-Метки

"большая книга" "евстигней" "евстигней" "красный рок" "лавка нищих" "отреченные гимны" "пламенеющий воздух" "романчик" "черногор" "чеховский дар" "юрод" "ясная поляна" александр киров алла большакова анатолий гаврилов анатолий марущак андрей турков асар эппель афанасий мамедов бакинский славянский университет большая книга борис евсеев борис евсеев "евстигней" борис евсеев "красный рок" борис евсеев "красный рок" эксмо бунинская премия бунинская премия 2011 владимир маканин владимир фокин владислав отрошенко евстигней фомин елена мордовина ижлт издательство "время" лев аннинский леонид бежин мария веденяпина нг-exlibris николай александров николай федянин олег зоберн писатель премия "большая книга" премия правительства рф премия правительства рф 2012 российское литературное собрание русский пен-центр телеканал "скифия" херсон юрий архипов

 -Поиск по дневнику

Поиск сообщений в Вар-Григ

 -Подписка по e-mail

 

Борис Евсеев. "Личины и лик государства". Перечитывая "Путь жизни" Льва Толстого

Среда, 05 Июня 2013 г. 19:57 + в цитатник

Прошло ровно сто лет со дня выхода в свет знаменитой книги Толстого «Путь жизни». Она вышла в 1911 году, уже после смерти Льва Николаевича, была по цензурным соображениям изрезана, но до сих пор притягивает к себе многих и многих.
В книге «Путь жизни» - не всё одинаково ценно. Однако есть страницы толстовских размышлений и подобранных им цитат, мимо которых пройти просто невозможно. В наши дни, когда поутихли конфессиональные страсти, это, конечно же, страницы о государстве.

Как быть?
Для того, чтобы пусть хотя бы мысленно, отказаться от идеи государства, человек должен измениться до неузнаваемости. И в первую очередь, изменения эти должны быть внутренние.
Еще у Платона читаем: «Государство возникает когда каждый из нас не может удовлетворить сам себя, но во многом еще нуждается».
А вот у Льва Николаевича: «Суеверие государства состоит в вере в то, что необходимо и благотворно, чтобы меньшинство праздных людей властвовало над большинством... народа».
В начале процесса государственного устроительства – нужда, необходимость. Ближе к концу процесса, то есть, во времена Толстого, – противостояние меньшинства и большинства.
Уходили столетия, рассеивались миражи и на первый план выступал трагизм труднопримиримой оппозиции: мыслящий человек – инерционное государство. А кроме того, выступало нежелание мыслящего человека жить в государствах определённого типа.
Из помощника и оберегателя государство давно превратилось в надсмотрщика и поработителя. Возможные возражения о том, что со времен Платона, да и со времен Толстого много воды утекло, что государства изменились в лучшую сторону, появились среди них такие, которые не порабощают человека, а раскрепощают его, день и ночь пекутся о благе своих (а, часто, и чужих) подданных — при ближайшем рассмотрении рассыпаются в прах.
Да, изменения произошли большие. И как раз ХХ-й век тому яркое подтверждение. Потому что именно в этом веке были явлены как небывалые формы насилия государства над человеком, так и весьма редкие и не всегда удачные попытки гармонизовать отношения человека и государства.
По истечении же ХХ века, вера в то, что государство сможет разрешить или совсем устранить человеческие трудности, то есть, решить за самого человека то, что он не может решить уже несколько тысяч лет – колеблется всё сильней. Именно век ХХ-й, его тяжко кровавая и только в некоторые периоды ослабляющая свою бульдожью хватку история – подтолкнула целые группы людей к освоению новых коммуникативных технологий, уводящих в игровой, полуреальный мир.
Как следствие этого, информационные технологии (и не только они) выводят человека из-под гос. контроля и потихоньку навевают ему - сперва представляющуюся ужасной и неприемлемой - мысль, о завершении «эпохи царств», т. е. о завершении существования государств в привычном их понимании.
Всё сказанное вновь и вновь заставляет нас обращаться к философской прозе и прозо-философским сочинениям Льва Николаевича Толстого.

