была на днюхе у бывшего
впринципе было хорошо
но отчасти из за того что я была пьяная
сильно
меня прям унесло
несла всякую хуйню,смеялась,потом пошла купаться прям в одежде,да похуй)
заботливый сережа меня потом переодел в свою футболку
потом сережа ненадолго смылся и Свету понесло
просто когда я пьяная мне обязательно надо кого то потискать
*лучше чтоб это конечно был любимый человек*
но иногда выбирать не приходится
теперь я знаю еще одну свою особенность
Света может усосать кого нибудь даже там,где в принципе некого усосать
ненавижу себя за это
пылесос блять
короче..
очередной поцелуй с парнем не увенчался успехом
и я еще раз убеждаюсь в том что моя ориентация сильно невпорядке
ну или может быть я просто к нему ничего не чувствую
я пожалела об этом сразу как открыла рот
но..ёбаный алкоголь.было уже поздно
он потом спросил не пожалею я потом об этом
мне теперь как то неприятно на него смотреть
мне нужно
1)зашить рот
2)связать руки
3)изолировать от алкоголя

и да
я чувствую что с такой жизнью моя печень сдохнет раньше чем лёгкие

еще одно что я хотела сказать по поводу сегодняшнего вечера
дома я была в пол двенадцатого
и похожу никто даже не заметил как я ушла
только сережа мне в догонку крикнул что у него дома сохнет моя кофта
но речь не о том
они курят план
это наверно хуйня но
мне это дико не нравится
они сегодня совали его мне
Сережа совал
совсем видать ёбнулся
парни говорят что я во всем виновата и что он так из за меня каждый день себя убивает
мне не то чтобы похуй..мне просто кажется что парень должен быть сильным
и преодолевать трудности
а не превращать себя в дерьмо из за какой то девченки
и как бы он не давл не жалость я все равно к нему не вернусь
просто потому что не люблю
он может скуриться до смерти
любить я его от этого не стану
и мне очень жаль что он такой слабый

ходила с матерью на "Затмение"
*она у меня фанатка дооо*
такой угар
по моему лучший из всех трех фильмов))
и еще..
я хочу Джейкоба*__*
он такой..аррр .,,,.
Белла дура)
я бы выбрала того,что тёплый)
и к том же волки такие милые

после пары недель такой вот жизни
после кучи мыслей
после того как засыпала каждый день под утро
грузилась
билась в истериках
заливала в себя алкоголь
и т д и т п
я наконец поняла
есть только один выход
ЗАТКНУТЬСЯ

Вчера был день рождения Эли
я не помню как пролетело это время с часу дня до десяти вечера
мне показалось что все прошло слишком быстро
может потому что ты была со мной
оно с тобой всегда летит быстро
или может просто я просто половину не помню
было много вина
очень много вина
вчера было хорошо
но сутра мне пришла в голову мысль,что если хотябы одна из нас с тобой была бы трезвая,то ничего бы не было
просто потому что Я трезвая не стала бы так активно лезть
а ТЫ трезвая не позволила бы этого

у нас раньше с тобой была "взаимная ломка"
раньше ты во мне хоть как то нуждалась
раньше ты ко мне что-то чувствовала
а теперь для тебя это хуйня
бред
это было давно
мне забыть?
всё прошел у тебя заёб?

Не чувствовать ничего невозможно.Люди не киборги.Можно внушить себе что ничего не чувствуешь.Но всегда до определенного момента.До того момента как в нашей жизни появится особенный человек.Тот который перевернет все наши представления о жизни,который заставит снова во что то верить.Который заново научит тебя улыбаться.Искренне.Тот перед которым тебе захочется открыться.Тот,кому доверишься без страха,что он сделает тебе больно.И тот особенный человек обязательно появится.Хочешь ты этого или нет.И тебе не нужно будет ему говорить о своих чувствах.Он и так все поймет.И когда он войдет в твой мир,который прежде был наглухо заколочен ото всех,тебе не захочется закрыться.Ты не будешь чувствовать себя уязвимым.Тебе захочется разделить этот мир с ним.И у тебя в голове даже не промелькнет мысль о том,что ты можешь когда то об этом пожалеть.

- Ты о ненужности? Но ведь ты будешь там со мной!
- Я не домохозяйка, Рэм.
- При чем тут домохозяйка! Да тебя с руками оторвут!
- Это не так. Одно дело приехать на конкурс или по приглашению, и совсем другое – попытаться составить конкуренцию по своей инициативе. Даже имей я начальный капитал, на это ушли бы годы, но важнее другое. Я не смогу там работать. Я пробовал.
- Но ты же был один…
- Висеть на твоей шее я не стану.
- У тебя комплекс. Ты просто не хочешь ехать.
- Это для тебя не новость.
Правда. Правда – я знал это. Поэтому и не посылал анкет за границу. Ну, Наталья! Помогла, называется. И, главное, кто просил-то? Хотела, как лучше, а получилось, как соляной кислотой в душу… Отказаться сложнее, чем просто не делать шагов в эту сторону.
- Соглашайся. Тебе это необходимо.
Да уж, обмен любезностями. Я позвал, понимая, что он не поедет. Он отпускает, зная, что ехать я не хочу. Ладно, мой ход. Отказ мой, и ответственность за него – моя, чтобы он потом всякой дурью не терзался.
- Я не поеду, Миля. Может, я и не ориентируюсь в мире моды, но ты в этом приглашении разбираешься еще меньше. Это не то, чем я занимался до сих пор. И я не знаю языка.
Как-то нехорошо он молчит. Глухо и… враждебно?
- Неправда. Но даже если так, все равно. Научишься.
Миля долго смотрит на меня холодными, совсем светлыми сейчас глазами, и я лихорадочно пытаюсь вспомнить, откуда он знает про мой отличный английский. А еще стараюсь быстро придумать, что бы такое соврать, чтоб он поверил в невозможность отъезда.
Но не успеваю.
- Ты просто не видишь себя со стороны, Рэм, – таким тоном вежливые люди ставят на место надоедливых дураков, - Ты стал замкнутым и отстраненным. В тебе как будто перегорела лампочка, и рядом с тобой стало скучно. Ты все время хмуришься и молчишь. Я ведь предупреждал тебя, что ты пожалеешь о своей выходке…
Блин, он все-таки сказал это!
- Но я не жалею!!
- Зато жалею я.
Вот как??!
- И у меня нет желания продолжать то, что дышит на ладан. Уезжай. Так будет легче нам обоим.
- Никуда я не поеду. Мне так не будет легче, и не надо решать за меня.
- Даже если бы и я хотел, все равно бы не вышло. Ты все равно всегда поступаешь по-своему, и результаты налицо. Если ты уедешь, я смогу, наконец, думать о себе, не связанный последствиями твоего дурацкого героизма.
Миля, проносится в моей голове, Миля, очнись! Давай очнемся оба!!
- Ты говорил, что любишь меня.
Последнее дело ссылаться на такие слова, но ничего не могу с собой поделать.
- Говорил. Но знаешь, день за днем наблюдать твое фиаско, благородно делая вид, что все хорошо – это выдержит не всякое чувство. Мне немногим больше тридцати, и я не желаю чахнуть в склепе. Я хочу жить, а не проявлять солидарность, хочу веселиться и не думать о том, что тебя может ранить мой смех, хочу получать удовольствие от секса, а не воровать его за твоей спиной, боясь тебя обидеть. Но нет! Куда ни кинь – вокруг меня только ты со своим несчастьем! Ты хочешь и дальше делить его со мной? Спасибо, больше не нужно. Я сыт по горло самопожертвованием и высокими идеалами. Это приглашение развязало мне руки. У меня появился отличный шанс проститься с тобой, отпустив в светлое будущее, и будь уверен, я его не упущу.
Внимательно дослушав, я постарался улыбнуться.
- Теперь уже не упустишь. – Усмешка получилась совсем корявой. – Приношу свои извинения за доставленные неудобства.
Я поднялся и шагнул к нему, глядя прямо в глаза.
- Скажи мне только еще одну мелочь – ты уже успел украсть радостей секса, или трогательно ждал повода избавиться от меня?
Он ответил на мой вопрос стальным непробиваемым взглядом.
- Прости, я не видел смысла откладывать неизбежное. Ударишь?
- Нет. – Я отступил и непроизвольным жестом спрятал руки за спиной. – Побрезгую.
Ключи от мастерской я аккуратно повесил на вешалку у двери, и даже попал с первого раза колечком на крючок, несмотря на трясущиеся руки. И не обернулся. И не хлопнул дверью.
Наверное, у меня сработал инстинкт самосохранения. Из машины я позвонил Михе и сказал, что буду у них через полчаса. Потому что надо. Они меня ждут. Хорошо.
Я очень осторожно доехал до их сыскной конторы на Васильевском, медленно, как под водой, дошел до двери, и прямо с порога выдал все, на что был способен:
- Ребята. Нужна помощь. Нервный срыв.
И расслабился, наконец. Вот дальше я не очень хорошо помню. Кажется, ничего запредельного не произошло – просто меня колотило так, что Саня долго не мог попасть иголкой в вену, несмотря на то, что от михиной хватки потом болело все тело. Говорил ли я что-то, они мне потом не рассказали, после слоновьей дозы седативных препаратов и двенадцати часов сна накормили, как на убой, и закинули коктейлем полегче.
Первое, что я сделал, проснувшись во второй раз – отправил письмо с согласием занять предложенную должность, потом заказал билеты, а потом пригласил ребят приезжать ко мне в Австралию.

О Миле я не думал – видимо, все тот же наконец-то включившийся инстинкт самосохранения наложил жирное «вето» на мои воспоминания. Единственной мыслью, связанной со всей этой историей, была констатация факта: долбанный защитный механизм солидно опоздал. Ему следовало сработать гораздо раньше – то ли когда я повелся на интервью, то ли вообще когда я впервые полез защищать гражданина N. И тогда теперь, во время лихорадочных сборов, мне не приходилось бы время от времени останавливаться и ждать, пока пройдет сердцебиение, тремор и дурнота – последствия нервного срыва. Да и самих сборов тоже не было бы.
Но все эти разговоры теперь ни к чему, как говаривал мультяшный капитан Смолетт. Я оформил нужные документы, поставил скайп на компьютер дочери, отдал квартиру и машину в полное распоряжение сыщиков, и через неделю уже садился в самолет.
Когда Боинг, тяжело и мощно промчавшись по взлетной полосе, взмыл с воздух, меня накрыло непередаваемо горькое ощущение свободы. Всё. Я оторвался. Оставил позади все свои безумства, растоптанное самолюбие и косые взгляды. Город, который не захотел меня понять, и человека, не сумевшего остаться собой. Или никогда не бывшего таким, как мне казалось? Теперь уже не важно. Я уже совершенно точно не сорвусь, не помчусь в мастерскую, не стану выяснять, спрашивать, умолять и унижаться. Как, оказывается, я боялся этого все эти безумные семь дней!
Пронесло. Я справился. Я свободен.
И теперь могу спокойно вспоминать и анализировать полученный опыт, чтобы больше никогда не вляпаться в такую историю. Как он сказал? Фиаско… Да, по всем статьям...
Я смотрел на белые холодные облака над океаном и думал о том, что никогда не встречал прежде настолько жестоких людей. Вроде бы я уже не мальчик, а вот как-то миловал Господь от таких монстров. И ведь знал же, какой он, и почему-то решил, что меня это не коснется. А он действительно не изменился, остался собой на сто процентов. Скрытный и откровенный, деликатный и способный рубить по живому. Историю с матерью он от меня не скрывал. Ее он тоже вышвырнул из своей жизни одним махом...
СТОП!
Мне показалось, что самолет уходит в мертвую петлю. Или что у меня начинается сердечный приступ. Или что сейчас пришедшая в голову мысль скрутит в мертвую петлю меня. Я вцепился в подлокотники так, что побелели костяшки пальцев, и сосед, покосившись, нажал кнопку вызова стюардессы.
- Вам плохо?
- Нет, мне хорошо. Принесите, пожалуйста, индивидуальный пакет. И воды.
Чееерт, как хочется курить! Или выпрыгнуть из самолета. Или треснуться обо что-нибудь башкой. Со всей силы.
Меня не стошнило и не начало колотить. Наоборот, выпив залпом бутылку холодной воды и отдышавшись, я неожиданно успокоился. Вот теперь наконец-то прошел шок от милиных слов. Простая мысль, чуть не свернувшая меня в бараний рог, мгновенно расставила все по своим местам. Почему я раньше не вспомнил о его матери? Занят был, о себе думал, преданном и непонятом, о себе, центре Вселенной!
Да, он вычеркнул из своей жизни мать. Но он же ее обманул! Жестоко, больно, холодно, но себе в ущерб и ради нее же! И до сих пор считает, что был прав, сумев помочь ей выбрать то, что для нее важнее. Потому что она поверила и не вернулась.
А я… Ну вот уж дудки, Миля, я вернусь!!! Пускай я тоже поверил твоей выходке, но я просто вернусь и даже не стану обсуждать твой бред. Не обмолвлюсь ни словом! Все, подурачились, и хватит. Я знаю, зачем ты это сделал. Я догадываюсь, чего это тебе стоило и помню, чего это стоило мне. Пусть так. Это было хуже, чем гореть в аду, но это же не главное!!
А главное… главное… Боже, благослови милину маму, эту святую женщину, за ее боль, позволившую мне понять! И за ее ненормального сына, который любит так, что совсем не думает о себе! За ее жестокого, глупого, сумасшедшего сына, который все-таки любит меня... Любит… Вот оно, это главное – важнее всех обид на свете. Он. Меня. Любит.
Я наконец-то раскрыл глаза и снова взглянул на залитые солнцем облака над океаном. Над далеким темно-серым океаном, едва видным в редких просветах и так похожим на милины глаза.
Пусть я совсем не знаю, что мне теперь делать. Как мне вернуться так, чтобы у тебя больше не было повода жертвовать собой. Но я смогу всё, потому что ты любишь меня. Я не приму твоих жертв, и сам не стану ничем поступаться – это только разрушает. Я вернусь в силе, и тебе никогда больше не придет в голову мысль, что я должен тебя оставить.
Лететь мне еще долго. И из самолета я выйду с готовым планом.


