Бог поглядел Бобу в глаза. Он выглядел удрученным.
— Просто заткнись на минутку, парень. Давай четко определим одну вещь. Каждый чертов раз, когда я спускаюсь сюда, какие-то скоты грузят меня насчет того, что я, блядь, должен или не должен делать. Либо это, либо я вынужден вступать в какой то философский, мать его, дискурс с каким то маленьким придурком студентом о природе самого себя, уровне моего всемогущества и всем этом дерьме. Я извлекаю из этого немного пользы, пресыщенный всем этим самооправданием; вы, мудаки, еще не доросли критиковать меня! Я сделал вас, идиотов, по моему образу и подобию. Вы это все натворили, вы, вашу мать, и разбирайтесь. Этот кретин Ницше вообще облажался, когда сказал, что я умер. Я не умер; я просто послал все на хуй. Мне больше делать нечего, чем решать проблемы каждого козла. Всем остальным наплевать, так почему должен вмешиваться я?

***

никогда не беги за автобусом или за женщиной. всегда есть еще один за углом

***

когда бы в деле не появились бабки, дружба спускается в унитаз.

***

Это абсолютное дерьмо. Очередная груда дерьма, сквозь которую надо прорваться. И всегда есть больше, больше этого чертового дерьма, сквозь которое надо прорываться. Это никогда не кончится. Говорят, что чем старше ты становишься, тем терпеть становится проще. Я так надеюсь. Я надеюсь, вашу мать .

***

Ты можешь оставаться свободным какое-то время, но потом цепи начинают сковывать тебя по рукам и ногам. Выход состоит в том, чтобы продолжать движение.

***

Когда мы пустились в это великое приключение, ты сказала, что много смеха просто необходимо в наших отношениях.
Я согласился.
Ты также заметила, что много секса столь же значимо в отношениях, как и смех.
И снова я согласился. От всего сердца.
На самом деле я точно помню твои слова: смех и секс — барометры отношений. Вот такое заявление ты сделала, если мне не изменяет память.
Не пойми меня неправильно. Я не могу больше соглашаться. Нельзя же одновременно трахаться и смеяться, ебаная ты корова.

***

Мы все терзаемы какими-то блядскими опасениями.

***

Я никогда не коснусь снова геры. Это игра неудачников. Каждый встреченный мной чувак, говоривший, что может это контролировать, либо мертв, либо умирает, или ведет жизнь, не стоящую жизни.

***

Галстук, это настоящий фаллический символ, компенсационный психологический трюк мужчин, чувствующих неуверенность в своей сексуальности

***

Казалось, что если ты принимаешь достаточно джанка, то совершенно теряешь все расовые характеристики. Джанк действительно делает каждую отдельно взятую черту личности неуместной.

***

Я был доволен тем, что он чувствовал, будто выяснил все обо мне; с иллюзией власти надо мной он станет дерзким и потому неосторожным. А я подловлю момент и вырву у него сердце

***

Он был хорошим сыном и, как и все хорошие сыновья, по-настоящему любил свою мать. На самом деле он совершенно боготворил эту женщину.
И всё же он не мог заниматься любовью с ней; только не в присутствии отца, сидящего и наблюдающего за ними.
Он вылез из постели и набросил халат, чтобы скрыть неловкую наготу. Идя из комнаты мимо отца, он услышал, как старик сказал ему вслед: "Да, Эдип, твой ебаный комплекс налицо".

***

На хуй эту жизнь... дайте мне другую, пожалуйста.

LibClub

Еще никто из врагов не смог захватить Анк-Морпорк. Ну, формально-то они это проделывали, и не раз. Город радостно приветствовал сорящих деньгами завоевателей-варваров, но всего через несколько дней захватчики вдруг с недоумением обнаруживали, что их собственные лошади им уже не принадлежат. А еще через пару месяцев недавние владельцы города превращались в очередное нацменьшинство со своей культурой настенных надписей и продовольственными магазинами.

* * *

Ладно. Ну и что он, Ринсвинд, может из всего этого вынести? Он лежит на грубом деревянном полу в освещенной огнем комнате, в которой что-то булькает и испускает запах серы. Ринсвинд, пребывающий сейчас в несколько отрешенном, дремотном состоянии, был очень доволен результатами этого дедуктивного процесса.
Так, что еще?
Ах да...
Он открыл рот и заорал. Он вопил, вопил и вопил.
Стало чуточку лучше.