«Путь жизни»
Афоризмы и максимы мудрецов, философов, религиозных деятелей и самого Льва Николаевича, расположены в итоговой книге Толстого-мыслителя, в порядке нарастания, убывания, а затем нового нарастания силы и важности затрагиваемых вопросов:
о вере, о душе, о Боге, о любви;
о гордости, о неравенстве, о суеверии государства;
о ложной вере и ложной науке;
о самоотречении, о смирении, о правдивости, о зле;
о смерти и посмертном существовании;
и, наконец, о благе жизни.
Такое построение уже само по себе является композиционной поэмой (или поэмой романа, как замечал в записных книжках Ф.М. Достоевский). Эта композиция - как полностью подготовленный для проживания дом из 30 комнат – заполняется не просто диалогами с прочитанным, попутными мыслями и комментариями, но вмещает в себя «спровоцированные» Толстым наши новые (и очень неожиданные) мыслеобразы и мыслеформы. И уже не Лев Николаевич, а мы сами населяем «Путь жизни» людьми, их историями, их речевыми жестами, а затем начинаем ощущать и другое: малозаметные, но постоянные наплывы и выходы на авансцену такого Дома «одной души на всех».
Всё перечисленное относится уже к жизни художественного текста. Иногда тайной, иногда явной, иногда пыльно-архивной, а иногда и самой что ни на есть природной, биологической жизни. Напоминать об этом приходится потому, что связь философии Толстого с его художественной прозой часто не хотели замечать, резко отделяя философию и вероискания Толстого от его прозы. А ведь их связь несомненна, нерасторжима!
Продолжилась такая связь философичности и художественности и в «Пути жизни».
Здесь необходимо вспомнить слова Семёна Франка из его работы «Сущность и ведущие мотивы русской философии»:
«В России наиболее глубокие и значительные мысли и идеи были высказаны не в систематических научных работах, а в литературной форме».
То есть литература (и - тесней - литературная форма) единственный надёжный источник мудрости в России? Пожалуй, так.
Но вернёмся к Толстому. Книга «Путь жизни» – тёплая, человечная и в лучшем смысле слова – именно литературная работа. И хотя написана книга 100 лет назад, актуальность и художественно-публицистическая привлекательность её, нисколько не утрачены.
«Путь жизни» – не просто мост между художественной прозой и литературно-философскими произведениями. Возможно, эта книга, и есть та искомая форма соединения глубочайшей правды «творческого поведения» и красоты-полезности слова. Ведь лишь сливаясь воедино, эти две функции защиты человеческого вида (инстинкт творчества и его реализации в творческом поведении, порождающем тексты, плюс соединение в прозе красоты и полезности слова) смогут уберечь наше общество, находящееся в состоянии полураспада, от дальнейшего разложения!
Снова сошлюсь на С.Л.Франка: «Конкретный интуитивизм русской философии… опирается на совершенно особенное понимание истины, которое пронизывает всю русскую мысль. У русских, кроме слова «истина», которому соответствует немецкое «Wahrheit», имеется ещё другое понятие, ставшее главной и единственной темой их раздумий и духовных поисков. Это понятие выражается непереводимым словом «правда».
Далее Франк пишет: «Русский мыслитель, от простого богомольца до Достоевского,Толстого и Владимира Соловьёва, всегда ищет «правду»; он хочет не только понять мир и жизнь, а стремится постичь главный религиозно-нравственный принцип мироздания, чтобы преобразить мир, очиститься и спастись».
Очиститься и спастись – здесь всё понятно. А вот преобразить мир…
В России, в последние триста лет «преобразить мир» чаще всего означало - преобразить и переустроить государство. И лишь в редчайших случаях – отказаться и от самого переустройства, и от излишних государственных скреп. Но…
«Нас время немногому учит»...
Произошли катастрофические события, обозначились новые мировые и российские коллизии, появились новые данные о жизни и смерти. Всё изменилось, а мысли о государстве остались теми же: ходульными, казёнными.
Кажется, есть смысл, сжато рассмотреть некоторые стороны послетолстовского существования России, и хотя бы фрагментарно соотнести это существование с так называемым «панморализмом», то есть, с системой философской и литературной мысли Толстого.
Но сперва о видах современного государства.