Через полтора месяца Петербург встретил меня первой робкой капелью. Мой город знает меня, как облупленного – гораздо лучше, чем я его. Ну, ему и годков поболе… Так приятно было думать, что именно моего приезда ждала та самая погода, по которой я больше всего скучал: мягкая, влажная, чуть тревожная, переливающаяся в городских пейзажах всеми оттенками серого… Я подставлял лицо сырому ветру с запахом талого снега и слушал звучащие вальсом даже не в голове, а где-то в груди и в горле стихи Мандельштама:
Я вернулся в мой город, знакомый до слез,
До прожилок, до детских припухлых желез…
Стихи о Петербурге, я плохо помнил их, но точно знал, что там были такие слова:
Петербург, я еще не хочу умирать,
У тебя телефонов моих номера…
… я еще не хочу умирать!
Они отзывались во мне приступами щемящей тоски и волнения. Там, в Сиднее, чужом и жарком, у меня все сложилось замечательно. Не сразу и не запросто, но даже лучше, чем я рассчитывал. Я вернулся в мой город с победой, я замахнулся своротить горы, и это кажется теперь таким простым… И таким бесполезным, потому что если Миля не захочет быть со мной, я просто умру. Буду ходить, есть, спать, работать… Функционировать. Но не жить. Если мой номер не будет набирать самый нужный мне абонент.
Я носился по делам, я спешил выполнить намеченный первый этап как можно скорее, потому что тогда можно будет, наконец, пойти к нему и сказать: гнать меня больше нет необходимости.
Больше месяца я метался по городу, а мысли продолжали свой замкнутый круг. Я не буду говорить с ним о том, что он сделал, не упрекну и не напомню – твердил я себе, как мантру. Иначе я сорвусь и ничего не смогу ему доказать. Я понимаю, что эту дикость он сотворил, пытаясь меня спасти. А что чуть не угробил при этом – будем считать это побочным эффектом. Главное, чтобы он понял, что теперь все иначе. Много раз за те безумные шесть недель в Австралии я порывался позвонить ему, рассказать подробно, что я думаю о его выходке, пообещать вернуться. И не звонил. Потому что знал, что он ответит – он меня не ждет. У него все отлично. Я дал себе слово просто прийти к нему тогда, когда смогу предъявить реальные факты, а не планы и проекты. Вспоминать ничего не нужно, уговаривал я себя, надо просто рассказать, что я сделал, чтобы остаться с ним…
Но где-то на краю ужаснувшейся тогда, перед отъездом, души я знал, что на самом деле хочу не спокойно говорить с ним о работе, а схватить его за плечи и трясти до потери сознания, требовать, просить, умолять, чтобы он взял свои слова обратно и больше никогда, никогда не поступал так… Потому что теперь я этого боюсь, вопреки всем доводам рассудка – до дрожащих по-детски коленок, до звона в ушах и зубовного скрежета. Боюсь до бессонницы и ледяного холода в груди – что сделав так тогда, он может отречься от меня и сейчас, не поверить мне, не разрешить остаться, не пожелав портить мне жизнь…
Спокойно, повторял я себе в сотый, в тысячный раз, уже стоя перед дверью мастерской. Спокойно. Я все сделал, я подготовился к встрече, я уже не тот романтичный балбес, который пытался не обращать внимания на суровую реальность. Теперь я познакомился с ней так близко, что мы практически перешли на «ты», и даже, наверное, сможем подружиться. И это обязательно поймет человек, не ждущий меня по ту сторону двери. Ну же, не дрейфь, просто позвони!
- …Рэм? – высокий силуэт в полумраке лестничной клетки ссутулился и прислонился спиной к косяку.
- Я…
- Что тебе нужно?
- Хочу рассказать тебе о своих делах.
Миля молчит целую вечность, и я жду, все больше пугаясь этой пустой тишины. В сумерках мне совсем не видно его глаз.
- Ладно. Проходи.
Вхожу. Здесь никого – редкая удача. Но и отдышаться шанса тоже нет, надо приступать прямо сейчас. С трудом заставляю себя не застыть, прижавшись лбом к куртке, которую повесил на крючок поверх знакомых ключей, и оборачиваюсь к Миле. Он закурил, усевшись в угол дивана, смотрит в сторону. Ждет. Ну, поехали…
- Я вернулся насовсем. Вместо работы в той должности, на которую меня пригласили, я предложил доверить мне создание их филиала в Петербурге, и они повелись. Правда, в масштабе города проект оказался для них неинтересным, но перспектива работы с областью и северо-западным регионом России в целом их очень даже привлекла. Мне предложили написать бизнес-план, и после проверок, обсчетов и тестов согласились предоставить мне необходимое оборудование и материалы, как только будет заключена первая местная сделка с филиалом. Все здешние расходы – на специалистов, рабочих, офис, налоги и прочую хрень – они оставили мне, но я решил, что это справедливо. В конце концов, почему должны рисковать только они? Им это, кажется, понравилось. По крайней мере, они прекратили каждый день гонять меня на собеседования и зачислили в штат. По приезде я открыл филиал и выиграл тендер на областной заказ: все-таки работа импортного оборудования по расценкам нашинского – серьезная удача для заказчика. А чтобы покрыть разницу, я взял кредит. Продал квартиру, снял офис, нанял проектировщиков из молокососов – сам научу их работать, и сманил к себе Наталью из секретарей в менеджеры. Вчера на счет филиала поступил аванс от заказчика, сегодня утром я получил сообщение о сроках прибытия оборудования. Найти бригады для него не проблема, но это понадобится только тогда, когда будут выполнены проектные работы. Приступаем с начала недели. Вот.
Фух, теперь можно закурить и ждать милиной реакции.

Он поднял голову и прохладно посмотрел в мою сторону.
- А почему ты уволился, они не спросили?
- А как же. Не дураки, чай, спросили сразу же. И я ответил, как есть – чтобы потом ни для кого не было сюрпризов.
- И что?
- Это Австралия, Миля, там с этим проще. Их интересует профессионализм, а не ориентация сотрудников. И еще – деньги. Они занимаются бизнесом, не сплетнями и воспитанием морали. Подстраховались, конечно, от нашей местной дури – если бы со мной тут сотрудничать никто не захотел, не видать бы мне оборудования. Но наши, при всем своем снобизме – жадные поцы, и я был практически уверен, что один из ближайших тендеров будет моим. Так и вышло.
Вот теперь Миля смотрит мне в глаза, внимательно и настороженно.
- А где ты живешь? Ведь квартиру ты продал?
Ох, как хочется ответить: я хочу жить с тобой, у тебя, здесь! Но вместо этого я неуклюже пожимаю плечами и отвожу взгляд.
- Комнату снял…
И молчу, ожидая своего приговора.
- Хорошо, - наконец отзывается он, - тогда давай ужинать.
И это все? Все, что он скажет мне на то, что я вернулся? Хотя – он меня не гонит, может быть, это уже ответ? Я потихоньку перевел дух. Он выслушал и не заявляет, что без меня ему лучше, чем со мной. Или все-таки лучше? Фиг поймешь, о чем он думает, вот так неторопливо направляясь на кухню. Уж больно спокоен. Может быть, мое отсутствие для него было не так страшно, как я придумал? Все-таки с тех пор, как от Мили неожиданно уехала мать, прошли долгие годы. Маленький мальчик давно повзрослел и наверняка изо всех сил старался не утонуть в депрессии после того, как простился со мной. Наверное, утешался как-то. Ну и… ладно. Вот уж чего я точно не хотел бы, так это, вернувшись, увидеть его в разобранном состоянии. Справился, и молодец. По крайней мере, он адекватен и не говорит мне гадостей, которых я так боялся, и можно вовсю расспрашивать его о знакомых и о выставках, о погоде, здоровье и городской жизни... Нечего нервничать и задаваться ненужными вопросами.
Главное – он меня не выставил.
И мы приготовили ужин и съели его, перекидываясь новостями и приоткрыв окно, чтобы дым от сигарет не ел глаза. А потом Миля достал мартини и мы долго сидели на диване, глядя на закат.
Правда, все время кто-то приходил, но я открывал дверь сам и с порога отписывал всех. Миля занят, приходите завтра. Приходите потом. Когда-нибудь приходите, а сейчас проваливайте к чертовой матери…
В конце концов я взял альбомный лист и крупно написал на нем: «Я вернулся. Рэм». И повесил на дверь снаружи. Звонки как отрезало.
Я страшно хотел прикоснуться к нему, и не решался. А он смотрел на меня серыми холодными глазами, и молчал. Потом тихонько поставил бокал на столик и поднялся. И я вдруг испугался, что вот он сейчас скажет что-нибудь обыденное и ляжет спать, а я так и буду курить тут всю ночь, как дурак, не смея к нему подступиться.
Я вскочил и остановился у него за спиной – близко, почти касаясь.
- Миля.
- Да?
Шепот вышел измученным и откровенным. Я обнял его и прижал к себе, уткнувшись в плечо и вдыхая знакомый запах. Поцеловал шею, провел губами и снова поцеловал. Я что, правда до отъезда считал, что смогу жить без него? Он ответил тихим стоном, запрокидывая голову, и у меня тут же снесло крышу. Развернуть его к себе – одно мгновение, впиться поцелуем в губы – второе, а потом потерять им счет, дурея от его рук в своих волосах…
- Гулял без меня? – вопрос все-таки сорвался, но мне было важно оставить это в прошлом.
- Гулял, - ровно откликнулся он.
Фигня, все фигня. Главное, что ты есть. Главное, что я вернулся в эту страну, в этот город, поднялся в эту мастерскую – и ты здесь. Среди миллионов и миллионов людей ты есть, и я могу обнять тебя снова. Вот только…
- С мужиками?
Миля поднял на меня серьезные грустные глаза.
- Дурак ты. – И попытался отодвинуться.
Ну нет, номер не пройдет. Пусть я хоть триста раз дурак, но теперь ты можешь говорить все, что хочешь. Я уже успел понять, что все еще нужен тебе.
Я содрал с него свитер, провел ладонями по плечам и застыл, увидев на сгибах локтей характерные синяки и следы уколов.
- Миля, что это? – голос сел в одно мгновение.
Он медленно высвободился и отошел к кровати, опустился на нее, отвернувшись к стене. Но я догнал, вцепился в его руки и рванул к себе, нависая и ловя пустой отстраненный взгляд.
- Что-это-такое-Миля-отвечай-немедленно-черт-подери!!! – мой рев, казалось, разнесся над всем городом.
- Героин.
Я быстро пересчитал дырки. Пять. Спасибо тебе, Господи!! Всего пять! Для ломок этого мало. А я идиот. Он же всегда считал наркотики самоубийством! А я-то великодушно умолчал о том, что чуть не умер сам! Успел подумать, как он утешался, стараясь не потонуть в депресняке. А он и не старался! Выпроваживая меня, он просто плюнул на свою жизнь…
Отпустив его, я плюхнулся на спину и зажмурил глаза.
- Прости меня, Миля.
Отвратительное чувство – как будто меня сейчас что-то задушит: страх, отчаяние, слезы…
Он приподнялся на локте:
- За что?
- За то, что я тебе поверил. Что успел уехать, прежде чем понял... За то, что я такой урод…
- Глупости. Никакой ты не урод – вон ты у меня какой красивый, и мог бы быть моделью, все бы от тебя с ума сошли…
Теплые пальцы погладили мою щеку, и я раскрыл глаза, вглядываясь в его лицо.
- Какой моделью, что ты несешь… Я люблю тебя.
Он резко сел, отвернувшись от меня, и спрятал лицо в коленях.
- Не могу без тебя. Без матери смог, а без тебя вот нет…
Я тоже поднялся, обнял его за плечи и почувствовал, как они дрожат.
- Возьми меня, Миля. Сразу возьми, чтобы было больно. Мне это нужно, правда…
Он обернулся и повалил меня на спину, обхватил ладонями лицо:
- Тебе уже было больно, когда ты отсюда уходил. Я твоих глаз не забуду до гроба.
- Забудешь, потому что сейчас я тоже буду смотреть на тебя, а смазку выкину к чертям. Чтобы осталась только эта боль, Миля!
- Дурак, какой же ты у меня дурак… - целует, гладит дрожащими пальцами, навалился всей тяжестью, - все равно поверил бы, все равно бы уехал, я бы выпихнул тебя все равно, - шепот срывается, слова набегают друг на друга, руки шарят по телу, раздергивают ремень, ширинку, - как я благодарен был тебе, что ты сразу… сразу ушел… и не пришлось доказывать, трахаться с кем-то, аферы крутить… Как смог бы, не знаю, удавился б, а надо… А ты…
Миля вдруг прерывает поцелуи, садится рядом на колени, и окидывает меня полыхающим взглядом. Я лежу, раскинувшись, свитер задран, брюки спущены, член торчит, и плавлюсь от его сбитого дыхания, сумасшедших глаз. Он смотрит, хватая воздух пересохшими губами, и быстро сдирает одежду с себя, с меня, опускается снова.
- Ты поверил… Такой доверчивый, такой… чистый…
Оооххх… Стараюсь не зажмуриться – обещал же, но больно, как раскаленным колом насквозь… Без смазки, только слюна, и я задыхаюсь, почти кричу, хочу сдержаться… Да, так! Ты со мной!! Вместо льда в груди, вместо злых слов и тоски – эта боль, чтобы понять до конца: мы вместе! И твой стонущий хрип, твои железные пальцы, вцепившиеся мне в плечи…
- Ну все, все, мой хороший, не надо, я выйду, - град поцелуев спускается по груди к животу, и я не успеваю перевести дыхание, захожусь от тесноты его рта, от ласки трепещущих пальцев…
- Нет, не могу ждать, Рэм… не могу терпеть… пожалуйста…
- Давай…
Тянусь к его губам, раскрываюсь навстречу, принимаю медленно, по чуть-чуть… Он осторожен, но стонет с каждым толчком, а я уже забыл о боли, я задираю ноги и начинаю тихо выть от невыносимого жара внутри, от того, что он здесь, во мне, от близости раскаленного тела, пронзающего, бьющего с исступленным восторгом… Быстро, слишком быстро, а хочется ловить эти удары вечно, но нет сил сдержаться, и мышцы, скрученные в жгуты, сейчас лопнут, если хоть на миг замедлить эту гонку, если вот сейчас, прямо сейчас, скорее, не суметь взорваться жгучим пламенем… Разорвать легкие криком, захлебнуться, выгнуться, зайтись в судорогах. И долго прижимать к себе кричащего Милю, не стараясь справиться с дрожью…
Открыть глаза, осторожно убрать волосы с единственного лица и услышать тихий шепот:
- Вернулся…
- Люблю. Все равно бы вернулся…