* * *

Ринсвинд полежал еще немного. Сквозь ворох завалявшегося в его памяти хлама проглянуло воспоминание о том, как он, будучи еще совсем маленьким мальчиком, лежал по утрам в постели, разделяя проходящее время на все более крошечные кусочки, дабы оттянуть тот ужасный миг, когда ему придется встать и начать разбираться с жизненными проблемами - такими как: кто он, где он и почему.
- Кто ты такой? - вопросил какой-то голос, раздавшийся на самой границе его сознания.
- Гм, я как раз подошел к этому вопросу, - пробормотал Ринсвинд.
Он приподнялся на локтях, и комната, чуть покачавшись, понемногу приобрела четкие очертания.
- Предупреждаю, - продолжал голос, который, похоже, доносился из-за стола, - меня защищает множество могущественных амулетов.
- Замечательно, - отозвался Ринсвинд. - Хотел бы я сказать то же самое о себе.

* * *

Он начал различать отдельные детали. Это была длинная комната с низким потолком, один конец которой был целиком занят огромным камином. Вдоль одной из стен тянулась лавка с разнообразной стеклянной посудой, по-видимому изготовленной пьяным и к тому же страдающим икотой стеклодувом. За причудливыми изгибами стекла пенилась и пузырилась разноцветная жидкость. С вбитого в потолок крюка расслабленно свисал скелет. Рядом из стены торчала жердочка, к которой кто-то прибил птичье чучело. Какие бы грехи ни совершила эта птица при жизни, она всяко не заслуживала того, что сделал с ней таксидермист.

* * *

- Хорошо, хорошо. Вот только... - Ринсвинд торопливо соображал: "Он безумен, но у этого безумца в руках меч, и единственный шанс уболтать его - это начать разговаривать с ним на его же языке". - Вот только, понимаешь, я демон не очень высокого ранга, и, боюсь, такие поручения мне не по плечу, извини. Ты можешь сколько хочешь исходить меня, но это просто выше моих возможностей.
Человечек глянул на него поверх очков и брюзгливо проговорил:
- Понятно... И каковы же тогда твои возможности?
- Ну, э-э... - ответил Ринсвинд. - Полагаю, я мог бы сбегать в лавку и принести тебе пакет мятных леденцов или что-нибудь в этом роде.

* * *

На первый взгляд подобное невнимание к столь могущественному труду могло показаться странным, ведь если и есть на свете то, ради чего волшебник готов продать родную бабушку, так это власть. Однако все вполне объяснимо. Любой волшебник, достаточно смышленый, чтобы выжить в течение хотя бы пяти минут, понимает: если в демонологии и есть какая-то власть, то принадлежит она демонам. И пытаться использовать демонологию в собственных целях - это все равно что пробовать пристукнуть мышь гремучей змеей.

* * *

- Попка хочет печенья... - рассеянно проговорил попугай (примерно таким же тоном человек произнес бы: "Э-э" или "Как я уже упоминал") и продолжил: - Его дед был страшно увлечен этими штуками. Ими и своими голубями.

* * *

Демоны существуют на Плоском мире по меньшей мере столько же, сколько и боги, на которых они во многом походят. По существу, разница между богами и демонами такая же, как между террористами и борцами за свободу.
Большая часть демонов обитает в просторном измерении неподалеку от реальности, традиционно отделанном в ярко-пламенной гамме и постоянно сохраняющем температуру раскаленной печи. Честно говоря, подобные штуки вовсе не обязательны, но если чем и отличается рядовой демон, так это любовью к традициям.

* * *

- Эй, демон? - Эрик выглянул из-за двери. - Как ты там?
- Плохо, очень плохо, - откликнулся Ринсвинд.
- Я принес тебе поесть. Ты ведь ешь человеческую еду?
Ринсвинд попробовал угощение. Это была смесь овсянки, орешков и сушеных фруктов. Против этих невинных ингредиентов Ринсвинд ничего не имел. Но на каком-то этапе их приготовления кто-то проделал с ними то, что увеличенная в миллионы раз сила тяжести делает с нейтронными звездами. Если вы после таких яств умрете, вашим близким даже не придется рыть вам могилу: достаточно будет бросить вас в почву помягче, вы сами уйдете под землю.

* * *

Его терзали некие смутные сомнения. Допустим, он демон - за последнее время с ним случилось столько всякой всячины, что Ринсвинд уже готов был согласиться с тем, что он действительно умер, просто как-то не заметил этого в суматохе, - но тогда он все равно не понимал, как этот мир мог принадлежать ему. Он был совершенно уверен, что у Плоского мира есть настоящие хозяева, которые вряд ли обрадуются, если Ринсвинд возьмет и подарит Диск этому мальчишке.

* * *

- Это ведь живой мир, - терпеливо сказал он. - Разумеется, он работает! В смысле, ты сам-то посмотри. Ураганы, дрейф континентов, дождевой цикл - все наличествует. И все тикает, как какие-нибудь треклятые часы. Такого мира хватит на всю жизнь. Если будешь аккуратно с ним обращаться.
Эрик критически осмотрел Плоский мир. На его лице читалась обреченность человека, которому доподлинно известно: все лучшее в этой жизни нуждается в психическом эквиваленте двух пальчиковых батареек, а магазины откроются только после каникул.