Десять видов современных государств
В книге «Путь жизни» Толстой приводит слова Канта: «Счастье государств растёт вместе с несчастьями людей».
Государственные деятели всех стран обходят и это, и ему подобные высказывания, десятой дорогой. Над существованием государства в человеке и государства вокруг него они задумываются не слишком.
Попытаемся набросать рабочую схему внешнего гос. устройства. Не останавливаясь на известной классификации Платона, не привлекая без надобности Цицерона, Прокла Диадоха, Гоббса и Локка, а больше опираясь на тенденции последних лет, попытаемся дать современную «шкалу» государств:
1/ держава;
2/ сверхдержава;
3/ тимархия (или тимократия, государство тайного неравенства, построенное на честолюбии и яростном соперничестве – по-современному, на конкуренции – где смешаны добро и зло, порокам предаются тайно, а насилие прикрывают необходимостью, как это описано ещё у Платона; именно такое государство у нас называют «прагматичным»);
4/ декоративная монархия (монархия бесправного монарха);
5/ лжереспублика (скрытая республиканская тирания);
6/ олигархическое государство (государство явного неравенства);
7/ зависимое государство;
8/ мнимое государство;
9/ ново-фашистское государство;
10/ социократия (возможное наше будущее, когда управлять будет на самом деле общество, или несколько сообществ).
Не имея здесь возможности рассматривать подробно качества и характеристики современных государств, надо сказать одно: почти все определения современных государств (как самоназвания, так и внешние их определения) – суть личины. Государство может называть себя демократическим, народно-демократическим, социал-демократическим, монархическим, «соединённым», «союзным» и т.п. Но на самом деле под любой из этих личин кроются выше перечисленные десять (возможно, и более) их видов, кроется жёстко планируемое неравенство и непреодолимый антагонизм общественных групп или, по-новому, - страт.
Многие современные государства являются вассальными, а то и попросту несуществующими, мнимыми. И от этого граждане таких стран, обманутые бесконечной риторикой и убаюканные монотонностью выборной системы, страдают вдвойне и втройне.
Тирания выбора оказалась страшнее «безвыборности»!
Ну а поскольку добиваться равенства и прочих гражданских свобод в чужих государствах небезопасно (обвинят в агрессии), да и бесперспективно (по причине сытого равнодушия «подданных», непреходящего шока «неграждан», а так же, тех, кто живёт в смертельной нищете, во всепожирающей голодной ненависти ко всему движущемуся, растущему, цветущему) - обратимся к России.
Сразу возникает ряд нелегких вопросов: к какому из вышеперечисленных типов принадлежит Россия?
Что в нашем государстве суть, а что личина? Откуда вековечный неустрой? Почему и раньше и сейчас наше государство «быстрей создаёт преступников чем их наказывает?» Почему образ России в восприятии и наших и посторонних граждан часто колеблется, между лагерным бараком и военным биваком, между цыганским табором и воровской малиной?
Несовершенства наши велики. Однако непреодолимы ли они?
Привычным принудительно-законническим путём их, пожалуй, не преодолеть. В законе царствуют системы отсылок: если не к римскому праву, то к «проклятому» (или «светлому») советскому прошлому. Свежесть и своевременность мысли - из законов почти всегда успешно выветривают. Законы всех стран нужны для оформления сложившихся практик властвования и эксплуатаций, они как воздух необходимы преступникам, и служат в основном им, а не честным людям.
Как стратегия выживания рода человеческого, юридические законы (часто оторванные от биологической и философской сути бытия) - мертвее мертвеца.
И вообще: если подходить к России как к обычному законническому (т. е. правовому, что в переводе на нормальный язык означает: бесправному) государству, мы мало чего добьемся. И по территории, и по энергетике ландшафтов, и по наличию огромного числа геопозитивных зон, и по суммарному объёму мысли и продуктивности талантов – Россия есть соединение нескольких типов государств. Она сверхсообщество, ещё только оформляющее свои смысловые (а возможно и пограничные) очертания.
При этом нынешняя Россия не является, подобно США, сверхдержавой. И дело тут не в отсутствии былой военной мощи СССР. Отличие от США – в людях и их устремлениях. В сформировавшемся за века коллективном российском бессознательном, почти всегда ищущим правду в симбиозе государственных институтов и человеческих схем, симбиоза, который мог бы утвердиться на великих просторах России. (Даже если мечты о таком симбиозе ложны – они сильны).
Отличие и в том, что таланты и мыслители, изобретатели и первооткрыватели – в России свои, а не привозные. Не является покупной и российская культура. А ведь именно мощное проницание и «просвечивание» человека культурой — народной, элитной, материальной, духовной — может сделать государство неразрушимым сверхсообществом.
Во времена Л.Н. несовершенства и тяготы жизни (а также, сильно сейчас преуменьшаемые общественные и религиозные противоречия) подводили великого писателя к непризнанию царского государства. Монархия вообще не была любимицей Толстого. Думается, и сейчас бесперспективно и опасно возвращать мысли русского народа и других народов России к монархическому правлению.
В таком одряхлевшем, и ныне умышленно идеализируемом «правлении» – новое суеверие и новый обман!