Миля скатился с меня и закрыл лицо ладонями. Его трясло все сильнее, и я с ужасом подумал, что он плачет. Проглотив колючий ком в горле, я придвинулся ближе и отнял его руки от лица. Нет, он не плакал - он смеялся. Беззвучно, закусив побелевшую губу и сощурив злые от невозможности справиться с собой глаза. Страшно. Лучше бы он плакал…
Под струями холодной воды в душе мы стояли вместе, и я крепко держал его, прижав к себе, не давая поскользнуться, упасть, отстраниться. Я не знал, что еще делать, и мы просто стояли, обнявшись, до тех пор, пока он не успокоился и сведенные плечи под моими руками не расслабились.
- Замерз? – почему-то шепотом спросил я.
- Угу, - он кивнул, и мокрые пряди волос подпрыгнули перед бледным лицом, разбрызгивая капли.
Но сделать воду горячее мы так и не догадались, наскоро сполоснулись холодной и еще быстрее поставили чайник. Я согрелся с одной кружки, а Миля налил себе вторую, зябко кутаясь в махровый халат. Поднялся и молча побрел в мастерскую, сел на кровать, держа кружку обеими руками. Но молчание, слава Богу, больше не было напряженным – наоборот, теперь я не хотел прерывать этот наш общий мостик покоя, неторопливо собирая раскиданные по полу вещи и стараясь не уронить полотенце, намотанное вокруг бедер.
- Вот смотрю на тебя, и словно не уезжал ты... – Миля устало опустил веки, - Рэм, живи у меня, хорошо? А то я тут чуть не рехнулся.
Я присел рядом с ним на корточки и забрал кружку, осторожно разжав стиснутые пальцы.
- Теперь не прогонишь, хоть из окна кидай.
Он снова задумчиво кивнул, глядя на меня сверху вниз, и я, отставив чай подальше, опустился на колени.
- Расскажи мне, Миля.
- О чем? – его пальцы коснулись моих волос, лба, пробежались по брови, привычно гладя след той давней драки.
- Обо всем. Расскажи, что захочешь, с самого начала.
Наверное, это была удачная мысль – спросить о прошлом именно сейчас, когда ему и правда надо было выговориться, но я не думал в тот момент о пользе. Мне просто хотелось слушать его голос.
- Знаешь, меня никто никогда не защищал. Особой необходимости, конечно, и не было, но как-то так получалось, что если вдруг что, я был один. Видимо, потому, что у меня не было друзей, только приятели и знакомые. Я всегда или где-то витал, или был занят, и по-настоящему заботился только об одном человеке – о матери. А потом ни о ком.
И когда ты влез в ту разборку, меня это потрясло. Драка, кровища, и все из-за чужого, незнакомого человека… То есть я понял, конечно, что для тебя это рядовой эпизод - вступиться там, где что-то криво, но мне это было чудовищно ново. Я других таких людей никогда не встречал. И не захотел тебя отпускать.
Я не думал, что это за чувство. Просто знал, что хочу быть с тобой, всегда.
Твои горящие испуганные взгляды я быстро понял, и решил, что не откажу. Чтобы ты оставался рядом, я готов был дать тебе что угодно: хочешь – дружбу, хочешь – секс. Все, что захочешь, лишь бы ты не уходил. Только я не ожидал, что от простого поцелуя меня пробьет так, что пошевелиться не смогу. Думал – разрешу, потерплю, а оказалось – так хочу тебя, что если передумаешь, волком взвою. А ты, как назло: то туда, то сюда, и не заставлять же тебя – а вдруг уйдешь? Что ты меня обидеть боялся, я догадался только потом. А дальше… что так бывает, я и представить не мог. Не ходил, а летал, не спал – грезил.
Миля, как слепой, провел кончиками пальцев по моим щекам, спустился к подбородку, коснулся губ. Я заворожено смотрел в серые теплые глаза и они казались мне бескрайними – больше и глубже любого океана.
- Рээм… Тебе было хорошо со мной, я это видел, и большего не ждал. Но когда эта осада началась, вот тогда я испугался. Знал ведь, что по тебе катком проедут, а я тому причина. Что всю свою жизнь тебе придется на меня променять… А я этого не хотел и не хочу, - милины брови нахмурились, и я поймал его руки.
- Знаешь, я долго думал, что гореть Славику в аду, а теперь считаю – ладно. Оно ведь к лучшему вышло.
- Да уж, только не для него.
- В смысле?
Миля отвел глаза.
- Нуу… Давай под одеяло залезем, а? – и поднялся.
Я послушно кинул сырое полотенце рядом с его халатом и забрался на кровать, обнимая Милю поперек груди и подперев голову рукой. Сдержать улыбку не получалось.
- Что там еще стряслось, не тяни уже.
Он негромко вздохнул.
- Понимаешь, Славик этот, оказывается, всерьез на тебя нацелился и ждал, когда мы разойдемся из-за скандала. А ты уехал. Мне в деталях доложили, какую он истерику на людях закатил, когда узнал. Чуть ли не по полу катался и орал, что потерял тебя и жить теперь не хочет… Думали – перебесится, а он через неделю вены вскрыл. Откачали, в крезу свезли. Только он не успокоился, потом еще сюда явился, вроде как претензии предъявить.
- Сволочь неугомонная! – вскипел я, хотя до этого мне даже жалко стало мальчишку. - Какие еще претензии?!
- Что я тебя отпустил.
Вот теперь мне тоже захотелось смеяться, и совсем не от радости.
- И что ты ответил?
- Ничего. - Миля медленно сжал пальцы на моем плече. - На самом деле ему было все равно, что я скажу, он просто не знал, куда себя деть. Точно также, как я. Ты уехал, и все кончилось. И не важно, в конце концов, почему уехал и кто виноват. Уехал. А дальше – пустота.
Я дернул его на себя и прижал, шепотом крича в самое ухо:
- Чокнутый, ненормальный, клинический идиот! Не важно ему! Черт с ним, со Славиком, но ты!! Как ты посмел устроить такое? Меня же ребята сутки всякой хренью кололи, прежде чем я хоть слово смог вымолвить! Я в самолете чуть не умер, когда до меня дошло, что ты сделал! И я же каждую проклятую секунду в этой сраной Австралии боялся, что ты погонишь меня опять!
Наверное, я разорался бы в голос, но Миля вдруг стал целовать мне шею и плечи – влажные волосы щекотали кожу, пальцы ласково гладили грудь, и кричать расхотелось, не осталось сил.
- И сегодня…
Он поднял голову и удивленно заглянул мне в глаза:
- Что сегодня?
- Ты же был поначалу как ледышка, и после того, как я тебе все объяснил, тоже. Почему?
- А вдруг ты просто повидаться зашел… - Миля смущенно пожал плечами. - На часок. Рассказать о делах.
- Типа я тебя уесть явился? - грустно съязвил я.
- Ну, мало ли… Говорю, что гулял – веришь…
- Да мне все равно, Миля!
- Все равно? – в темно-сером взгляде мелькнула растерянность.
- Конечно! То есть, только рискни подумать, я с ума буду сходить и депресняк как минимум мне обеспечен. Но здесь другое. Если бы я вернулся, а ты в загуле, болен, побираешься… не знаю – без рук без ног, не дай Боже… Мне все равно, понимаешь? Главное – чтобы ты пустил меня и разрешил остаться!
Миля долго и недоверчиво смотрит на меня в неярком свете ночника, а потом медленно выдыхает:
- Рэм. Это ты меня прости.