* * *

Среди талантов Ринсвинда самым выдающимся было его умение убегать, которое он возвел в ранг чистого искусства. Пока он бежал, ему было неважно, бежит он к чему-то или от чего-то. Значение имел лишь сам бег. Я бегу, следовательно, я существую; а точнее, я бегу, следовательно, если мне хоть немножко повезет, я по-прежнему буду существовать.
Но кроме того, Ринсвинд был известным знатоком лингвистики и практической географии. Он мог крикнуть "Помогите!" на четырнадцати языках и умолять о пощаде еще на двенадцати; он проехал множество стран Плоского мира, некоторые из них - на большой скорости. Работая в библиотеке Незримого Университета, Ринсвинд заполнял долгие, чудесные, скучные часы тем, что читал о всех тех экзотических и далеких местах, где он никогда не бывал, и вздыхал от облегчения, что ему так никогда и не придется их посетить.
И вот сейчас он оказался в одном из таких мест.
Его окружали джунгли. Это были совсем не те симпатичные, привлекательные, открытые джунгли, сквозь которые так любят летать на лианах накачанные герои в леопардовых шкурах, но серьезные, настоящие джунгли, джунгли, возвышающиеся липуче-колючей зеленой стеной, джунгли, в которых каждый представитель растительного царства как следует засучил кору и принялся усердно перерастать своих соперников. Почву тут вряд ли можно было назвать таковой, поскольку она представляла собой кладбище растений, ожидающих обращения в компост; вода стекала с одного листа на другой; во влажном, насыщенном спорами воздухе гудели насекомые; и все заполняла та ужасающая, бездыханная тишина, которую обычно производят моторы фотосинтеза. Любой герой, вознамерившийся с бойким улюлюканьем пролететь через эти заросли, мог бы с тем же успехом попытать счастья с яйцерезкой.

* * *

Те немногие путешественники, которые вернулись из этой страны живыми, оставили для своих последователей ряд ценных указаний, как то: а) по возможности избегайте свисающих вниз лиан, на одном конце которых имеются глазки-бусинки и раздвоенный язык; б) не берите в руки полосатые черно-оранжевые лианы, которые, подергиваясь, лежат у вас на дороге, потому что с другого конца к ним очень часто бывает прицеплен тигр; и в) лучше в эту страну вообще не лезть.

* * *

- И не стоит так плохо думать о местном населении. Жрецы - великолепные математики.
- Хм - Эрик с серьезным видом поморгал. - Сомневаюсь, что у такой отсталой цивилизации, как эта, есть что считать.
Ринсвинд тем временем внимательно разглядывал колесницы, которые быстро мчались в их сторону.
- О-о, - сказал он. - У них очень сложная математика. Они считают жертвы.

* * *

Ринсвинд не привык к тому, чтобы люди радовались его появлению. Это было неестественно и добра не сулило. Причем местные жители не только выкрикивали приветствия, они еще бросали в воздух цветы и шляпы. Шляпы были вырублены из камня, но традиции - прежде всего.
Ринсвинду эти шляпы показались довольно странными. У них не было тульи. Просто диски с дыркой посередине.

* * *

Здесь вдоль стен также были установлены факелы, которые достаточно хорошо освещали интерьер.
На самом деле в этом было мало хорошего, потому что в основном они освещали гигантскую статую Кусалькоатля, Пернатого Змея.
Если бы вам случилось оказаться с этой статуей в одной комнате, вы бы предпочли, чтобы вокруг царила абсолютная темнота.
А может, и нет. Наилучшим вариантом было поместить эту штуковину в темную комнату, а самому страдать бессонницей в тысяче миль от нее, пытаясь забыть, как она выглядит.

* * *

- Ты сказал "мы". А где остальные? - поинтересовался он.
- Перешли в местную веру.
Ринсвинд еще раз посмотрел на статую Кусалькоатля. Местная вера умела агитировать за себя.
Ринсвинд кивнул. Все вполне справедливо. Представьте себе, вот вы - племя, живущее в болоте посреди влажного леса. Вы не знаете металла, а на шее у вас сидит бог, подобный Кусалькоатлю. И вдруг к вам заявляется человек, утверждающий, будто бы он тут всем распоряжается. Наверняка вам захотелось бы потратить некоторое время на то, чтобы внятно объяснить ему, насколько вы разочарованы. Тецуманцы никогда не видели смысла в том, чтобы миндальничать с божествами.

* * *

Правитель демонов побарабанил пальцами по столу. Не то чтобы его расстроила судьба Кусалькоатля, которому теперь придется провести несколько столетий в одном из низших кругов преисподней, пока он не нарастит себе новое материальное тело. Так ему и надо, этому мерзкому крысенышу. Случившееся на пирамиде - вернее, чуть не случившееся - также не особо волновало Астфгла. В конце концов, суть исполнения желаний как раз и заключается в том, чтобы клиент получал именно то, что просил, и именно то, что на самом деле ему было совсем не нужно.

