, а иногда и годы. Женщина с отмеченными нарушениями в ранней семейной жизни продемонстрировала такие изменения. Будучи ребенком, она являлась принципиальным источником эмоциональной поддержки отцу-алкоголику. Если она не пыталась позаботиться о нем, то чувствовала вину. Ее мать была благовоспитанной, образованной женщиной, поддерживавшей высокие стандарты знания для девочки, но не давшей ей
сколь-нибудь достаточной эмоциональной поддержки. Когда она обратилась к психотерапевту за помощью по поводу своих проблем в браке, то, в конце концов, решилась на развод, а впоследствии оказалась в сексуальной связи со своим бывшим психотерапевтом, за которого затем вышла замуж. И все это лишь для того, чтобы пережить повторение сексуальной невосприимчивости, которую она чувствовала в первом браке. Попытки полового контакта часто приводили ее в бешенство. Позже она предприняла аналитическую терапию (по Юнгу). И в групповой психотерапии, и в индивидуальном анализе она проявляла готовность помочь и интеллектуальную проницательность, хотя стойкие психосоматические проблемы (всегда связанные с эмоциональными факторами) вынуждали ее к частым госпитализациям.
Очень показательный инцидент произошел на одном из первых занятий в групповой психотерапии: она, как обычно, демонстрировала свою готовность помочь и проницательность относительно себя (схожую с ее связью с отцом), но когда мужчина, член группы, отказался от ее помощи, она взорвалась внезапным гневом, впервые показав свой подспудный гнев (связанный с ее депрессией). Примерно в это же время ей приснилось:
Собака-сука с двумя подрастающими щенками, повисшими на ее сосках, тащится по улице. Один из щенков оторвался от матери и попал под автомобиль. Щенок взорвался наподобие бомбы.
Этот поразительный образ взрывающегося щенка стал символом проблемы ее зависимости и связанного с ней бессознательного гнева. Многие ситуации в бодрствующей жизни могут быть связаны с ее бессознательной идентификацией либо с самим лицом, истощившим свою заботу о других (жертвующая собой мать), либо со вспышкой гнева, накопившегося в результате ее собственной зависимости (взрывающийся щенок) — поскольку в любом случае потребности зависимости никогда полностью не удовлетворимы и потому они не позволяли ей достичь собственной взрослой зрелости и независимости.
После второго развода она продолжала свой анализ, но некоторое время избегала любых личных контактов с мужчинами. Как раз в этот период ей снился сон:
Я нахожусь в египетском помещении, напоминающем одно из тех, которые есть в пирамидах. На возвышении — алтаре или погребальном постаменте — находится египетская принцесса-роженица, она собирается рожать. В основании возвышения меня насилует некто [фигура отца], который удерживает меня, тогда как я порываюсь вырваться. Я надеюсь, что женщина родит и тогда придет ее муж, он увидит совершающееся насилие и спасет меня.
Из этого сна становилось ясно, что отцовский комплекс в ее психологии был гораздо более активным, нежели конфликтная взаимосвязь с матерью. Сон также показывал возможность новой жизни (предстоящее рождение), предлагая изменение, инициируемое не эго, а тем, что потенциально могло привести к спасению сновидца от бессознательного паттерна, символизируемого во сне инцестом с отцом.
Знаменательно, что вскоре после этого сна женщина вступила в сексуальную связь с мужчиной, чья жена участвовала в сновидении в роли египетской принцессы,— несомненная проекция внутреннего спасителя сновидицы на реального мужчину. После краткого периода счастья, их отношения закончились, и она погрузилась в глубокую депрессию, которая — как она знала — была не совсем связана с внешней «ситуацией треугольника». Через какое-то время ей приснилось:
Я преподношу своей матери подарок, и мать реагирует также, как она всегда это делала в реальности — все, что бы я ни преподносила ей, она не любила. Я никогда не могла сделать ей приятное. И тут я поняла, почему ей не было приятно — она была мертвой! Рядом присутствовал доктор из одной мыльной оперы; я видела всю ситуацию такой, какой она была в моем первом замужестве, когда мои дети были маленькие. А доктор был хороший и заботливый.
Хотя, казалось, этот сон указывает на новый уровень осознанности, связанный со «смертью» материнского комплекса, в клинической депрессии этой женщины мало что изменилось. Она боролась с мыслью переехать в другой город подальше от этого мужчины, который все еще терзал ее мысли. В это время ей
приснилось то, что указывало на поворотный пункт в ее неврозе. Накануне она пребывала в жесточайшей депрессии, страдая также и от своих психосоматических проблем. На следующее утро, как она описывает, ее состояние было «гипоманиакальным» *, и одновременно она чувствовала себя счастливой и (что самое важное) не ощущала никакого психосоматического дискомфорта, обычно ее мучившего. Вот этот сон:
Я в комнате со своей матерью [которая в предыдущем сне была мертвой, и была умершей в действительности]. Я умоляю какого-то мужчину совокупиться со мной. Он не слишком этого желает, но соглашается, потому что, как он говорит: «Это в последний раз». Сцена меняется, и я вижу лужу крови с чем-то, что находится в ней: то ли мертвым ребенком, то ли мертвой собакой. Зрелище ужасное, но отчасти все правильно, поскольку все это умерло в любом случае.