И опускается рядом, уперевшись лбом мне в плечо. Рассыпавшиеся пряди волос почти скрывают лицо, и я отодвигаю их, бережно, неторопливо. Ну что с тобой, моя радость? Теперь-то что? Я уже простил… Да я и не сердился. Больно было – да, но винить тебя мне и в голову не пришло, даже здесь, в Питере. А уж потом и подавно. В чем винить? Какой есть, такой и мой, и мне другого не надо.
- Миля, ты веришь, что я тебя люблю?
- Да…
- Значит, мне нечего прощать.
Его гладкая кожа на вкус чуть горчит, как дорогое вино, и пахнет счастьем. И пусть у этого счастья сейчас тоже есть горький оттенок – послезвучие боли делает его еще острее. Я не хочу спешить, я разворачиваю Милю на спину и целую, как впервые. Кажется, что все силы души сосредоточены в губах и языке – я пью любовь и не могу насытиться ею. Должно быть, над нами проносятся века, прежде чем я отрываюсь от его губ, смотрю в любимое лицо. Веки опущены, из уголков глаз тянутся к вискам блестящие дорожки слез. Я вытираю их пальцами, и серые бездонные омуты распахиваются, поглощают, уносят последние остатки грустных мыслей. Только целовать, обмирая от блаженства, только вдыхать родной запах, несущий с собой желание… Шея, грудь, плоский напряженный живот… Сгибы локтей, чтоб залечить каждую частицу горя, которое пришлось пережить, все раны, которыми изошло сердце…
- Миля… ты просто не знаешь, какой ты… ты самый… самый… Я люблю тебя…
- Люблю… - как эхо каждого слова, каждого вздоха.
- Не бросай меня никогда, это яма и холод… Могила теплее…
- Не буду… не смогу… С тобой поеду, если надо…
- Люблю, - пальцы внутри, и Миля стонет, поднимая бедра, а я целую их, целую нежную кожу в паху, целую яички, глажу их языком, лижу головку…
- Рэм… не надо! Я сейчас…
- Нет. Со мной.
Он тянет меня за плечи к себе, но я хочу видеть его всего, и сажусь, широко разведя колени, подхватываю его под ягодицы и плавно вхожу. Он кричит, закинув руки за голову и вцепившись в край кровати. Я двигаюсь, долго, медленно, почти выходя и снова погружаясь, глядя, как подается его плоть под моими толчками, как выгибается сильное тело. Слепящая, обжигающая волна растет, с каждым движением все сильнее спаивая нас воедино. Нет, такое нельзя вынести, мы сейчас просто умрем… Умрем, и будем жить вечно… Вечно… Бесконечный взрыв, обвал… Беспамятство.
Кажется, я очнулся первым. Опустошение неспешно переплавлялось в звенящий восторг. Я лежал рядом с Милей, обнимая его, слушал, как он дышит, и знал, что теперь все-все будет хорошо. Отлично. Замечательно. И не было в этой мысли ни тени сомнений и ни капли страха. Совершенный, обновленный и сияющий, целый мир принадлежал нам, а мы – ему и друг другу.
И так будет всегда.
В этом безбрежном океане ликования робко крутилось лишь одно беспокойство. Я провел ладонью по милиной спине, осторожно опустил руку ниже, погладил.
- Миля…
- Ммм?
- Тебе не больно?
Он улыбнулся, не открывая глаз, и лениво пожал плечами.
- Понятия не имею.
Мне тут же захотелось наброситься на него с поцелуями, такой он был снова самый настоящий, непостижимый и непоследовательный Миля. Но я сдержался – слишком крупный из меня выйдет щеночек.
- А ты подумай.
- Не могу… Не думается. Зачем?
- Так про смазку-то мы забыли.
- Да ее и нету, - Миля открыл яркие серые глаза.
- Как нет? А почему?
- Выкинул. – Его улыбка, наверное, освещала весь мир. – Без тебя на фиг надо.
Я сел и сгреб его в охапку, встряхнул.
- Убью! Сейчас убью тебя, дурака, и на этом закончим воспоминания! Больше никогда не ври мне, что бы ни случилось! Потому что если посмеешь, то я тогда тебя женю, всеми правдами и неправдами, в наказание!
- Так я уже женат, - смеялся он вместе со мной.
- Станешь многоженцем!
- Эге, ну и отлично, будет у нас домработница. Представь: убирает, готовит…
- Погоди-ка, а когда мы последний раз ели?
- А что? Ты голодный?
- Как лютый зверь.
- Да? А сколько времени прошло?
- Не знаю… Хм, домработница – неплохая мысль. Готовить лень ужасно.
- Так давай сходим куда-нибудь.
- Ага, куда-нибудь, где можно поесть стоя, - радостно уточнил я, оценив свои ощущения.
И мы пошли. Кажется. Все, что происходило до утра понедельника, я помню как непоследовательную череду ярких вспышек восторга. А свою первую неделю в новом офисе – как стройную цепь из логично повторяющихся звеньев: работа – Миля – работа – Миля… Дней через десять мы, наконец, удосужились забрать мои вещи и освободить ненужную комнату. Месяца через два – впервые выбрались в гости.
А вчера мы прилетели из Италии. Правда, не Миля поехал со мной, а я с ним. Увидев очередное приглашение на заграничный конкурс, я сурово заявил милиному продюсеру о личном присутствии мастера на показе и потребовал заказать номер на двоих. И Миля не возражал.
Ницца в конце июня была чудесна, впечатления от поездки остались солнечные и легкие. А как нас фотографировали! Непрестанно. И каждый день мы имели возможность любоваться своими снимками в инете. У меня теперь их целая коллекция. Самый любимый: мы стоим, обнявшись, на фоне моря – моя рука на милином плече, а его обхватила меня за талию. Миля в черных майке и галифе, в сандалиях с ремешками до колен, на шее – тонкая нитка гранатов, волосы стянуты в хвост на затылке. А у меня в ухе блестит небольшая серьга-гвоздик, единственная вольность, дополняющая обычные темные джинсы и футболку. Мы оба смотрим в объектив и улыбаемся.
Завтра на работе распечатаю снимок большим форматом и повешу над своим столом в мастерской, надо только не забыть по дороге домой купить рамку...
Мне всегда было интересно – часто ли люди думают о счастье? Есть оно или нет, и что это такое… Как его достичь и что за него не жалко.
Я думаю часто. Как сейчас, сидя на кухне и закуривая фиг знает какую по счету сигарету.
Проснувшись посреди ночи и укрыв свое счастье сползшим одеялом, я опять отправился думать о нем. Потому что, может, к другим счастье приходит незаметно, и люди его не ценят. А мое получилось таким неожиданным и далось так непросто, что я могу ночи напролет сидеть и вспоминать, дурея от сигаретного дыма и восторга.

Но с этаким у меня, как всегда, было не очень, и потому выбор пал на темно-синие джинсы и белый свитер из мягкой шерсти. Мама утверждала, что к моим темным глазам и волосам белое очень идет, а маму надо слушать. Весь такой праздничный, я заехал за Милей – он ждал меня уже внизу, на улице, и мы отправились радоваться учиненной диверсии.
Правда, подарок я хотел подарить ему раньше, и остановив машину у нужного подъезда, достал с заднего сиденья офигенную, на мой взгляд, венецианскую маску. Выбирать подарок для Мили было сущим мучением, тем более второпях, но она мне приглянулась – фарфорово-белая, с яркими красными стразами и сложной росписью. Я, конечно, не думал, что он станет ее надевать, просто надеялся, что оценит. И он оценил, только как-то неожиданно. Улыбнувшись уголком губ и легко обежав пальцами контур маски, Миля на полном серьезе изрек:
- Просто удивительно, Рэм, как ты умудряешься выбирать такие нужные подарки.
Ничего действительно нужного я в маске не видел, и поэтому решил, что он имеет в виду эстетическую ценность.
- Можешь оставить ее в машине, а то еще испортят, толпа там.
- Нет, я возьму с собой – вдруг пригодится.
Странно он как-то смотрел на меня, волновался, что ли? Непонятно.
- А почему ты не спрашиваешь, что я тебе подарю?
- Да вроде мы не в детском саду, - радостно ухмыльнулся я в предвкушении, - А что ты мне подаришь?
Миля откинулся на спинку сиденья, глядя прямо перед собой.
- Я тебе на Новый год купил себе рубашку.
Что называется, повисла пауза.
- Что купил?
- Рубашку.
Наверное, я ослышался с этим тебе-себе…
- А-а… И где она?
- Как где? На мне.
Нет, я точно в этой жизни ничего не понимаю, кроме главного:
- Миля, ты меня с ума сведешь.
- Кто бы говорил… Пойдем, - и он выбрался из машины, бережно держа маску.
Диверсия удалась на славу. Едва мы вошли, на нас тут же налетела целая стая визжащего, орущего и уже сильно поддатого народа. Непривычно бледненькая Марина старательно улыбалась нам издалека. Взорвались, одна за другой, две хлопушки, всех засыпало конфетти, несколько девиц под шумок утащили смеющегося Милю вглубь квартиры, и страдальчески вздрагивающую хозяйку от имени нас обоих поздравлял я один. От всей души я преподнес ей книгу о вкусной и здоровой пище – милин подарок, и огромного диснеевского слона-балерину от себя лично. Нежно улыбнулся на ее злой кивок и отправился искать Милю.
После его странных речей мне было тревожно, как будто я услышал что-то очень важное, и сразу же забыл. Что? Я вошел в большую, ярко освещенную комнату и окинул взглядом творящийся беспредел. Кажется, среди этих смеющихся, болтающих и танцующих людей только Миля стоял неподвижно у новогодней елки и молчал, глядя на меня. Наверное, он тоже хотел, чтобы я оценил его подарок.
На нем были черные джинсы с высоким поясом и темно-красная рубашка – видимо, та самая, купленная мне на Новый год. Из тяжелого, матово отливающего шелка, с узкими манжетами и распахнутым воротом. Рубашка действительно была супер, и очень шла ему, удачно подчеркивая ширину плеч и тонкую талию, но мой взгляд неожиданно зацепился за другое. Где-то под ложечкой у меня ёкнуло, и из реальности как будто исчезли все звуки. На его шее, чуть выше ключицы, красовался уже неяркий, но отчетливо видный засос, и рядом еще один, побледнее.
Я медленно поднял глаза и встретился с его серьезным взглядом. Не осуждающим и не холодным – только серьезным, но я все равно почувствовал, что проваливаюсь в какую-то пропасть. Пропасть, где я ничего не знаю и ни в чем не уверен, пропасть, где нет никого, кроме нас и той нашей ночи.
Которую он, конечно же, помнил. Не важно – все он помнил или нет, но в ванной у него зеркало, и тогда, утром, стоя рядом со мной и вытирая голову, он уже наверняка видел следы, которые я оставил. И не стал ничего выяснять, не стал упрекать или гнать меня. Совсем наоборот – между нами ничего не изменилось, и вот теперь он стоял и открыто смотрел мне в глаза посреди новогоднего бедлама. Люди ходили туда-сюда, суетились, мелькали, как на экране немого кино, а у меня в голове была абсолютная пустота, в которой медленно и недоверчиво складывалось дрожащее понимание: он не против, он осознанно не оттолкнул меня.
Я глядел на Милю, не отрываясь, но не уловил, как он очутился рядом со мной, протягивая маску, которую все еще держал в руках.
- Надень. Это правда нужно.
- Зачем? – голос не слушался и прозвучал как хриплый шепот.
- Им необязательно тебя видеть, - он, наконец, улыбнулся.
Да уж, зрелище как пить дать занимательное… Похоже на соляной столб с прожекторами вместо глаз, скорее всего. Когда я сквозь прорези маски попытался снова поймать милин вгляд, он уже стоял у фуршетного стола с бокалом шампанского в руках и отвечал на очередные поздравления. Чуть напряженно, но, в целом, спокойно.
А у меня закралось робкое подозрение, что я кретин. И даже не очень робкое, и даже не подозрение… Просто кретин, и все!
Я тихо опустился в кресло, вежливо смахнул с колен разгулявшуюся блондинку, и принялся думать. Перед глазами стояла, не исчезая, только одна картина: Миля около елки, в рубашке с распахнутым воротом, со следами моих поцелуев на шее… Мой новогодний подарок. Не рубашка, нет! Подарок мне – его ответ на все мои невысказанные терзания. Положительный ответ. Но зачем же было делать это при всех?! А затем, мелькнула догадка, что он дал мне еще одну возможность, не объясняясь, решить, действительно ли мне все это нужно. Заявил свое согласие и теперь ждет, готовый не вспоминать о нем, если я опять сбегу.
Похоже, не один я тут кретин… Слава Богу, что на мне была маска, это уникальное изобретение человечества. Я не снял ее даже тогда, когда начали бить куранты. Только чуть сдвинул, чтобы тяпнуть коньяка – плевать на всех ментов города и окрестностей.
Новый год начался, а вечеринка продолжалась. Продолжалась, черт ее дери, и я не мог просто подойти к нему и сказать… А, что толку в словах – не мог ничего сделать! Просто следил за ним, как охотник за дичью, даже не стараясь хоть как-то соответствовать праздничной обстановке. Курить у Марины, при всем ее сказочном гостеприимстве, конечно же было нельзя, и это было бы очень кстати, но Миля умудрялся выходить на лестницу в сопровождении целой толпы. Нет, я не ошибся, он действительно волновался, и утешало меня только одно – во нашли мы друг друга, два сапога пара…
А потом, в какой-то неотличимый от предыдущих момент, он все-таки снова взглянул мне в глаза, и мое терпение лопнуло. И сразу стало глубоко плевать, что подумают обо мне окружающие. Я аккуратно отложил снятую маску, провел ладонями по лицу и громко объявил:
- Миля, на пару слов, - и кивнул в сторону лестницы.
Нет, я не собирался разговаривать – едва он вышел вслед за мной и притворил дверь, я дернул его к себе, обхватил ладонями лицо и нашел губы. Этот вкус… табак, шампанское, Миля… Голову повело так, словно я беспробудно пил весь вечер, особенно когда его руки легли мне на спину. Он отвечал мне, да, теперь отвечал! Мы целовались взахлеб, как подростки, впервые узнающие, что значит утонуть друг в друге. Я всем телом прижал его к стене около двери, и гладил по плечам, чувствуя его тепло сквозь плотный шелк рубашки. Мой подарок, мой новогодний подарок…
Кто-то попытался открыть дверь, и Миля резким движением захлопнул ее. Мы стояли, обнявшись и тяжело дыша. Я не хотел отпускать его ни на секунду.
- Миля…
- Да?
- Они сейчас опять припрутся.
- Мне надоело здесь.
- Уходим?

