Клавдия прислала классную ссылку о городе моей юности, о прекрасном городе Черновцы: http://horoshiyblog.livejournal.com/216498.html

 

Протоиерей Владимир Вигилянский «Издание «Антологии поэзии» должно быть поддержано президентом»

/www.newizv.ru/images/searchbg.gif" target="_blank">http://www.newizv.ru/images/searchbg.gif); background-repeat: repeat-x"> Фото: ИЗ ЛИЧНОГО АРХИВА

Отец на войну не попал. Перед войной служил горным стрелком в предгорьях Паропамиза на самой южной оконечности СССР на границе с Афганистаном. Там подхватил туберкулёз и был комиссован из рядов Красной Армии. Болячка эта не покидала его до середины 50х.
А вот дядья  мои прошли войну от самого начала до конца. 

О дяде Паше (1921 - 2007).

Родился 19 января 1921 г. в с. Усть-Волчиха Волчихинского района Алтайского края.
В 1941 г. из г. Алма-Аты был призван в ряды Красной Армии и направлен на Юго-Западный фронт под Харьковом в 38-ю стрелковую дивизию. После прорыва немецких войск под Харьковом оказался под Сталинградом в составе 133-го полка связи 65-й армии под командованием генерала П.И. Батова. Воевал на Орловско-Курской дуге, участвовал в освобождении Белоруссии, Польши.
После войны окончил Алма-Атинскую консерваторию, работал в филармонии, был лауреатом конкурса вокалистов.

Гвардии сержант Павел Никитович Образцов награжден орденом Отечественной войны I степени, орденом Красной Звезды, медалями: "За оборону Сталинграда", "За боевые заслуги", "За освобождение Варшавы"...

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 Григорий Кузьмич Суворов

1919-1944

Родом из Хакасии. Со второго курса Красноярского пединститута в 1939 призван в ряды Красной Армии. На фронте - с начала Великой Отечественной войны.
Командир взвода бронебойщиков гвардии лейтенант Суворов погиб при форсировании реки Нарвы 13 февраля 1944 при освобождении Ленинграда от блокады. За два дня до гибели он был в Ленинградской филармонии на концерте Марии Вениаминовны Юдиной, после которого подарил Михаилу Дудину стихи:

Еще утрами черный дым клубится
Над развороченным твоим жильем.
И падает обугленная птица,
Настигнутая бешеным огнем.

Еще ночами белыми нам снятся,
Как вестники потерянной любви,
Живые горы голубых акаций
И в них восторженные соловьи.

Еще война. Но мы упрямо верим,
Что будет день, — мы выпьем боль до дна.
Широкий мир нам вновь раскроет двери,
С рассветом новым встанет тишина. 

Последний враг. Последний меткий выстрел.
И первый проблеск утра, как стекло.
Мой милый друг, а все-таки, как быстро,
Как быстро наше время утекло.

В воспоминаньях мы тужить не будем.
Зачем туманить грустью ясность дней.
Свой добрый век мы прожили, как люди,
И для людей.

 Вспоминая Г. Суворова, Михаил Дудин писал:

 «То, что сказал фронтовой поэт, звучит как реквием всем погибшим и как напутствие всем живым. Он сумел соединить прошедшее с грядущим в словах: «Свой добрый век мы прожили как люди, и для людей». Эти изумительные строки могут служить эпиграфом к судьбе всего нашего поколения, прошедшего через огонь войны…»

 

Трое
Я к ним подойду. Одеялом укрою,
О чём-то скажу, но они не услышат.
 Спрошу - не ответят... А в комнате - трое.
 Нас в комнате трое, но двое не дышат.
 Я знаю: не встанут. Я всё понимаю...
 Зачем же я хлеб на три части ломаю?

Юрий Воронов, "Долгое эхо", Современник, 1979г. 

 

 

 

 Из новогоднего города,

 

 от новогоднего костра,

 

 

С Новым Годом и Рождеством!