* * *

- Судя по всему, там идет неплохая драчка, - заметил Ринсвинд. - Люди завоевывают рыцарские шпоры, совершают геройские подвиги, обращают на себя внимание старших офицеров и все такое. А ты торчишь тут вместе с нами.
- Это мой пост, и я с места не тронусь, - заявил стражник.
- Абсолютно правильное отношение, - похвалил его Ринсвинд. - Неважно, что все остальные там, на улице, мужественно сражаются, дабы защитить родной город и любимых женщин от коварного врага. Ты оставайся здесь и охраняй нас. Самое то, что надо. Может, тебе даже поставят памятник на городской площади, если таковая еще останется. И напишут на нем: "Он выполнял свой долг".

* * *

- Парень далеко пойдет, - отозвался Ринсвинд. - Он руководствуется здоровой военной логикой. Ну ладно. Бежим отсюда.
- Но куда?
Ринсвинд вздохнул. Он уже неоднократно пытался объяснить людям основы своей философии, но никто так его и не понял.
- Насчет того, куда бежать, можешь не беспокоиться, - сказал он. - Согласно моему опыту, это обычно устраивается само собой. Главное слово тут - "бежим".

* * *

Он приблизился к воротам в городской стене; они были поменьше, чем главные, совсем не охранялись стражниками, и в них была калитка. Ринсвинд отодвинул засов,
- Это не имеет к нам никакого отношения, - заявил он. - Мы даже еще не родились, не говоря уже о том, что есть такая штука, как призывной возраст. В общем, это не наше дело, и мы не сделаем ничего такого, что изменило бы ход истории, ясно?
Он распахнул дверь, и это сэкономило эфебской армии массу усилий. Они как раз собирались постучать.

* * *

Кто славит Александра, кто - Геракла, кто - Гектора. Подобных великих имен на свете много. По сути дела, люди склонны говорить приятные вещи о каждом лопоухом обладателе меча, по крайней мере когда находятся поблизости от данного героя, - так гораздо безопаснее. А вот еще забавный факт. Народ, как правило, больше уважает военачальников, выступающих со стратегией типа: "Я хочу, чтобы вы, ребята, все пятьдесят тысяч, навалились на противника и как следует насовали ему", чем куда более осмотрительных полководцев, которые говорят вещи вроде: "Почему бы нам не построить огроменную деревянную лошадь, а потом проскользнуть в заднюю калитку, пока они все толпятся вокруг этой бандуры и ждут, когда мы оттуда вылезем".
А все потому, что большинство военачальников первого типа - храбрецы, в то время как из трусов получаются гораздо лучшие стратеги.

* * *

- В общем, все счастливы. Во всяком случае, похоже, враждующие стороны действительно были счастливы. Правда, никто не потрудился узнать мнение штатских, но их взгляды на военные действия всегда были крайне радикальны. А среди военных, по крайней мере военных определенного ранга, в большом количестве наблюдались похлопывание по спинам, рассказывание анекдотов и оживленный обмен щитами. Все сходились на том, что война удалась на славу, сами подумайте: громадные флотилии кораблей, долгая осада, деревянные кони и в заключение грандиозный пожар. Чертовски удачная война. Звуки довольного пения разносились по темному, как вино, морю.
- Вы слышите? - фыркнул Виндринссей, выныривая из мрака, что окружал вытащенные на берег эфебские корабли. - Помяните мои слова, вот-вот все пятнадцать хоров затянут что-нибудь про центуриона, плывущего по реке. Сборище идиотов, у которых мозги в портупеях. - Он уселся на камень и с чувством изрек: - Козлы.

* * *

Сказать, что существо, открывшее им дверь, является, как правило, в кошмарных снах, означало бы полениться использовать все богатые языковые возможности. Кошмары обычно отличаются полным идиотизмом, и порой очень трудно объяснить собеседнику, что такого ужасного кроется в ваших оживших носках или гигантских морковках, выскакивающих из живой изгороди. Тогда как это существо относилось к тем ужасающим тварям, что могут быть порождены лишь воображением человека, которому делать больше нечего, кроме как на ясную голову придумывать всякие страхолюдные штуки. У твари было больше щупалец, чем ног, но меньше рук, чем голов.
А еще у привратника на груди висела карточка, гласившая: "Меня зовут Урглефлогга, я Исчадие Ада и Премерзейший Страж Врат Преисподней, чем могу вам помочь?"