В лифте мы опять целовались, и в машине, и никак не могли остановиться, пока рядом не шарахнула, осветив нас яркой вспышкой, закрутившаяся в воздухе петарда. Я оторвался от Мили и увидел застывших гуляк, в изумлении взиравших на нас.
- Черт, в этом мире так много людей, - прошипел я, включая зажигание.
- В мастерской никого, - тихо отозвался он.
Вот точно такое же чувство у меня было, когда я в последний раз со всего маху получил в поддых – его слова напрочь вырубили меня на несколько мгновений. Он же понимает, что будет, если мы сейчас останемся совсем одни?!
- Миля…
- Я знаю, Рэм.
Дорогу я запомнил, как бешеное мелькание летящего навстречу снега.
А потом мы поднимались к нему в тесной кабине лифта, прислонившись к противоположным стенкам и глядя друг другу в глаза.
Обволакивающее тепло мастерской. Ничего не значащий, напряженный разговор.
- Кофе будешь?
- Нет, спасибо.
- Тогда я в душ.
- Постой…
- Я скоро.
- Миля…
- Да?
- Плевать на душ…
Он пожимает плечами, но отпускает дверную ручку, вешает на нее полотенце и подходит к дивану, останавливается напротив меня. Я не встаю, просто кладу ему руки на бедра и притягиваю к себе, утыкаюсь лицом в живот, обнимаю ноги. Он чуть тянет меня за волосы, шумно выдыхая:
- Рэм…
Мягко освободившись, опускается рядом, и я поворачиваюсь к нему, провожу ладонью по щеке, целую… Его пальцы все крепче сжимают мое плечо, и каждый нерв, как бикфордов шнур - огонь бежит по ним, пугая неотвратимостью взрыва. Последний вопрос, самый-самый последний, пока я еще в сознании, чтобы знать точно, чтобы не сомневаться, чтобы услышать ответ:
- Мой подарок – это ты? Правда? - хрипло, вперемешку с поцелуями, - Скажи мне это… Просто скажи…
- Да этому подарку уже полгода, - Миля сердито отталкивает меня и, хмурясь, расстегивает манжеты, - Только попробуй сейчас сбежать – догоню и кости переломаю…
Все. Взрыв. И кто из нас глупее, уже не важно: мой свитер летит в сторону вслед за его рубашкой… Я опускаюсь на пол между его колен и покрываю поцелуями грудь и живот – быстро, жадно, мне сейчас не до тонкостей и изысков. Миля откинул голову на спинку дивана, положил ладони мне на плечи и разрешает все – почти кусать его кожу, стискивать пальцы на талии, расстегнуть ширинку… Какой, к черту, душ – он так пахнет, что меня начинает колотить от возбуждения. Я, чуть помедлив и сглотнув, обнажаю головку и резко забираю ее в рот. Миля тихо шипит сквозь зубы.
- Больно? – тут же пугаюсь я.
- Дурак. – Он обхватывает член у основания и сильно сжимает, задыхаясь. - Я сейчас кончу, как малолетка, если ты будешь так продолжать.
- А как?.. Почему нет?
Он сползает на пол, оказываясь вплотную, стаскивает с меня футболку, расстегивает пояс джинсов, чуть спускает их, и медленно гладит мой член, обхватывает яички, возвращается… Еще и смотрит вниз, на то, как появляется и исчезает в его ладони блестящая темная головка, и мне становится совсем невыносимо.
- Миля, перестань… Я хочу не так…
- Да, я знаю, - он на мгновение вскидывает глаза и поворачивается спиной, ложится грудью на сиденье. Руки у меня трясутся, когда я рывком сдергиваю его одежду почти до колен… Мну дрожащими пальцами крепкие ягодицы, резко наклоняюсь, касаюсь языком его входа. Миля тихо вскрикивает, и я чувствую, что все – настал мой предел. Я не могу готовить его, я не могу ждать… Упираюсь в него членом, прижимаюсь грудью к спине, обнимаю, слушая его стонущее дыхание, и – толкаюсь вперед. Осторожно, чуть-чуть, но в голове грохочет, и тело буквально сводит от попыток сдержаться. Вот теперь он молчит, и плечи напряглись, а дыхание сбилось. Еще толчок, и Миля вцепляется пальцами в кожаную обивку, приглушенно хрипит, но не сопротивляется.
Нет, это невозможно!
- Миля, ты сумасшедший… - зажмурившись, стискиваю его изо всех сил и замираю, - Я же так тебя изувечу… - покрываю поцелуями спину, стараясь успокоиться, - Так нельзя…
Отодвигаюсь, наконец, и разворачиваю его к себе лицом, убираю волосы, провожу большим пальцем по морщинке между сведенных бровей.
- Рэм…
- Нельзя так. Хорошо должно быть двоим. Давай разденемся и пойдем на кровать, а то что мы как дикие… И у тебя есть какая-нибудь мазь?
Он неожиданно рассмеялся и сел на пятки:
- Есть! Согревающая, с красным перцем…
Истерический хохот – отличная разрядка, особенно, когда на полу, утирая слезы, ржут два практически голых мужика. Согревающую мазь мы по обоюдному согласию забраковали, другой никакой не нашли, но в постели все было иначе.
Едва мы оказались рядом, отшвырнув одеяло, смех был позабыт. Я снова целовал его, и больше не психовал, не сомневался, не спешил. Миля хочет быть со мной – я наконец-то поверил в это, и теперь эту веру не вырубить из меня топором, ни за что, вместе с восторгом и… нежностью, да? Наверное. Я упивался каждым прикосновением и ловил его реакцию, как манну небесную.
Вот я провожу губами по шее, по старым засосам, целую ключицу и плечо, пробегаю пальцами по боку и касаюсь выступающей тазовой косточки. Он часто дышит, чуть приоткрыв рот, глаза с поволокой следят за моими движениями… Я глажу его соски, облизываю, втягиваю в рот. Он стонет негромко, едва слышно, и легким движением прижимает мою голову к своей груди, путаясь пальцами в волосах… Я осторожно накрываю ладонью яички – он резко вдыхает, обхватываю член – сжимая пальцы на моих плечах, он медленно запрокидывает голову. Глаза закрыты, язык быстро облизывает пересохшие губы… Я тут же целую, не могу удержаться, и наваливаюсь на него, вжимаю в постель. Он обнимает, чуть сдвигаясь, чтобы мне было удобнее расположиться между его ног. Я трусь об него всем телом – и членом о член, изо всех сил стараясь не кусать его губы. С каждым моим движением он непроизвольно все шире разводит ноги, сгибает их в коленях, стремясь мне навстречу. Я снова слышу его стоны – Боже, Миля, никто не стонет так, как ты: тихо, безотчетно, откровенно… Соскальзываю вниз, облизываю пальцы и – ласково, чуть-чуть – внутрь. И сразу ртом принимаю головку, обхватываю, тру языком. Отчаянный всхлип, и он вцепляется мне в волосы, пытаясь остановить, но я не уступаю, только добавляю еще палец, двигаюсь настойчивее – и рукой, и ртом. Потерпи, мой хороший, ты почти готов…
- Хватит, Рэм. Иди ко мне, - и я иду. Поднимаю его ноги выше и начинаю медленно входить. И понимаю, что прямо сейчас сойду с ума. От того, какой он узкий, и от того, какое у него сейчас лицо – запрокинутое, исступленное, с прикушенной губой, зажмуренными глазами и дрожащими от боли ресницами.
- Миля, я хочу тебя... Я хочу быть с тобой… Хочу быть в тебе… Так давно хочу... Тебя, - черт знает что я шепчу, что плету, чувствуя, что он уже впустил меня всего, на всю длину, и начиная двигаться…
Он подо мной, горячий и открытый, мой, но мне этого мало… Я хочу, чтобы он не просто разрешал – хочу, чтобы так же сходил с ума, до судорог, до рычания, до крика. Ну пожалуйста, Миля, пожалуйста, отзовись, я не могу больше так размерено и медленно погружаться в тебя, я сейчас зайдусь в бешеной гонке… Но с первым резким толчком он распахивает незрячие глаза и прогибается в моих руках:
- Еще!
Я повторяю так же, и еще, еще… Не очень глубоко и сильно. Он сжимает коленями мою талию, мечется головой по подушке, стонет взахлеб. Держусь из последних сил, и буду держаться, пока...
- Быстрее… Рэм… черт, быстрее!
Да! И – ничего не соображая, не сдерживаясь, сорвавшись со всякого контроля… Чтобы он выгибался все сильнее, задыхался, стонал, и бился подо мной, со мной, и вместе со мной кричал…
Оох… Все когда-нибудь бывает впервые: первый шаг, первый класс, первая крутая драка… первый интимный прыжок вдвоем в стратосферу. Как будто нами выстрелили из пушки, и теперь мы, тихо планируя, мелкими такими фрагментами опускаемся назад…
- Миля…
- Ммм?
- Тебе тяжело?
- Да уж не Дюймовочка… Но пусть…
- Ты в душ хотел…
- Чуть погодя.
- И кофе.
- Кофе – это тема, - его пальцы тихо перебирают мои волосы. Вставать нет ни малейшего желания.
- Рэм, а я хочу спросить тебя.
- А я хочу ответить, - улыбаюсь и трусь щекой о его грудь.
- Почему ты тогда умёлся, когда я сказал, что спал с моделями?
- Ну, если ты не заметил, я тебя поцеловал…
- И что?
- Испугался, что ты меня правильно поймешь.
- Ага. За дурака держишь. Ладно. А потом, ночью – все так хорошо начиналось…
Я все-таки поднялся на локтях, чтобы заглянуть ему в глаза. А ведь не шутит.
- Тебе не кажется, что момент был не совсем подходящий?
- Почему?
- Эээ… Затрудняюсь с ответом. И потом, ты же сразу уснул.
Миля немного смутился.
- Подумаешь… У меня, между прочим, температура была. Мог бы и разбудить.
Вот как с ним разговаривать, а?

В ту новогоднюю ночь мы почти не спали, и все последовавшие за нею – тоже, до самого Рождества. А потом праздники кончились, и начались трудовые будни, самые замечательные трудовые будни в моей жизни. Потому что несмотря на то, что я большей частью был невыспавшийся, настроение у меня было чудесное, и все казалось просто потрясающим – и занудная в начале года работа, и погода, со всей ее слякотью и промозглым ветром.
Почти каждый вечер я приходил к Миле, если не было неотложных дел. Теперь он строго выставлял всех не позже одиннадцати, и мы оставались одни. Это не обязательно означало интим, и я не всегда оставался на ночь. Но эти вечера, какими бы разными они ни были, становились неповторимыми каждый в своем роде.
Например, он работал, а я готовил, мыл посуду или просто балбесничал, глядя на него, и это было всегда ново и всегда здорово. Поначалу я, как и прежде, заскакивал ненадолго и уезжал, если вез из конторы хвосты, но потом Миля расчистил для меня стол, на котором легко помещался чертеж, и с тех пор по вечерам я мог работать у него. Он бездельничал, хозяйничал, читал, а я корпел над каким-нибудь расчетом, который удивительно бодро шел под его возню и привычку тихо напевать что попало.
- Миля, а почему я раньше никогда не слышал, как ты поёшь?
- Я тот еще певец потому что.
- А мне нравится…
- Просто у тебя слуха еще меньше, чем у меня.
- Нет, не поэтому.
Его руки, разминающие затекшую над чертежом шею, и теплый выдох в макушку.
- Ложись-ка ты спать, а то вон уже глаза красные…
- Прорвемся. Доделать надо, - сильные пальцы в моих ладонях, пойманы в плен, прижаты к щекам.
- Тогда горячего чаю и перекур.
- Да, точно.
Мы курили и трепались за жизнь, или молчали, устроившись на диване, и его голова лежала на моем колене. Вдвоем смотрели интересные фильмы и плевались, обсуждая нашу политику. Бросали все дела и развлечения и целовались, возвращаясь в реальность только под утро… Те отношения, что теперь были между нами, казались мне естественнее, чем дыхание, не считая моментов, которые смело можно было назвать сверхъестественными. Еще сравнительно недавно я считал себя ретросексуалом, а вот поди ж ты…