Удачи и счастья!

Здоровья и радости!

 

Запись сделана 4 декабря 2010г.

Из посвящения А. Вознесенского Беле Ахмадулиной (1964г.)

Нас много. Нас может быть четверо.
Несёмся в машине как черти.
Оранжеволоса шофёрша.
И куртка по локоть - для форса.

Ах, Белка, лихач катастрофный,
нездешняя ангел на вид,
хорош твой фарфоровый профиль,
как белая лампа горит!

........................
Ушла последняя из четверых.

К тому что сказал Ю. Рост в "Новой газете" ни убавить, ни прибавить...


Юрий Рост
Новая газета, № 135 от 1 декабря 2010 г.
http://www.novayagazeta.ru/data/2010/135/32.html

Ах, Белла!
Ушел последний Первый поэт России Белла Ахмадулина


Эта фотография сделана в мастерской Мессерера. После съемки я попросил ее прочитать мне «День Рафаэль». Увлекшись, я зарядил экспонированную пленку и стал снимать Беллу. Этот кадр получился чудом. Ведь, правда, она сама излучала свет. Ведь мне это не кажется. Ровный, чистый свет.
Гражданская панихида состоится 3 декабря в 12.00 в ЦДЛ.

Пишу о тяжелой личной утрате. Не только моей — вашей тоже. Я дружил с ней и любил ее. Она была прекрасна, она была необыкновенно одарена душевной щедростью, благородством, красотой и гением Таланта.
Ее не с кем сравнить не только в современной жизни (здесь она была просто одна), ее не сравнить и с предшественниками. Она не сравниваема, а, значит, несравненная.
Хрупкая, нежная и тревожная Белла Ахатовна обладала чрезвычайно стройным, не гнущимся ни на каком ветру стеблем, на котором цвел, не опадал, лишь меняя затейливые и прекрасные лепестки, чистый цветок ее (и только ее) поэзии. Да она и не учитывала веяний, не ожидая ни хулы (чтобы сердитостью не…), ни выгоды (чтобы пустым развлечься).
Она не витала в облаках, ходила по земле, любила своего мужа и ухажера — художника Бориса Мессерера, ослушивалась и его, радовала и его, и друзей своей внимательной и верной любовью, своей поэзией, своими неспешными кружевными и круженными речами, которые, если читатель или слушатель был достоин понимания ее, — нырял в прозрачные до дна глубины, поднимался ввысь и парил с ней, оснащенный для летания ее чистым, вразумительным, требующим любви и точного слуха стихом.
Она стояла в очередях, беспрестанно пропуская спешащих состязателей на пути к прилавку:
— Пожалуйста, будьте прежде меня!
И при этом…
Она слышала божественный диктат.
Однажды, снимая передачу «Конюшня Роста», я приехал в мастерскую Мессерера (где перебывал весь культурный мир. Мир — не только страна) к Ахмадулиной на коне по имени Синтаксис. На Пушкинской площади меня остановил постовой. Почему на коне?
— А на каком транспорте приличествует ехать к Белле Ахатовне?
Он кивнул и перекрыл движение.
— Ты, правда, приехал на коне! — Она засмеялась радостно и красиво. — Но ведь он голоден. — И стала собирать гостинец Синтаксису.
— Диктат, Белла, или диктант?
— Ну, что ты, конечно, диктат. Слышат гении. Пушкин, наверное.
Она очень его любила. И по-женски, но без ревности. Она переписывалась с ним стихами. Он ей отвечал. Еще до того, как получал послание.
И мы бывали на этих словесных пирах.
— Пожалуйте! Будьте рядом! Разделите с нами время.
И с Булатом они переписывались. Она была с ним особенно нежна. И потерю его переживала с душевной мукой внезапного одиночества.
«Булат, возьми меня с собой!» — эти стихи адресовались живому, и читала она их живому как знак притяжения. Но долгая дорога из Петербурга в Ленинград оборвалась, и Белла в черной шляпе с вуалью вышла на сцену Вахтанговского театра, где тысячи людей прощались с Булатом и его (нашим) временем, и прочла эти пронзительные стихи о любимых с непостижимой трагической достоверностью.