Ее просьба к мужчине о совокуплении указывает на предыдущее нераспознанное желание, которое было пережито только в виде изнасилования. Ее ассоциация с «ребенком или собакой» относима к предшествующему сну о взорвавшемся щенке. Ощущение, что отцовский комплекс, лежащий в основе ее невротических проблем, исчез, отразилось в словах мужчины во сне: «Это в последний раз». Резкое исчезновение докучавших ей психосоматических симптомов подкрепляет толкование сна, указывая на реальное изменение в паттерне комплексов, паттерне объект-отношения, по всей видимости, являющемся схемой двух ее основных невротических идентификаций: либо попечителя, либо (как здесь) того, кто чувствует зависимость от других. Присутствие матери предполагает участие и материнского комплекса, но эта проблема активным фокусом сновидения не является, так как она не в фокусе и в сновидении о египетской принцессе. Есть ощущение, что смерть «ребенка или собаки» связана с «последним разом», как если бы это была собака, ассоциируемая с взорвавшимся щенком, который представляет проблему ее зависимости.
* Гипоманиакальное состояние (нерезко выраженное) характеризуется повышением настроения, умеренным ускорением течения ассоциативных процессов, стремлением к деятельности. — Прим. В. 3.
Неопределенность того, относится ли совершающееся к ребенку (который может обозначать смерть реальных человеческих возможностей) или к собаке (предполагающее жертву животного инстинкта, который позже мог бы появиться вновь в человеческой форме), разрешилась, по всей вероятности, сном, который приснился ей в следующую ночь:
Два предмета снились мне всю ночь таким образом, будто они то входили, то выходили из моего поля зрения. Один был мертвым раздавленным тараканом с множеством ног вокруг своего плоского тела. [Похожий рисунок она видела у одного ребенка, изображавшего солнечный круг с множеством лучей вокруг]. Другой, рядом с тараканом, был мертвой мышью, аккуратно завернутой в маленькое одеяло. У мыши были большие голубые проникновенные глаза, почти как у человека.
Ассоциация с тараканом принадлежит к одной из самых отвратительных вещей в мире: «огромному хоустонскому таракану». Женщина заметила, что рисунок содержал «избыток ног». Форма таракана напомнила ей историю о «сказочной собаке», очень популярную в бытность ее подростком (когда было много тесного общения с отцом). Она помнила книжку с картинкой собаки на своей кровати, где собачья «шерсть» торчала радиально наподобие тараканьих ног. Эти и другие образные ассоциации сна дают основание считать, что в предшествующем сне скорее была мертвая собака, а не ребенок. Основания к этому такие: если ее психическое связано с теми же самыми констеллированными комплексами в обоих снах, то показанное мертвым в одном сне, может быть показано мертвым и в другом, хотя само изменение в образной структуре выражает нюансы комплекса, представленного различными образами; поскольку «мертвые вещи» во втором сне явно не относятся к человеческому (хотя мышь имеет глаза, напоминающие человеческие), то вероятно предположение, что предшествующий сон изобразил скорее смерть собаки, а не смерть человеческого потенциала, символизируемого мертвым ребенком.
Эта серия снов иллюстрирует ряд важных моментов в клиническом толковании сновидений. Первый, последовательность
связанных образов сновидения, позволяет ощутить прогностическое улучшение, равно как и дать понимание образов, которые в противном случае могли бы остаться двусмысленными или не ясными вообще. Второй, образы в серии сновидений, похожи, но не идентичны, — «собака», «ребенок или собака», раздавленный «таракан» и «мертвая мышь» — показывая, что различные образы могут репрезентировать один и тот же комплекс, лежащий в их основе. (Фактически, мертвая мышь с человекоподобными глазами может также ассоциироваться с более ранним сном, в котором эго сновидения приготовило «большую рыбу с человеческими глазами»; здесь налицо евхаристические коннотации, предполагающие самопожертвование при осуществлении помощи другим).
Третий, изменение в природе или характер сновидений, совпадает с увеличением активности со стороны эго сновидения. Кажется очевидным, что, хотя и не оставаясь неизменным (каковым не является и любое «правило» в толковании сновидений), это разрешение констеллированных структур сновидения часто сопровождает действие эго сновидения, даже если само «действие» во сне является простым изменением в установке, не говоря уже о физической деятельности. Четвертый — серия снов иллюстрирует, каким образом эго сновидения становится прогрессивно более вовлеченным в структуру невротического комплекса, изображенного в сновидениях: в сне со взрывающимся щенком эго сновидения — просто пассивный наблюдатель; во сне с египетской принцессой эго сновидения стремится действовать, но не может; в сновидении с просьбой к мужчине о совокуплении, эго сновидения, наконец, становится активным. Может ли это быть той активностью, которая «вынуждает» мужчину заявить, что «это в последний раз» и «приводит» к смерти таракана и мыши? (Здесь попросту встает вопрос о причине и следствии в сновидениях, поскольку определенных ответов на этот счет пока нет). Обширная серия снов этой женщины (из которой представленные здесь выбраны чисто интуитивно) наилучшим образом смотрится как репрезентация устойчивой структуры комплексов сексуализированной формы господства — подчинения. Эго сновидения (и бодрствующее эго) в зависимости от момента идентифицируется то с одним, то с другим полюсом паттерна. По мере того, как эта серия двигалась
в направлении основного клинического улучшения, она закончилась не на каком-то витке колебаний между полюсами данного паттерна, а «смертью» самого паттерна, что, психологически, указывало на депотенциацию комплекса, лежащего в его основе.