* * *

Согласно некоторым предположениям, ад - это другие люди.
Данное мнение весьма удивляет демонов, которые всегда считали, что ад - это когда втыкаешь в людей всякие острые штуки, сталкиваешь их в озера крови и так далее.
А все дело в том, что демоны (как и большинство людей, кстати) не рассматривают тело отдельно от души.
Однако существуют пределы того, что можно проделать с человеческой душой при помощи, скажем, раскаленных докрасна щипцов, поскольку даже самые злобные и испорченные души способны осознать один простой факт: раз они лишены сопутствующего тела и нервные окончания отсутствуют как класс, значит, нет причины - ну, если не считать силы привычки - испытывать невыносимые муки. В общем, конец мучениям. Демоны тем не менее продолжали делать свое дело - тупость и безмозглый идиотизм составляют часть самого понятия "демон", - но, поскольку никто не мучался, они тоже не получали от своей работы никакого удовольствия. Вся затея с Адом оказалась бессмысленной! Тысячелетиями Ад функционировал вхолостую.

* * *

Ему пришлось не по душе известие о том, что Он вернулся и Он очень сердит. Всякий раз, когда кто-либо достаточно важный, чтобы заслуживать написания с большой буквы, сердился в непосредственной близости от Ринсвинда, обычно оказывалось, что Он сердит именно на него.

* * *

Он посмотрел на широкие ступени, по которым они поднимались. Это было что-то новенькое: каждая ступенька была составлена из больших каменных букв. Та, на которую он как раз ставил ногу, гласила: "Мне Хотелось Как Лучше".
Дальше шло: "Это Же О Тебе Я Забочусь".
Эрик стоял на ступеньке с надписью: "Ради Наших Детей".
- Странно, неправда ли? - сказал он. - Зачем делать такие ступеньки?
- По-моему, предполагается, что это благие намерения, - отозвался Ринсвинд.
Это ведь была дорога в Ад, а демоны, в конце концов, - приверженцы традиций. Но, будучи закоренелыми злодеями, они не всегда такие уж плохие.
Ринсвинд спрыгнул со ступеньки "Нашим Работникам Предоставляются Равные Возможности", прошел сквозь стену, которая сомкнулась позади него, и оказался в мире людей.
Честно говоря, все могло закончиться куда хуже.

* * *

Ринсвинд где-то слышал, что умереть - это все равно что перейти из комнаты в комнату. Разница только в том, что, когда ты крикнешь: "Эй, а где мои чистые носки?", тебе никто не ответит.

LibClub

Поймай рукой метеорит,
Сорви мне папоротник-цвет,
Найди след чертовых копыт
И место всех ушедших лет.
Учи внимать русалок пенью
И от завистников терпенью.
И есть ли слух
От злых старух
Чтоб укреплял высокий дух?

* * *

Дунстану множество раз приходилось исполнять обязанности стража, но до сих пор они сводились к тому, чтобы просто стоять и ничего не делать. Ну, может быть, пару раз случалось шугать детей.
Сегодня же он чувствовал себя важной персоной: они с Томми не выпускали из рук толстых дубинок, и, если к стене подходил кто-то из чужестранцев, караульные сурово сообщали: «Завтра, завтра, добрые сэры. Сегодня никого пропускать не положено».

* * *

— Если вы приехали на ярмарку, — сказал он своему гостю, — тогда вы, должно быть, торгуете чудесами и колдовством.
Высокий джентльмен кивнул.
— Значит, вот что вам нужно, молодой человек, — чудеса и колдовство? — Он оглядел крохотную комнату Дунстанова домика. Снаружи начал накрапывать дождь, и по соломенной крыше забарабанили капли. — Ну хорошо, — сказал гость, то ли шутя, то ли серьезно. — Ох уж эти мне чудеса и колдовство... Завтра вы обретете Мечту своего сердца. А пока вот вам деньги.

* * *

— Глаза, кому глаза? Меняем ваши старые на наши новейшие! — выкрикивала крохотная женщина. Прилавок перед ней был уставлен бутылями и колбами, полными глаз всех форм и цветов.
— Музыкальные инструменты из ста далеких земель!
— Свистки по пенни! Гудки по два пенни! Церковные хоралы по три!
— Все к нам! Испытайте удачу! Отгадайте простую загадку — и получите свеженький анемон!
— Неувядающая лаванда! Колокольчиковое полотно!
— Сны в розлив, по шиллингу флакон!
— Ночные плащи! Сумеречные плащи! Плащи из полумрака!
— Мечи судьбы! Жезлы власти! Кольца вечности! Карты фортуны! Заворачивайте к нам, не пожалеете!

* * *

— А вас-то как зовут? — спросил Дунстан, густо покраснев.
— Сейчас никак. Я ведь рабыня и не имею права носить свое прежнее имя. Поэтому я откликаюсь на «эй, ты», или на «дрянная девчонка», или на «эта неряха и неумеха». И на многие подобные ругательства.