Теперь они там втроем встретились.
Сила и красота ее стиха, и певучее, окрашенное драматизмом и юмором звучание ее голоса завораживали.
Чабуа Амирэджиби, любимый грузинский друг, красавец и замечательный писатель, просидевший 17 лет в сталинских лагерях и трижды из них бежавший, пригласил Беллу с Борей в тбилисскую «дырку». В маленьком духане с пластиковыми столами, уставленными кахетинским вином, сидели, говорили и пили грузинские мужики. Белла в небольшой компании стала читать свои русские переводы Галактиона Табидзе. Постепенно шум смолк, и, когда во внемлющей тишине Ахмадулина закончила читать, духан встал и стоя запел Мравалджамиер — старинную песню в честь Женщины и поэта. С Грузией у нее была особая любовь, ее «Сны…» невозможно было достать, но в каждом тбилисском доме книга была.
Ей и еще нескольким литераторам в знак признательности предложили участок в райском месте на берегу моря. Она единственная отказалась.
— Покорно благодарю! Но зачем мне часть, если вся Грузия принадлежит моему сердцу.
Ее сердцу принадлежали и Москва, и страна. И весь мир с его землей, водой и небом. И небом.
Ах, Белла! Зачем?
Ее присутствие, присутствие совершенного поэта и безупречного человека делало нашу жизнь много богаче.
Тихий прерывистый слог ее речи, словно сигнал морзянки, по которому, как по приводящему лучу, можно было прийти к самому открытому в русской литературе сердцу.
Белла не омрачила свою жизнь и наши представления о ней ни единым неточным шагом, сулящим выгоду или успех. Она была свободна и изумительно независима, защищая свое имя убеждением, умом и тонким юмором, который часто выдавала за наивность, которая, впрочем, тоже была ей присуща.
Позвонили из Кремля:
— Белла Ахатовна, вы не могли бы войти в группу по выдвижению Владимира Владимировича?
— Помилуй Бог, что у вас за манера все двигать. Пусть стоит на своем месте. Неужели вас смущает гостиница «Пекин» за его спиной?
— Речь идет о выдвижении Владимира Владимировича Путина в президенты.
— Ах, это. Пусть дерзает, раз он столь ретив, но мне-то до этого что за дело?
Когда Андрей Дмитриевич Сахаров возвращался из горьковской ссылки — не знал никто. Я позвонил Белле и Боре, полагая, что они с Сахаровым знакомы, и, опасаясь прослушки и чтобы не навредить собеседникам, спросил без имени:
— Вы не знаете, каким поездом завтра приезжает академик?
— Академик в высоком нравственном смысле? — уточнил Боря. — Увы…
Белла Ахатовна Ахмадулина, прекрасная Белла — была последним Первым поэтом России и в высоком нравственном смысле. В самом высоком.
И такой Беллы у нас всех больше не будет. Никогда.
Прости нас!
Юрий Рост

Уходят люди, которые создали эпоху.

"Свисаю с вагонной площадки,

 прощайте,

     прощай, моё лето,

     пора мне, на даче стучат топорами,

     мой дом забивают дощатый,

     прощайте,

леса мои сбросили кроны,

пусты они и грустны,

как ящик с аккордеона,

а музыку унесли,

     мы - люди,

     мы тоже порожни,

     уходим мы,

                    так уж положено,

      из стен,

           матерей

                       и из женщин,

      и этот порядок извечен,

Прощай,.........

(Осень в Сигулде, А. Вознесенский)

 

 

 

 

 

 

 

Любви и счастья Вам, дорогие женщины! 

Начнём, потом посмотрим, чем это обернётся.