Часть 2

Народ шептался. К исходу зимы самые наглые несколько раз осмелились задать Миле вопрос о наших отношениях, и явно не удовлетворились информацией о том, что отношения эти хорошие. Мы отмахивались от вопросов и подозрительных взглядов, но в какой-то момент Стелла, которая с лета так и крутилась вокруг нас на ближней орбите, решила, наконец, вмешаться.
Она с трагичным видом объявила о необходимости серьезно поговорить и предложила поехать ко мне. Не вышло, и ей пришлось откровенничать прямо в мастерской. Миля деликатно уткнулся в ноутбук, сидя за столом спиной к нам, а Стелла приступила к просвещению неразумного меня. Оказывается, я веду себя неприлично. Я перешел все границы. Я, можно даже сказать, обнаглел.
Она-то понимает, что я просто не вижу ситуацию со стороны…
- Постой-постой, Стелла! Какие такие границы я нагло перешел? О чем ты?
- О вашей дружбе, Рэм. Ты же просто вздохнуть Миле не даешь!
Я невольно взглянул в его сторону – ничего, дышит…
- А может, мы сами разберемся?
- Если бы могли, я бы не решилась на этот разговор. С тех пор, как ты тут появился, от тебя деться некуда…
- Ты с Мариной подружилась, что ли?
- … а с Нового года вообще сплошной кошмар!
- Стелла, солнышко, не кажется ли тебе, что это ни фига не твое дело? – я потихоньку начал закипать.
- Но кто тебе об этом скажет? Тебя же все боятся!
- А ты нет? – в моей улыбке почти не было ничего хищного.
- Я просто хорошо тебя знаю.
- Правда?
- То, что мы расстались, еще не означает, что ты мне безразличен. Ты все равно останешься моим другом, и поэтому кроме меня тебя одернуть некому.
Да-а. Но принудительный характер такой дружбы мы опустим, на фоне героического одергивания.
- То есть ты уверена, что эта абсурдная беседа в принципе необходима?
- Да ты просто не понимаешь, какие слухи о вас ходят!
- Какие бы ни ходили, им прямая дорога знаешь куда?
- Рэм! Эти слухи вас компрометируют!
- Чего они делают?
- Компрометируют!!
- Кого-о?? Нашла тоже девиц на выданье…
- Нежели тебе совсем не важно, что люди о вас думают?
- Так, Стелла. Давай повысим эффективность от беседы по душам. Чего ты этим разговором хочешь добиться?
Она сдула со лба прядь волос и в качестве настоящего друга кинулась на амбразуру.
- Прекрати таскаться сюда день и ночь. А то все будут думать, что у вас роман.
Тут мне пришлось взять тайм-аут. Потому что прекращать таскаться сюда, как она выразилась, я из-за каких-то слухов не собирался, а отрицать то, что она пошло назвала романом, считал недостойным. Что я должен был сказать, типа спасая честь настоящих мужчин – что между нами ничего нет? Так, что ли? Ни при Миле, ни наедине с кем угодно я так делать не собирался. По моим меркам это как раз было бы по-настоящему бесчестно. А заявить, что они правы, черт возьми, и пусть идут на хуй со своим ханжеством, значило решить прежде всего за Милю – все-таки нас окружают именно его знакомые…
Поэтому я, подумав, собрался просто выставить Стеллу, причем в грубой форме, и пусть сама догоняет, что к чему… но не успел. Не оборачиваясь от компьютера, Миля тихим будничным голосом спросил:
- Рэм, ты же сегодня остаешься?
Даже если бы не собирался, мне теперь ничего не оставалось, как ответить:
- Да.
- А куда ты смазку положил? Найди, пожалуйста, а то не будет ее опять под рукой, а мне потом ни сесть, ни встать…
Жаль, что у меня не было фотоаппарата – запечатлеть в этот момент лицо Стеллы. В цвете. Я еще не придумал, что ответить на это сенсационное официальное заявление, да еще с конкретным указанием кто кого, а она уже поднялась и направилась к выходу, держа спину так ровно, будто проглотила кол. Я вальяжно подал ей шубку, Миля встал из-за стола и вежливо раскрыл перед ней дверь, но, как только она испарилась, с тревогой взглянул на меня:
- Расстроился?
Подойдя вплотную, я с улыбкой покачал головой:
- Можно даже сказать, польщен. И потом – это же твой круг, до моих знакомых твое откровение вряд ли дойдет. А о тебе теперь будет трепа немеряно…
Миля слегка пожал плечами.
- Они давно сплетничают, Стелла права. Я только подтвердил, а то совсем достала.
Я сгреб его в охапку.
- А про то, кто снизу, зачем было звонить?
- Я подумал – вдруг тебе неприятно, если про тебя будут так говорить…
- А тебе?
- А мне все равно.
Так это он меня так выгораживал… Я зажмурился и осторожно выдохнул. Сегодня.
- Смазка-то на месте, или правда потерялась?
- Еще не хватало…
- Это хорошо.
Мне давно не давало покоя, что я все время сверху. Это было как-то… несправедливо, что ли. В постели с женщиной вопрос о смене ролей не мог появиться по определению, но Миля, несмотря ни на что, вот прям ни разу не стал казаться мне женственнее. Наоборот, я остро чувствовал, что сплю с мужчиной, а значит, ему, наверное, тоже необходима активность… Только он никогда не проявлял инициативы, и каждый раз как-то само собой получалось, что я брал, а он позволял. И вроде бы его все устраивало, а я втихаря парился с этим неравноправием. Нельзя сказать, что мне так уж не терпелось оказаться снизу – такая перспектива смущала меня и даже пугала, но обделять Милю хоть в чем-то мне хотелось еще меньше. У моего Мили должно быть все, и даже больше, а мне давно пора понять его ощущения. И нечего жаться, как девица.
Поэтому сегодня, подстегнутый его декларацией, я, наконец, решился.

В постели я вытащил ободок из его волос и, пропуская мягкие пряди сквозь пальцы, начал:
- Миля, послушай, а тебе когда-нибудь хотелось… ну… меня?
- А что, ты не в курсе? – он негромко рассмеялся и придвинулся ближе.
- Нет, я хотел сказать… чтобы наоборот…
- А-а… Ну, было пару раз.
- Когда?
- Помнишь, после ругани в Союзе Художников я бокс с катушками со стеллажа сшиб? И мы потом по всей мастерской их собирали, на карачках ползали?
- Помню, конечно. И помню, во что это вылилось.
- Вот тогда.
- А что ж ты не…
- Да как-то не до того стало.
- Кхм… А еще?
- Я к тебе на стройку приезжал, когда свои ключи от мастерской посеял.
- И что?
- О, ты тогда, пока меня не видел, костерил кого-то на чем свет стоит. Холод собачий, а ты без шапки, куртка расстегнута, злой, как черт. Мне так вступило нагнуть тебя, и…
- Так нагни.
Миля удивленно приподнялся на локте и долго смотрел на меня, задумчиво покусывая губу.
- Зачем?
- Что значит – зачем? Раз ты этого хочешь…
- Нет, тебе это зачем? Я-то ладно, а хочешь ли ты?
- Я? Ну… да… И нечего ухмыляться так ехидно. Я правда хочу дать тебе все, что могу.
Он вмиг стал снова серьезным, даже брови дрогнули и потемнели глаза.
- Веская причина… Уверен?
- Миля! Начинай.
И он целует, без лишних слов и левых проволочек. Да-а, девочки отдыхают… Целует – берет, целует – подчиняет, сильно и требовательно, и сердце у меня начинает биться где-то в горле. До сих пор, если он и целовал меня, то именно отвечал, а тут… От его напора возбуждение раскручивается как-то незнакомо – чем дальше, тем больше хочется слушаться, раскрываться. Только страшно ужасно. Причем боюсь я не боли – еще чего – а вот этого самого своего состояния доступности. Оно такое новое… другое, чем я привык в постели… И смущает меня просто невероятно, как девчонку по первому разу. Ага, любят мужики пошутить, что девки ломаются, а попробовали бы сами вот так – разрешить все, абсолютно, полностью уступить контроль – не до шуток бы стало. От волнения все тело, как сплошная эрогенная зона, я от любого касания вздрагиваю, и чувствую, что Миле это нравится, он каждый вздох как будто выпивает – как должное и как подарок. Его руки скользят везде, уверенно и нежно, и мне кажется, что я сейчас растворюсь, совсем потеряюсь… Считай, не заметил, как на коленях оказался, лицом в кулаки. Действительно нагнул – ну, пусть как хочет, так и… Оххх… Скользкие пальцы внутри не так чтобы приятно, необычно очень, но в сочетании с его ладонью на члене – просто крышу сносит!
Вот это ощущение того, что я сейчас позволяю что-то запредельно непристойное, заводит так, что меня трясет, как в лихорадке.
- Миля, входи уже, не могу я больше…
- Больно будет, дурила… - голос такой низкий и мягкий, что я задыхаюсь.
- Плевать! Давай, а то кончу тебе на руку, довел…
И правда больно… Горячо и саднит… Но терпимо и проходит быстро, а главное – развраааат… Никому бы, никогда не позволил бы, только тебе, только для тебя… Ради вот этих вот твоих стонов…
- Рэм… Только не двигайся… Пожалуйста…
Легко сказать, когда ты прямо по этой, как ее… черт, не помню… внутри меня ездишь, да еще рукой по члену… Немыслимо… Невозможно… Невыносимо… Еще чуть-чуть… Еще... Всёёёёёёёё!!!
И его хрип надо мной, с глубокими толчками, кажется, что до горла, а хочется еще сильней, чтобы громче кричал, глубже вбивался, дрожал, стискивал пальцы на бедрах…
Всхлипывал в изнеможении и целовал спину, гладил живот и плечи…
- Рэм… Рэмушка… Как ты? Что-то я совсем из берегов вышел… Не больно?
- Нет. Но в теле приятная гибкость образовалась. Дай лягу нормально…
Он устроился за моей спиной на боку, обняв за талию, а потом вдруг провел ладонью между ягодиц, размазывая сперму. Нет, этот привкус порока буквально сводит меня с ума… Я повернулся и впился поцелуем в его губы.
- Вот погоди пять минут, шутник.
- Какие тут шутки, все сурово…
- Миля, как ты это выносишь, я не понимаю… Я чуть не помер к чертям от кайфа. Знал бы раньше, что это так…
- Тогда что?
- Затрахал бы тебя пуще прежнего.
- Мда. Диагноз: неисправимый актив.
- Нет-нет-нет! Если захочешь снова… хм, нагнуть – обращайся. Я с радостью.
- Непременно. Но скорее реже, чем чаще… Теперь ты в курсе, почему.
- Ох, Миля… Знал бы ты, какое ты чудо…
- Какое?
- Такое… Мое – вот какое.

С тех пор Миля и правда обращался, но действительно не часто. Я оставался сверху как правило, и был снизу, как исключение. Так больше нравилось нам обоим. Ему – разрешать мне все совершенно, а мне – делать это самое все, зная теперь, до какого состояния я его довожу. И больше меня вопрос неравенства не смущал.
Зато общественность после официальной декларации отношений наши роли учла по-своему: последствия отлились в первую очередь Миле – к нему банально попытались приставать.
В целом мало что изменилось – как-то они это сами пережили, нас не особо напрягая. У меня создалось стойкое впечатление, что народу интереснее было подозревать и догадываться, чем знать наверняка. Если кто-то и был недоволен, то их никто не спрашивал и вообще скатертью дорога, а остальные поопускали глазки, покраснели, помялись с недельку, да и успокоились, даже некоторые проперлись, как оказалось… Богема, одно слово.
Но и в ней не без придурков.
Первый придурок сыскался уже по весне, на одном из показов. После непосредственно действа Миля отправился в гримерные, чтобы высказать свое, мягко говоря, неодобрение одному из супер-моделей, который опять заперся на подиум укуренный. Не в хлам, но изрядно, отчего случилась каша с очередностью выходов. Я потопал с ним, потому что, ясное дело, все показы теперь смотрел тоже из-за кулис, если таковые случались, и вообще пребывал на стороне профессионалов. Пока Миля, как ядовитый змей, шипел на этого красавца с масляными мутными глазками, я перекидывался впечатлениями с его соседом по гримерке, и обратил внимание на разборку, только когда партия перешла в эндшпиль. К этому моменту голос у Мили стал совсем ледяным, а у красавчика, наоборот, сочился сладко, как патока.
- Больше ты в моих показах не участвуешь.
- Да утомил уже выволочкой своей, Миля! Ты это в агентстве скажи, посмотрим, что они ответят.
- Скажу, и они с тебя шкуру спустят.
- Им слабо. И вообще все знают, что я на тебя спокойно смотреть не могу, а работать с такой ледяной красавицей без травы – просто пытка. Мне сочувствуют, я, можно сказать, страдаю…
- Прекрати паясничать…
- Какой ты неприступный, прям как целочка, - и этот пидор плавным и быстрым воровским движением прижал руку к милиной ширинке и сжал.
Я только дернуться успел, а Миля уже отвесил герою такую оплеуху, что звон раскатился по всей комнате. Не пощечину и не зуботычину, а именно оплеуху – раскрытой ладонью по уху, со всего размаху. Такой номер в исполнении теннисиста я видел впервые, и оценил по достоинству. Парень отлетел в угол, роняя стулья и вешалки. Попытался сесть, прижимая пальцы к виску и испуганно хлопая глазами уже на меня. Я, не торопясь, подошел, и еще добавил чуть-чуть. Совсем немного, но зато ногой. На чем инцидент все посчитали исчерпанным.
Гораздо неприятнее был случай в теннисном клубе. В конце мая вдруг зарядили дожди, я мотался по объектам, как заведенный, и поэтому в тот раз не играл, а только приехал забрать Милю с корта. Из-за тех же дождей тут было почти пусто – зимний корт закрыт на ремонт, летний сырой – да и те, кто был, успели разъехаться: я проторчал в пробке лишних двадцать минут. Несмотря на выглянувшее солнце, Мили на стоянке не было – странно, потому что он всегда курил здесь, если я приезжал за ним и задерживался. Может, он, конечно, уехал, не позвонив, но учитывая мизерную вероятность этого, я на всякий случай отправился в раздевалку. И застал там уже почти одетого, мрачного и разъяренного Милю с изрядно разбитой губой, и совершенно голого мужика, вяло приходящего в себя на полу в душевой кабине. Я знал его по корту – эстетствующий воротила лет сорока пяти, любитель антиквариата и дорогих удовольствий.
- Пошли, Рэм, пока он не позвал кого-нибудь.
- Здорово ты его, – на холеной морде у мужика расплывался здоровенный фингал, и глазами он вращал как-то уж совсем безыдейно.
- Отойдет… - Миля подхватил сумку и, не оборачиваясь, вышел в коридор.
В машине я как следует рассмотрел его губу – неприятно, но зубы на месте, уже хорошо – и, заведя мотор, спросил, несмотря на угрюмое молчание:
- Что он тебе сделал?
- Ничего.
- Ага, вы поспорили из-за мячиков.
- В смысле, ничего серьезного не успел. Пока я голову вытирал, он меня прихватил и палец попытался засунуть…
- Куда?!
- Туда…
Я выключил зажигание и отстегнул ремень, но Миля схватил меня за рукав:
- Рэм?
- Пойду засуну ему ракетку.
- Плюнь. Я ему со зла так по яйцам откатил – считай калека. Поехали отсюда, с души воротит…
Если честно, мужик и правда в добавке не нуждался, а Миля выглядел так, будто его сейчас стошнит.
- Ладно, если ты считаешь, что достаточно…
- Более чем.
- А ты серьезно думаешь, что он свиснет кого-то?
- Нет, вряд ли. Когда очухается, постарается замять, наверное.
- Почему ты так считаешь?
- Да мы давно знакомы – он, вообще-то, дядька ничего. А по зубам мне съездил, потому что от отказа рассвирепел. Думал, что можно, а я сразу в глаз…
- С-скотина. И откуда знает-то…
- Волочится за актрисами и моделями, Казанова хренов.
Миля откинул голову на спинку сиденья и замолчал.
Ну ничего, подумал я – сейчас и правда лучше это замять, раз дяденька фатально ошибся и не будет устраивать разборок. Но Питер город маленький, и когда-нибудь дороги, в прямом смысле, пересекутся. И вот тогда я ему объясню, что некоторые ошибки срока давности не имеют. А пока пусть отдыхает со льдом на яйцах…
- Рэм, а помнишь, ты сказал, что до твоего круга это не дойдет?
- Угу, - я, глядя в зеркало заднего вида, медленно выворачивал со стоянки.
- И никто из знакомых так и не в курсе? Твоя ж работа не моя…
- На работе тишина, - я почти выехал, несмотря на бестолково припаркованный рядом лендровер, - а друзьям сказал.
- Что сказал?
- Все.
Снова повисло молчание.
- Зачем?
- А чтоб отстали со своими бабами.
- Ну соврал бы, что есть уже.
Я остановил машину при въезде на дорогу и обернулся к Миле.
- А почему я должен врать? И скрывать то, что мне дорого? Они мне друзья или кто?
Его глаза дрогнули и стали темнее – как всегда, когда он волновался.
- Ну и как?
Я отвернулся.
- Двое отвалили. Трое сделали вид, что не слышали. А Миха с Саней предлагают пива вместе попить.
Миля вдруг тихо положил ладонь мне на бедро - только положил, и ничего больше. Но жест был таким благодарным и утешающим, и таким интимным, что меня пробило почти до слез. Все-таки я тех пидарасов искренне считал друзьями, и разрыва не ожидал. Да и реакция остальных меня задела, только сыщики мои доморощенные тронули своим пивом, оболдуи. А еще я за Милю сегодня изрядно струхнул. Но он стоил всех этих волнений, страхов и потерь – со своей ненавязчивой поддержкой, разбитой губой и темными, как мокрый асфальт, глазами.