* * *

Дунстану не нужно было спрашивать, как она узнала его фамилию, — наверное, девушка попросту завладела этим знанием во время поцелуя, так же, как некоторыми другими вещами. Например, его сердцем.
Подснежник тихо звенел у него в руке.

* * *

Мало кто из нас видел звезды такими, как народ тех дней: в наших городах по ночам слишком много света. Но для жителей Застенья звезды сияли, будто иные миры или мечты, бессчетные, как деревья в лесу или листья на дереве.

* * *

— Замуж? За тебя? — спросила она, перестав смеяться. — С чего бы мне выходить за тебя замуж, Тристран Тёрн? Что ты можешь мне дать?
— Что я могу? — воскликнул юноша. — Если хочешь, ради тебя, Виктория Форестер, я отправлюсь в Индию и привезу тебе слоновые бивни, и жемчужины с ноготь большого пальца, и рубины размером с голубиное яйцо! Или уплыву в Африку и привезу оттуда алмазы величиной с крикетный шар, а еще отыщу исток Нила и назову его в твою честь! Я поеду в Америку, в Сан-Франциско, на золотые прииски, и не вернусь, пока не добуду столько золота, сколько ты весишь! Тогда я доставлю это золото сюда и сложу к твоим ногам. По твоему слову я доберусь до крайнего севера и буду убивать там огромных белых медведей, а их шкуры пришлю тебе.

* * *

— Ради твоего поцелуя и дабы добиться твоей руки, — велеречиво изрек Тристран, — я готов принести тебе эту упавшую звезду.
Он вздрогнул от холода. Тонкое пальтецо продувалось насквозь, и было уже совершенно ясно, что поцелуя Тристрану не получить. Такая незадача ставила его в тупик. У мужественных героев «сенсационных романов» никогда не возникало проблем с поцелуями.
— Ну хорошо, давай, — сказала Виктория. — Если сумеешь, я согласна.
— Что? — не понял Тристран.
— Если ты принесешь мне звезду, — продолжала Виктория, — да, именно ту самую, что сейчас упала, а не другую, — тогда я поцелую тебя. Смотри, как удачно для тебя все складывается: не нужно ехать ни в Австралию, ни в далекий Китай.

* * *


Но потом подумал о губах Виктории, о ее серых глазах, о том, какой серебристый у нее смех, распрямил плечи и вставил хрустальный подснежник в петельку для верхней пуговицы, теперь уже расстегнутой. Слишком невежественный, чтобы бояться, и слишком юный, чтобы благоговеть, Тристран Тёрн зашагал по уже известным нам полям...
... в глубь Волшебной Страны.

* * *

— Наконец-то, — сказала одна.
— Как раз вовремя, — согласилась другая.
— И кто же из нас отправится на поиски? — спросила третья.
Все три ведьмы зажмурились и погрузили старые руки в груду теплых внутренностей на колоде. Старушечья ладонь раскрылась.
— У меня почка.
— А у меня — печень.
Третья рука принадлежала самой старой из Лилим.
— У меня — сердце, — торжествующе заявила она.

* * *

— Звезда, — пробормотала одна из старух.
— Звезда, — эхом отозвалась другая.
— Именно, — подтвердила королева ведьм, надевая на голову серебряный обруч. — Первая за двести лет. И я добуду от нее то, что нам нужно.
Она облизнула алые губы темно-красным язычком и выговорила:
— Упавшая звезда.

* * *

На поляне у тихого озера была ночь. Небо усыпали бессчетные звезды.
Светлячки горели в листве высоких вязов, в зарослях папоротника и в кустах орешника, мерцая, как огни далекого города. В ручье, питавшем озеро, плескалась выдра. Целое семейство горностаев прокладывало себе дорожку к берегу на водопой. Мышь-полевка нашла упавший орех и начала грызть твердую скорлупу длинными и острыми передними зубками — не потому, что проголодалась, а потому, что на самом деле была заколдованным принцем, который мог вернуть свой прежний облик только после того, как разгрызет Орех Мудрости. Но радость находки сделала принца невнимательным, и о приближении совы-неясыти он догадался, только когда на него упала тень, закрывшая луну. Сова подхватила мышь острыми когтями и вновь исчезла в ночи.
Мышь уронила орех, который свалился в ручей и уплыл по течению в озеро, где его проглотил лосось. Сова слопала мышь в пару глотков, и лишь хвост несчастного принца свисал у нее из клюва, длинный, как ботиночный шнурок. Какое-то существо с пыхтением и треском пробиралось сквозь заросли — барсук, наверное, подумала сова (которая сама была заколдована и могла принять свой истинный облик, только проглотив мышь, которая съела Орех Мудрости), или, может, медвежонок.