Так чего же хотел Толстой?
Толстой хотел не разрушения государства, а установления разумного и нравственного государства, то есть, соборно мыслящего гения всего народа, для управления российской землей. «Разумное сознание» (слова Толстого) – имеют у него все признаки «общемировой безличной силы», на что указывал ещё Вас. Зеньковский, и что вполне сходится с юнговским «коллективным бессознательным».
Через осознание божественности души Толстой вёл человека к избавлению от животной личности, к понятию «нравственного человека».
Было ли припасено место для «нравственного человека» на просторах тогдашнего, предреволюционного и предвоенного, российского мира? Или всё в том мире было так, как и писал Толстой:
«Главное зло государственного устройства не в уничтожении жизней, а в уничтожении любви и возбуждении разъединения между людьми».
Так было ли место «нравственному человеку»?
Вопрос повисает в воздухе.
Возможно именно от неразрешимости такого вопроса, Толстой бессознательно хотел возникновения совсем иного государственного построения, которое, и государством-то называть решаются не всегда.
Вокруг чего чаще всего концентрировались мысли Льва Николаевича? Очень часто это Ясная Поляна, его собственное маленькое, то идеальное, то не идеальное «государство», с которым он пытался управиться почти всю свою жизнь.
Можно выразиться и так: Толстой подсознательно мыслил о создании государства-семьи.
Возразят: на патриархальном Востоке давным-давно были взращены подобные кланы-государства, они не принесли желаемого результата и достаточного удовлетворения людям в них обитающих.
Но кто по-настоящему измерил такой результат? Не здоровая ли семейная клановость спасала и пока ещё спасает сорокамиллионный народ курдов, не имеющий собственного государства, но и без государства реально существующий? Не семья ли, которую теперь, в ХХI веке, вполне можно мыслить не как ячейку государства, а как малое государство, спасала и спасает людей в странах всеобщего гнета, грубо-олигархических, фашистских?
Мысль, исподволь, подводит вот к чему: малое - больше, чем великое! Атом — крепче галактики. Нет этого малого и частного — не будет и великого. Россия всегда была славна своими родами. Не только аристократическими, но и крестьянскими, купеческими, казачьими.
Без нового понимания рода и семьи – как внутреннего и единственного смысла существования государств – современного, нравственного государства быть не может!