Эта история в теннисном клубе и правда обошлась, мы просто стали ездить на другой корт, а, встретив как-то раз дяденьку в ресторане, обоюдно сделали вид, что не знакомы.
Не обошлась другая, по началу смешная и нелепая, взявшая старт, как ни странно, с приставаний ко мне.
Та самая ругань в Союзе Художников, после которой летали по мастерской катушки, была из-за студентов Академии Штиглица, или, по-старому, Мухинского училища. Их собирались вписать в июле на практику к ведущим модельерам, и Милю удалось-таки уломать – ему клятвенно пообещали целый год не приставать с просьбами о чтении курса современной моды.
Так что летом у нас в мастерской объявился практикант, Славик. Эдакий томный вьюнош, глазастый и трепетный. Симпатичный. Способный, даже талантливый, по милиной оценке. Вьюнош не досаждал, слушался, исправно приходил каждый день, хотя мог бы и прогуливать – никто бы не расстроился. Все шло тихо-мирно недели три, я только с легким изумлением вынужден был каждый раз в разговоре с ним делать шаг назад – он всегда подходил слишком близко. Потом он начал усаживаться ко мне вплотную, и я стал потихоньку звереть. Нет, ну правда, повернуться нельзя, не натолкнувшись на это костлявое недоразумение. Я с некоторым напрягом, но понял все-таки, к чему эти заезды, и стал подчеркнуто держать дистанцию. Так ведь нет - недоразумение улучило момент, когда Миля, тихо матерясь, перерывал груду бумаг в поисках какого-то телефона, а я на кухне варил кофе. Мальчишка ловко вынул у меня из рук турку, поставил на стол и быстро прижался ко мне всем телом. Я в обалдении замер, как памятник, а Славик слегка потерся об меня и вздохнул от полноты чувств. Спокойно, приказал я себе, а то ведь отпихну сейчас, так отлетит и убьется…
- Ну и что это значит? – негромко поинтересовался я, готовясь к воспитательной беседе.
- Рэм, ты мне нравишься.
- Я понял. Отойди. – Но он только крепче вцепился в меня.
- Трахни меня, Рэм. Пожалуйста…
Даже так. Идея почти тронула меня своей бесперспективностью. Я аккуратно взял мальчишку за шиворот и отодвинул. Бить его не хотелось. Он подавлено молчал, картинно ссутулившись и опустив глаза. Я плюнул пока на кофе и закурил.
- Рэм, я же красивее его… - раздалось печальное откровение.
- Почему ты так решил?
- Ну, моложе…
На этот абсурдный довод я и вовсе промолчал, но Славик заныл снова:
- Я, конечно, понимаю, что он знаменитость…
- Это тоже никакой роли не играет, поверь.
- А что играет? Чем я тогда хуже?
- Наверное тем, что мне нужен он, а не ты.
Но недоразумение не желало отступаться.
- Я понравлюсь тебе больше, правда… - выдохнув эту жалостную чушь, он схватил меня за плечи, поднялся на цыпочки и попытался поцеловать.
Вот сейчас лететь бы ему все же до самой двери, но с той стороны как раз раздался негромкий кашель. Увидев стоящего в дверном проеме наставника, парень отскочил от меня аж до середины кухни. Миля тоже взял его за шиворот, но совсем не так аккуратно, как я, и молча направился к двери. Славик не сопротивлялся. Раздался щелчок замка, тихие невнятные голоса, и, неожиданно – грохот и жалобные повизгивания.
Выпустив в окно струю дыма, я весело спросил вернувшегося и теперь уже очевидно взбешенного Милю:
- С лестницы-то за что?
- За то, что блядь.
- А порядочным я, значит, понравиться не могу?
- Можешь. Только порядочные вот так на шею не вешаются. И никто до сих пор сучкой меня не называл.
Веселья как не бывало. Я очень спокойно затушил окурок.
- Ну, пусть придет завтра.
- Не придет. Практику он сегодня завалил.
- Ладно. - Я был просто сама покладистость. – Встретимся в другом месте.
- Рэм, я ему уже всыпал, и практику не подпишу, так что пошел он на хуй – не пачкай руки.
- Да что ж я, только бить умею, что ли? Но за сучку ответит.
Бить поганца я действительно не стал. Просто в сентябре явился в к нему в Академию с цветами, подождал, когда побольше народу набежит, и произнес прочувствованную речь, что подумаю над его просьбой о сексе, если он даст мне слово всех других мужиков отшить. А то мне будет противно трахать сучку. Вручил букет и удалился.
В общем, история получилась и правда довольно смешная, если бы не последствия. Как-то я недооценил, насколько этот Славик сволочь – думал, просто избалованный сопляк. Но ошибся. Довольно скоро молодой человек встретил меня у мастерской, чтобы с изрядного расстояния объявить мне войну. Он, видите ли, от меня такого не ожидал, и теперь я должен пенять на себя. Вот так, и не иначе. А чего, интересно, он ожидал-то? Что я его по головкам поглажу? Да пошел он, действительно… Так я ему и сказал. Не знаю, зачем он приходил – может, надеялся, что я извинюсь, чего доброго? Но я не оправдал надежды трепетной души, и пенять пришлось неслабо.
Мальчик вернул мне мой визит в Мухинское с процентами – затрудняюсь сказать, в каком количестве журналов появилось его захватывающее интервью о летней практике у Богумила Самарина. О том, за что Славика спустили с лестницы, там не было ни слова, зато присутствовало сенсационное заявление о милиной ориентации вместе с именем и подробным описанием его любовника. И ведь вот в чем пакость – в нашей северной столице просто море инженеров по имени Игорь, но в интервью малолетний засранец назвал меня Рэмом. Когда Миля нехотя протянул мне первый журнал, я с огромным трудом подавил желание втянуть голову в плечи. Испугался, честно. Испугался до тошноты и мерзкой дрожи в пальцах. Дико захотелось курить, забыть эту статью как страшный сон и забиться в пещеру на каком-нибудь необитаемом острове – почему-то именно в такой последовательности. Я сжал зубы и сосчитал до десяти. Потом закрыл глаза, подышал, и сосчитал снова. Потом опустил журнал и взглянул на Милю. Он смотрел в окно, расстроенный и откровенно виноватый, а еще отстраненный и ни на что не претендующий. Думал, наверное, что я теперь сбегу. Ну нет! Проклятая писанина яркой стрелой просвистела через всю мастерскую.
- Плевать. Как-нибудь переживем.
Он обернулся и шагнул ко мне. Вот это был поцелуй, и вот это был секс! На полу, прямо там, где стояли, исступленный и самозабвенный, назло всему живому… Пиликал телефон и звонили в дверь, но нам было не до того. Как будто нас пытались отобрать друг у друга, как будто этот секс был нашим ответом на сомнения и страхи.


Он и был ответом, но только для нас, и, разумеется, дальнейших публикаций не отменил. Я в любой момент ожидал потрясенных вопросов на работе, тем более, что попытки сфотографировать нас, вместе или порознь, стали своеобразным спортом среди папарацци. Но все-таки инженеры-дорожники мало читали журналы о моде и светской жизни, да и наше с Милей желание попасть в объектив оставляло желать лучшего. Так что мне каким-то чудом повезло – то ли и правда круг общения у нас был слишком разный, то ли те, кто на эти статьи все же наткнулся, им не поверили. Не знаю. Может быть, просто побоялись спрашивать.
Но жизнь в прямом смысле встала с ног на голову. Каждый раз уворачиваться от камер, подходя к его подъезду, мне совсем не улыбалось, как и постоянно на работе задаваться вопросом: знают или нет? Не раз и не два Миля пытался уговорить меня не приезжать какое-то время, но я идти на поводу у этих уродов не собирался. Сидеть тихо дома, оставив его одного на растерзание – благодарю покорно, а еще больше повредить Миле своим присутствием было уже нельзя. Хотя он и отнесся к шумихе в прессе стоически, я все равно тоже чувствовал себя виноватым. Ведь каша-то заварилась из-за меня… Правда, вместо нервозности взаимное чувство вины только добавило нам какой-то грустной нежности. Переехать ко мне он отказался – пришлось бы на это время прекратить работать – и недели две мы провели на осадном положении.
А потом понемногу возня стала затихать. Для непрестанно звонившего милиного телефона была куплена новая симка, лестницу, ведущую в мастерскую, несколько журналистов запомнили надолго, да и жизнь в городе шла своим чередом – наша сенсация отходила в прошлое. Мы уже надеялись, что черная полоса кончается, но тут разразился, наконец, настоящий скандал.
Милю неожиданно пригласили в жюри конкурса, который прежде планировался как не слишком масштабный показ и не удостоился внимания Богумила Самарина. Но в последний момент привалили неслабые спонсоры и решили блеснуть именами если не участников, так членов жюри. Сляпали призовой фонд и теперь пожарными темпами набирали всех знаменитостей, до каких могли дотянуться.
Я с тоской читал через милино плечо вежливое и помпезное сообщение о том, что ему предлагают украсить собой это незаурядное мероприятие. Черт, хуже и быть не могло! Вот именно сейчас, не раньше и не позже. Именно тогда, когда появиться на публике – все равно, что собственноручно подписать себе приговор часов на пять расстрела. Перед камерами и микрофонами. Под скользкие взгляды и понимающие пошлые улыбки.
Миля мрачно смотрел в экран и медленно сжимал пальцы на мышке. Я знал, что он пойдет. И что отговаривать его бесполезно. Не чувство противоречия – элементарная гордость не позволит ему отказаться от приглашения в такой момент, демонстрируя всем свое малодушие. Одно дело – посылать журналистов, когда они осаждают тебя на дому, и совсем другое – прятаться, когда к тебе обращаются, как к профессионалу.
Для проформы я все-таки попробовал:
- Напиши им, что улетаешь в отпуск, и махнем в Крым на эти дни.
Миля долго молчал, машинально водя мышкой по экрану.
- Не имеет значения, по какой причине отказываться.
Не прокатило. И даже стало как-то легче, словно черта, которой я все время боялся, вдруг осталась позади. Я положил руки ему на плечи и несильно сжал.
- Хорошо, пойдем.
Миля вскинул на меня глаза и нахмурился:
- Спятил?
- Я, Миля, давно спятил, как будто ты не знаешь.
Но он не поддержал моей улыбки.
- Рэм, это глупо!
- Не глупее твоей заявки Стелле. Тем более, что я не собираюсь давать интервью.
- Плохо ты их знаешь… А если я просто попрошу тебя не ходить?
- А я прошу тебя не делать этого. Я все равно пойду.
Я поднял его со стула и развернул к себе. Теперь мы стояли напротив, упершись друг в друга взглядом.
- Ну пойми же ты наконец, Рэм! Я могу заявить на весь мир, что я гей, наркоман, сифилитик – что угодно, и мне это никак не повредит. Да, мне неприятно, когда лезут в личную жизнь, но и только. А ты живешь совсем в другом мире – тебе будут нервы мотать, пока не затравят!
- Не преувеличивай. За что меня травить? Явившись туда вдвоем, мы докажем только, что считаем себя выше сплетен, а что думать дальше – личное дело каждого.
Он прерывисто вздохнул и обхватил себя за плечи.
- Ты потом не простишь этого ни себе, ни мне.
- Ерунда. Тем более, что я просто не могу остаться в стороне. Ну представь себя на моем месте – прятаться, как нашкодивший щенок… Ты бы так смог?
Миля закрыл глаза, качая головой.
- Я могу не ходить.
- Не можешь, - я обнял его и уткнулся носом в плечо. – Брось, где наша не пропадала. Давай останемся собой. Другого мы точно себе не простим, оба.
И мы пошли вместе.