* * *

— Потому что я не вижу другой причины парню вроде тебя настолько сдуреть, чтобы переступить границы Волшебной Страны. Из твоих земель к нам приходит только три вида дураков: менестрели, влюбленные и безумцы. На менестреля ты не похож, и мозги у тебя — прости за грубость, парень, но это правда, — самые заурядные, обычные, как сырная корка. Так что если кто меня спросит, я бы поставил на любовь.
— Потому что, — возгласил Тристран, — каждый влюбленный в сердце своем безумец, а в душе — менестрель.

* * *

Далеко ли Вавилон?
Миля, пять иль пятьдесят.
При свече туда дойдешь,
А потом — назад.
Будешь быстр и не свернешь —
При свече туда дойдешь.

* * *

— Знаешь, — сказала она, — сдается мне, что пара будет куда быстрее, чем один. Как ты думаешь?
Бревис не понял, о чем говорит дама, и приоткрыл было рот, чтобы сообщить ей об этом. Но тут она своим длинным пальцем коснулась его переносицы, как раз между глаз, и мальчик обнаружил, что не может выговорить ни слова.
Дама щелкнула пальцами, и Бревис на пару с козлом занял место между оглоблями ее колесницы. Мальчик с немалым удивлением осознал, что идет на четвереньках, и ростом он теперь не выше, чем животное рядом с ним.

* * *

Тилл и — тилл и — талл и,
Мальчишка в одеяле
По глупости безмерной
Звезду все ищет здесь,

Но надобно сначала
Пройти дорог немало,
Чтоб, сбросив одеяло,
Увидеть, кто ты есть.

* * *

— Ты и есть звезда, — пробормотал он.
— А ты — дурак, — горестно сообщила девушка. — А кроме того, балбес, тупица, балда и кретин!

* * *

— Ваш народ когда-нибудь спит? — спросил юноша.
— Конечно. Только не по ночам. Ночью мы сияем.

* * *

— А почему же ты упала? — спросил Тристран, ища новых тем. — Споткнулась обо что-нибудь?
Неожиданно она остановилась и посмотрела на него особым взглядом — будто рассматривала некую гадость, да еще и с большого расстояния.
— Я не спотыкалась, — наконец сообщила звезда. — Меня сбили. Вот этой штукой.

* * *

Гонял единорога лев вдоль городских дорог,
И раз побил,
И два побил,
Его помучив всласть,
И третий раз отколотил,
Свою упрочив власть...

* * *

Тристрану Тёрну снился сои.
Будто бы он залез на старую яблоню и заглядывает в спальню Виктории Форестер, которая раздевается на ночь. Но как только она сняла платье, под которым обнаружилась весьма длинная и широкая сорочка, Тристран почувствовал, что сук под его ногами начинает прогибаться и трещать, и вот он уже летел вниз, кувыркаясь в лунном свете...
Он падал прямо в луну.
И Луна говорила с ним.
Пожалуйста, шептала Луна голосом, слегка напомнившим ему материнский, прошу тебя, защити ее. Защити мое дитя. Ей желают зла.

* * *

— Я ищу свою судьбу, — помолчав пару секунд, ответил тот. — Свое право на власть. А ты?
— Я обидел своим поведением одну юную леди, — сказал Тристран. — И теперь хочу принести извинения.

* * *

— Ну что, миленькая, — спросила жена трактирщика, вернувшись с кухни. — Надеюсь, тебе стало получше?
— Да, спасибо, намного лучше, — поблагодарила девушка.
— А как сердце? Как себя чувствует наше сердечко?
— Сердце? — удивилась звезда странному вопросу, но женщина казалась такой заботливой, что промолчать было бы неловко. — Ну... На сердце стало куда легче. Можно сказать, светлее.

* * *

— Вина, милорд? — спросила женщина средних лет, одетая в красное платье.
Праймус, только что вошедший в трактир, покачал головой.
— Боюсь, что нет. Я не лишен некоторых предрассудков. До дня, пока я не увижу у ног холодный труп своего брата, я поклялся пить только собственное вино и есть только то, что сам добыл и приготовил.

* * *

— Ты спас мне жизнь, — наконец отозвалась она. — Так ведь?
— Вроде того. Само как-то получилось.
— Ненавижу тебя, — сказала звезда. — Я и так уже тебя ненавидела, а теперь вообще терпеть не могу.
Тристран пошевелил в блаженной прохладе облака обожженными пальцами. Он ужасно устал, его поташнивало.
— И за что же? — осведомился он.
— А за то, — злобно сообщила звезда, — что после того, как ты спас мне жизнь, по законам моего народа ты за меня отвечаешь. А я — за тебя. Куда бы ты ни пошел, я должна следовать за тобой.