Кроткий разбойник, или Когда упадут личины
Если вдуматься – ни одно из перечисленных выше государств, а также ни одно из тех, которые в этот список можно добавить, полностью человека не удовлетворяет. Таким образом, платоновская мысль меняется: не у человека отсутствует возможность удовлетворить себя самого, но как раз у государства нет возможности удовлетворить мыслящего человека!
Отсюда ещё одна мысль Платона, которую сейчас стоило бы перевернуть вверх тормашками: У Платона – «глядя на идеальный образец государства…» А надо так: глядя на человека, наше государство, в лице чиновников, сенаторов, думцев, должно, наконец, задуматься, как ему переформатировать себя, для действительной, а не ложной, службы людям».
Как бы продолжая и подтверждая эту мысль, звучат, зафиксированные в дневниках и письмах, слова периода 1-й мировой войны: «Если бы старик (т.е. Толстой) был жив – войны бы не было!»
(То же самое приходилось слышать и о влиянии на российскую жизнь Антона Павловича Чехова).
Один человек может предотвратить войну? Бред, скажут. Но такие мысли были, есть и ещё будут. И несмотря на жёсткую критику со стороны клерикалов, всё равно скоро вновь будет заявлено: человек на земле поставлен Богом не как пугало, а как распорядитель жизни.
Плох наш человек? Найдите хорошего! Зверь он? Найдите «незверя».
Впрочем и бюргерская, и охотнорядская, и трусовато-интеллигентская тоска по стальной руке, вполне объяснима, хотя и неприятна. Ведь в наше время стоит какому-либо государству ослабеть, как его тотчас станут рвать на куски. Пример СССР-России, пример постоянных притязаний к нам со стороны западных, восточных, южных и северных соседей полностью подтверждает сказанное. Тлеют такие притязания в Северной, Центральной и Южной Америке. Не чужда им и Африка, даже казалось бы давно нарезанная на мельчайшие дольки померанцевая Европа – тайно переполнена ими.
Деградация, культурная глухота и культурное онемение немалой части людей, а вслед за этим и деградация государств - налицо. Пора перестать спорить кто начал деградировать раньше: человек или государство им организованное. (Пример, в таком рассуждении: «советское государство толкало человека к доносам». Нет! Это сам человек, наконец-то устроил для себя такое государство, где доносы играли роль поэм-посланий, и ценились соответственно.)
И всё же по мысли Толстого (мысли, которую и сейчас трудно оспорить): «Нравственный... государственный человек есть такое же внутреннее противоречие, как целомудренная проститутка, воздержанный пьяница или кроткий разбойник».
– Так что же, вместо более менее пристойного государства, пусть будет власть «братков»? – Спросят с негодованием. И ещё спросят:
- Как можно в наше сложнейшее время позволять себе рассуждения о «суеверии государства»? Ведь такие рассуждения в нынешних условиях не приведут ни к чему хорошему!
В том-то и дело, что приведут. В том-то и дело, что рассуждать об этом необходимо. Ну а времена – они всегда сложные и сложнейшие. Здесь только надо примениться умом: речь не всегда идет о внешнем государстве! Чаще речь заходит (или хотя бы это мыслится) о внутреннем его устроительстве, причем об устроительстве нравственном.
Еще недавно казалось: заработают в России традиционные конфессии — и всё в государстве наладится. Человек станет лучше, добрее, законопослушнее и т.д. Такие ожидания, были! Но они не сбылись и вряд ли сбудутся.
Стоит напомнить: любая из церквей (не нужно путать церковь, как институт, с Господом Богом или Мировым Разумом) является благом, но благом внешним, лишь организующим человека для «взгляда в себя». Ну а что там творится у человека внутри (особенно если это - нечто небывалое, творческое, то, что с трудом воспринимается и всегда находится под подозрением, отличается от принудительных «поточных» мыслей и принудительной догматики) – не интересно ни госдеятелям, ни депутатам, ни достаточно большому числу деятелей церкви.
А ведь внутри у человека много чего дивного и несказанного происходит! Ставятся маленькие и большие трагедии, исполняются водевили, разыгрываются фарсы, разворачивается битвы и революции.
Кто уврачует человека с его раздорами, кто не даст умереть прямо на улице от одиночества?
Бог. (Но только на небе). Государство-семья. (И это как раз на земле).
Поэтому, чем яснее мы будем представлять себе: практически все нынешние государства лишь отводят от государства-семьи, и по сути являются личинами, прикрывающими откровенный грабеж и ничем не оправданное обогащение узкой кучки лиц, – тем скорее обратимся к устройству государства в самом человеке. Чем скорее мы введём толстовское понятие «суеверие государства» в нынешний интеллектуальный словарь, тем вернее откажемся от ложных установлений, от принудительно-корпоративных, не продиктованных нравственным выбором, законов.