* * *

— Не ошибаюсь ли я, — вежливо спросила она, — в своем предположении, которое вытекает из ряда наблюдений? Например, вы ни разу не взглянули на меня или же скользили по мне взглядом, не сказали мне ни слова, а кроме того, превратили моего спутника в зверюшку, а меня не тронули. Из этого я делаю вывод, что вы не видите меня и не слышите.

* * *

Так — в тряской и дребезжащей ведьминой повозке — они коротали неделю за неделей: сама колдунья, ее птица, садовая соня и упавшая звезда.

* * *

— Что ты сделала? — зашипела госпожа Семела, брызжа слюной от ярости.
— Ничего. Ничего нового за восемнадцать лет плена. Я прикована к тебе рабской цепью до дня, когда Луна потеряет свою дочь, если это случится на неделе, когда соединятся два понедельника. И срок моей службы почти истек.

* * *

— Извини, пожалуйста. Наверное, мне стоило пригласить тебя с собой в деревню.
— Нет, — отозвалась звезда. — Не стоило. Я жива, только пока нахожусь в Волшебной Стране. Переступи я границу твоего мира — от меня ничего не останется, кроме ноздреватого кривого комка холодного железа, упавшего с небес.
— Но я ведь едва не забрал тебя с собой! — в ужасе ахнул Тристран. — Я собирался так поступить вчера вечером...
— Ну да, — кивнула звезда. — Вот еще одно доказательство моей правоты, когда я назвала тебя тупицей, балдой и... и придурком.

* * *

— Я пришла, чтобы забрать с собой твое сердце.
— Вот как? — спросила Ивэйна.
— Да, — кивнула старуха.

* * *

Леди Ивэйна до сих пор ходит прихрамывая, хотя весь Штормфорт притворяется, будто этого никто не замечает. И тем более никто не смеет замечать, что их владычица порой светится и мерцает в темноте.
Говорят, всякой ночью, когда ей позволяют государственные дела, Ивэйна пешком поднимается, прихрамывая, на высочайший пик дворца — и стоит там часами, словно и не чувствуя холодных горных ветров. Она ничего не говорит, просто смотрит вверх, в темное небо, грустными глазами наблюдая за медленным танцем бесчисленных звезд.

LibClub

Они говорят о древнем, но отказываются говорить о невозможном. Вот тут-то мне действительно жаль их, ибо как только что-то объявляется невозможным, оно совершенно выходит за грань веры и ускользает от понимания вне зависимости от того, истинно оно или нет.

* * *

На все твои вопросы есть ответ, если ты хочешь его узнать. Но как только ты узнаешь ответ, ты не сможешь уже прогнать это знание.

* * *

Не страшно, что ты в нас не верил. Мы в тебя верили.

* * *

Я успею убраться до того, как разразится буря. Подальше из мира, где опиум стал религией для народа.

* * *

Не только счастливых концов не существует, концов вообще не существует.

* * *

В домике пахло пылью и сыростью и чем-то смутно сладким, будто тут обитали призраки давно мертвого печенья.

* * *

Ты, черт побери, черно белая рукопись с картинками, шрифт тру тайп готика. Сколько не пытайся, тебе гипертекстом не стать.

* * *

Свобода верить означает свободу верить и в правое дело, и неправое. Точно так же, как свобода говорить дает тебе право хранить молчание.

* * *

... так же верно, как то, что вода мокра, дни длинны и под конец всегда разочаруешься в друге.

* * *

Когда умрешь, все начинаешь видеть яснее. Как будто больше никого нет. Знаешь? Ты - как огромная, плотная дыра в мироздании, и у этой дыры силуэт человека.

* * *

- А то придет серенький волчок, и укусит за бочок, - пропела старуха.
- Я не переживу это пророчество, - угрюмо подумал Один.

* * *

Модели поведения, действующие в узкоспециализированной среде,каковой является тюрьма, в иной среде могут недействовать и напрактике оказаться губительными.

* * *

Это не слишком удачная страна для богов. Мой народ с самого начала это понял. Есть духи-творцы, которые нашли землю, или сделали ее, или высрали, но подумай только: кто станет поклоняться койоту? Он совокупился с женщиной-дикобразом, и в члене у него оказалось иголок больше, чем подушечке для булавок. Он брался спорить со скалами, и скалы побеждали.
Так вот. Мой народ сообразил, что есть что-то подо всем этим, великий дух, творец, и поэтому мы благодарим его - всегда полезно говорить "спасибо". Но мы никогда не строили храмов. Нам они не нужны. Сама земля здесь - храм. Сама земля и есть религия. Земля старше и мудрее людей, которые по ней ходят. Она подарила нам лосося и кукурузу, бизонов и перелетных голубей. Она подарила нам рис и каннабис. Она подарила нам дыни, тыквы и индейку. И мы были детьми земли точно так же, как дикобраз и скунс, и синяя сойка.

* * *

Этой стране жилось бы намного лучше, если бы люди научились страдать молча.

LibClub