Внутреннее государство
А когда личины государств упадут? Что тогда? Всеобщий хаос, анархия? Нескончаемые войны, новый передел мира? Всё разрушится и ничего не останется?
Внешние рамки государства - останутся. Но это будет сухой термитник, покинутый наиболее умными муравьями.
Да и катаклизмов особых не случится, потому что Лик Государства (а значит и полное отпадение его ложных скреп) откроется лишь тогда, когда из человека и созданных им сообществ – уйдёт загребисто-агрессивная повадка, уйдут ложные представления о мире и о себе.
Лик, не отуманенный ничем, лик, который поможет человеку в познании себя и своей миссии на земле – в этом нет ничего утопического. Если, конечно, мы ставим себе задачей устроение на территории России нравственного на всех своих уровнях и во всех своих частях государства. Достижимо ли это? Век ХХI-й покажет!
Однако снова вернемся к Платону. Через весь его диалог-трактат – красной нитью проходит параллель между человеческой душой и государством!
Опираясь на Платона, скажем: «Внутреннее государство» – это такое государство, где потребности человека ограничены кругом духовных исканий, он ни в чём не нуждается и полностью удовлетворяет себя сам.
Философ Зеньковский говорил о том, что расхождение Толстого с церковью – роковое недоразумение. Не совсем таким было расхождение Толстого с государством.
То, что государство было для него «всякое внешнее действие» – неоспоримо. Хотя, по временам, именно это, обруганное «внешнее действие» толкало великого писателя к мыслям об организации государства справедливости. Ведь стремление его к молоканам было такой же попыткой достичь устроенной справедливости, какой была поездка Платона на Сицилию, для устроения там идеального государства.
Отталкиваясь от государства внешнего – Толстой всё время обращался к воспитанию человека, то есть, к «государству внутреннему».
Но там его ждало разочарование: ведь существование «внутреннего государства» без устроения сложной, преломляемой в делах и законах культуры – невозможно. От отрицания культуры и невысокой оценки культурной эволюции (которая на самом деле лишь параллельна эволюции религии и философии, и не совпадает с ними) Толстого вело к внешним (частично заменяющим культуру и религиозную догматику) действиям!
Его вело к имморализму юрода. Не будучи, однако, готовым полностью следовать по этому пути, Лев Николаевич возвращался к литературе, как к единственному островку новой, ничем не обусловленной реальности.
К литературе, как к первопричине всей последующей религиозно-философской деятельности Толстого, надо вернуться и нам.
Всё упрощается, если помнить: определённые мысли можно высказать только на определённом языке, а также принять во внимание то, что литература была «первым» и универсальным языком Толстого. Отсюда следует: поздние религиозно-философские искания Толстого надо рассматривать, как своеобразную литературную деятельность! «Творческое поведение» писателя, толкало его к творческому поведению правдоискателя. Даже и вопреки заявлениям самого Льва Николаевича. (Вспомним: «Я и Лермонтов - не писатели».)
Новый литературно-поведенческий жанр (вернее, старо-византийский жанр патристики, плюс поведенческие сдвиги пророчащего юрода) вот, что такое поздние статьи и книги Толстого! Они вполне соединимы в некий сверх-текст нового и сейчас очень нужного рода литературы: литературы действия, т.е. сотворения событий через слово и сотворения слова, реально продолжающего событие…
Свиток книг – как тот свиток воспоминаний – стал развёртываться перед Толстым, в его последнем труде, с новой, небывалой и до сих пор не вполне оцененной силой. Не старческий маразм, а новый род и жанр литературы, полный прекрасной прозаической скупости и возникающей из неё био-энергетической силы, предстаёт перед нами в «Пути жизни»!
Здесь Толстой вплотную подходит к осознанию явления получившего определение лишь в последней трети ХХ века. Это явление определяется так: «совесть, есть биологическая функция защиты человеческого вида от самоуничтожения».
Т. е., совесть, не как страшилка от КПСС или от церковных начётчиков, а совесть, как живая, моллекулярно насыщенная и переданная нам в пользование сила, сберегающая человеческий вид от полного исчезновения: сила Космоса, сила Бога…
Энергия устроительства государств – потихоньку иссякает. На первый план вскоре выйдут сверхвозможности человека: информационные, технологические и биологические (до поры скрытые). Существование государств старого типа, выгодное функционерам и внешне-конфессиональным деятелям – в обозримом будущем будет завершено. Это не значит, что государство как институт будет вообще упразднено. Государства останутся. Но роль их, но суть их значительно изменится.
Устрой себя сам – и ты маленькое государство. Устрой свою семью – и это уже государство побольше.
Род приходит и род… не проходит. (Это именно тот род, который «без племени», т. е. не имеет слишком акцентированной национальной окраски, а имеет чисто родовую суть).
Так образом, «старение» государств будет компенсировано обновлением человека.
Как тут не вспомнить пушкинское:

На старости я сызнова живу…
Это как раз о новой стихии биологической жизни, о родовом голосе и, конечно, о предвосхищаемом Льве Николаевиче. О его новой, только ещё намечавшейся жизни в государстве-семье, от которых он бежал, и к которым скорее всего возвратился бы…
Но эти пушкинские строки и о нас. О тех, кому суждено пережить начавшуюся старость человечества в биологической среде слов-поступков и в государстве-семье.
Или - никак.

Журнал "Грани" №245, 2013 год

Метки:  



 

Добавить комментарий:
Текст комментария: смайлики

Проверка орфографии: (найти ошибки)

Прикрепить картинку:

 Переводить URL в ссылку
 Подписаться на комментарии
 Подписать картинку