Бурных оваций по приезде мы избежали, намеренно слегка опоздав, но в перерыве журналисты накинулись на нас, как стая обезьян, честное слово. Не обращая никакого внимания на то, что мы были типа заняты своей беседой, они засыпали Милю вопросами о конкурсантах, тенденциях высокой моды и творческих планах. Я спокойно слушал и помалкивал, стоя рядом с ним, а молодой мэтр отвечал ёмко и благожелательно, до тех пор, пока не прозвучал таки провокационный вопрос, заданный омерзительно слащавым голосом:
- Богумил, не могли бы вы представить нам вашего спутника? Он тоже имеет отношение к подиуму?
Миля вежливо обернулся к журналисту, смерил его холодным взглядом, и тоном, не допускающим ни намека на фамильярность, объявил:
- Нет. Рэм отношения к миру моды не имеет. Могу представить его лишь как моего друга.
- О, тот самый Рэм…
- Да. Тот самый, в отношении которого уважаемые прежде издания недавно повели себя, как бульварная желтая пресса.
В голосе любимца публики, известного модельера и настоящей звезды было столько яда, что журналисты, не дожидаясь дальнейших оценок, быстренько свернули интервью. Конечно, кому охота подставлять работодателя… Молодец Миля! Слово «друг» было совершенно нейтральным и ни к чему не обязывающим. Ни подтверждающим, ни опровергающим. Друг. А дальше – не ваше дело. Только эти любители сенсаций не знали, что значат милины прищуренные глаза с чуть вздрагивающими ресницами, а я знал – он был в бешенстве и еле сдерживался. Хорошо, что они вовремя убрались, а то дальше он наговорил бы об уважаемых изданиях такого, что даже для звезды его калибра было бы риском. Мне страшно захотелось сжать его руку, но, разумеется, от этой идеи пришлось отказаться.
До конца конкурса я по наивности думал, что карета проехала, и только когда жюри было занято подведением итогов, понял, почему Миля, уходя после перерыва, просил меня быть осторожнее. Стая обезьян с камерами и микрофонами занялась теперь персонально мной.
Я не собирался вообще с ними разговаривать. Но им было по фиг. На мой взгляд, наше совместное появление здесь само по себе исключало все вопросы. Но папарацци, как оказалось, так не считали. Все-таки опыта общения с этой беспардонной братией у меня не было – первый же вопрос своей прямотой поставил меня в идиотское положение:
- Скажите, Рэм, в прессе последнее время появились сообщения о вашей связи с одним из ведущих модельеров, членом здешнего жюри, Богумилом Самариным – как вы относитесь к этим слухам?
И что я должен был ответить?
- Отрицательно, как любой нормальный человек.
- Тем самым вы хотите сказать, что между вами ничего нет?
- Я хочу сказать, что не желаю комментировать сплетни.
- Вы не собираетесь обсуждать ваши отношения?
- А вы считаете, что должно быть иначе?
- То есть они существуют?
И тут мне, что называется, шлея попала под мантию – я даже сам не ожидал. Вот так жить всегда. Всегда врать, изворачиваться, бояться каждого жеста, каждого слова, отвечать вопросом на вопрос. Да почему я обязан так делать, если мне это противно? Почему должен заставлять Милю психовать, выгораживая меня?! Я обвел взглядом направленные мне в лицо камеры и нагло заявил:
- Да.
Это короткое слово в буквальном смысле произвело фурор. Обезьяны дернулись, только что не запрыгали, перевели дух, и снова ринулись в атаку, перебивая друг друга. Я несколько секунд слушал этот гвалт, сравнивая их про себя с растревоженным курятником, а потом поднял руку, требуя тишины.
- Я буду отвечать на ваши вопросы, если смогу их услышать.
Да, ребятки, если уж вы хотите со мной пообщаться, так хоть ведите себя по-людски. Итак…
- Рэм, расскажите нам о себе. Вы сделали такое серьезное, откровенное заявление…
- Что вас конкретно интересует?
- Сколько вам лет, Рэм?
- Мне тридцать три года.
- Каков круг ваших интересов?
- Он неоригинален: автомобили, литература, спорт, современная рок-музыка.
- Кто вы по профессии?
- Я инженер, работаю в строительной фирме.
- Как долго продолжаются ваши отношения с Богумилом Самариным?
- Меньше года.
- Кто был их инициатором?
- Я.
- Вы встречаетесь, или постоянно живете вместе?
- Встречаемся.
- Вам не мешает разница интересов?
- Нет, не мешает.
- Что вы можете сказать о характере Богумила Самарина с точки зрения самого близкого ему человека?
- Его характер мне нравится.
- Как отнесется ваш партнер к обнародованию ваших отношений?
- Сегодня вечером я об этом узнаю.
- Кто доминирует в вашей паре?
На этом наглом вопросе мое терпение подошло к концу, захотелось просто расколотить им и камеры, и морды. Хотя я не мог не понять, что сам раздразнил их своей краткостью. Пора было заканчивать, но у меня перед Милей был должок как раз на эту тему, и только поэтому я, тихо выдохнув, ответил:
- Никто. У нас абсолютно равные во всех смыслах отношения. И поскольку я надеюсь, что среди вас нет все же представителей порножурналов, считаю этот вопрос последним. Всего хорошего.
Они неохотно отстали, и все время объявления результатов конкурса я старался успокоиться, мутными глазами глядя на сцену. Получалось не очень – уж больно тяжело далась мне спокойная реакция на последнюю обезьянью выходку.
Эта свора попыталась снова поймать нас обоих на выходе, но тут уж у них ничего не вышло, потому что я сходу рыкнул, не особо заботясь о тоне:
- На сегодня всё!
А Миля лишь брезгливо скривил губы, отодвигая от себя микрофоны.
Тишина в машине показалась мне оглушительной. Конечно, из их вяканья Миля прекрасно понял, до чего мы дообщались, но всю дорогу домой он устало молчал, и я потихоньку отходил, глядя на проплывающие мимо знакомые улицы. От того, что я наговорил, низкое северное небо с крошечными искорками звезд не упало на землю, и вода в Неве все так же медленно плескалась за парапетами набережных тяжелой непроглядной рябью – никуда не делась. К тому моменту, как мы поднялись в мастерскую, я уже вполне владел собой, и только тогда Миля, неторопливо сняв пиджак и ослабив галстук, тихо спросил:
- Зачем ты это сделал?
Я опустился на диван и на несколько мгновений закрыл глаза.
- Потому что я хочу быть рядом с тобой. А недоговаривать меня достало. Я не желаю жить тайком и бояться, как мышь под веником. Попробовал, не понравилось. Я так не умею.
Он мог бы снова заговорить о последствиях, мог бы упрекнуть меня в глупости и неумении общаться с прессой. Но он молчал. Смотрел на меня грустными серыми глазами и молчал. И мне вдруг захотелось оправдываться. Блииин, сколько мороки ему из-за меня, с самого первого дня… Жил он себе преспокойно, все как у людей было, а я свалился ему на голову с целым букетом проблем. Вопросы знакомых, подозрения, потом приставания всяких козлов … Журналюги эти долбанные! И теперь вот еще и за меня же переживает, волнуется, как я справлюсь. Трудно ему со мной, прямолинейным обормотом.
- Не могу я иначе, Миля, - голос получился просительным и виноватым, - хоть убей, не могу…
Он уперся коленом в диван и наклонился ко мне, положив руки на плечи. Ого, взгляд какой серьезный, сейчас от души мне скажет, что дурак я…
- Рэм, ты самый удивительный человек, какого я знаю.
- П-правда?
Вместо ответа он целует, Боже, как нежно целует, гладит по лицу, по плечам… Раздевает, будто хрустальную драгоценность какую-то, скользит теплыми ладонями по телу. Шепчет:
- Мой… Всем сказал, что мой… Не побоялся… Мой Рэм… И откуда ты такой выискался, цельная натура, не бывает таких людей…
Так меня еще никто не ласкал, никогда. И почему считают, что женщины нежнее? Неправда. Мне вот довелось испытать мужскую нежность – щемящую, пронзительную, переворачивающую душу… Лицом к лицу, глаза в глаза, а в глазах…
- Люблю тебя, Рэм, - вот это самое и в глазах, и в стонах, и в движениях – таких плавных во мне, таких бесконечно истинных, сводящих с ума, как эти слова. Он сказал это, на самом деле сказал, а я, дурак, не ответил, потом сто раз пожалел… Мне казалось – что говорить об очевидном? Только принимать его, только задыхаться в его руках, только знать, что за такое ничего не жаль – ни репутации, ни карьеры, ни тысячи дурацких интервью…
Мы лежали на диване, обнявшись, и Миля задумчиво водил пальцем по шраму на моей брови.
- Рэм, пообещай мне хотя бы не буянить, если будут наезжать.
Я прижал его руку к своей щеке, погладил.
- Не переживай так, а?
- Легко сказать… Я же среди твоих пустое место, ноль без палочки. Ни защитить тебя не смогу, ни поддержать. Там тебе не тут, и с тобой пойти – только хуже сделать.
- А и не надо, - я улыбнулся в его ладонь. - Твоя вот такая поддержка здесь – она дорогого стоит, не сомневайся. Как танковый батальон за спиной.
Он, наконец, ответил на улыбку, и я твердо решил: не дите малое – справлюсь. Буду держать себя в руках.
Но не удержал.

Интервью, богато иллюстрированное снимками, появилось в интернете уже наутро. Понадобилось полдня, чтобы на него наткнулся в сети не только я, но и половина нашей конторы. Меня немедленно окружила стена ватно-недоуменного молчания, которая, казалось, с каждым часом становилась все толще. Народ даже не шептался – только косились и перекидывались сообщениями в аське. А к концу дня меня вызвал шеф.
С искаженного брезгливостью лица начальства можно было читать не хуже, чем с экрана монитора: интервью отпечаталось на нем в полном объеме, вместе с фотками. Ага, товарищ Ремизов, час расплаты настал. Ну-ну. Пока я шел через кабинет, шеф пыхтел, как паровоз, и тарабанил пальцами по столу, а едва я уселся напротив него, зарычал:
- Это что я узнаю о тебе, скажи на милость?
- Неужели я не плачу налоги?
Все-таки безудержное трямканье аськи в течение нескольких часов изрядно меня накрутило, но шеф был явно не в настроении для шуток.
- Не хами мне! – он припечатал свой вопль таким ударом ладони, что на столе опрокинулся стакан с ручками и карандашами. – Вот теперь ты заткнешься, наконец! Будешь слушать меня и молчать!
Ужасно хотелось спросить, почему это он так решил, и только милина просьба не буянить заставила меня проявить благоразумие.
- Я слушаю вас очень внимательно.
- Ты как себя ведешь, паскудник? Ты с кем связался?
Ни фига себе. Я знал, конечно, что шеф обязательно выступит, но чтобы так упоенно… Видно, за годы сотрудничества я достал его гораздо сильнее, чем предполагал. И теперь начальство думает, что, может изгаляться по полной. Да, думать оно никогда толком не умело.
- Простите, я не понял: вы собираетесь меня… ругать, что ли, за мою личную жизнь?! Я похож на школьника?
Но тут шефа совсем понесло:
- Это не личная жизнь!! Сидел бы со своей личной жизнью тихо под лавкой и не вякал! А ты устроил позорище всей конторе! Что теперь мне скажут партнеры и заказчики, чуть что не по ним? Что у нас работают пидорасы!! И придется за тебя отдуваться!
Вот только не надо переводить стрелки на работу, это не твое поле, ублюдок.
- Каким это, интересно, образом? Работать по совести? Или так только пидорасы делают? И кто из нас обычно отдувается за все: вы или я?
- Да мне теперь стыдно людям в глаза смотреть!
- А не надо! Вы смотрите в чертежи почаще, и тогда людям не в чем будет вас упрекнуть. А я как-нибудь сам разберусь, с кем мне спать.
- Уже разобрался!! И не постыдился заявить об этом на весь город! Да еще и признаться, что сам жопу подставляешь какому-то хлыщу!
И тут я понял, что работать здесь я больше не буду. Видит Бог, я терпел, но вот это было уже беспределом. Перегнувшись через стол, я схватил шефа за галстук и прошипел:
- Хватит. Я увольняюсь.
- Да ты уже уволен! – он вцепился в мою руку, как клещ, - Нечего тут всяким пидорасам задницей вилять! Пускай тебя ебут в другом месте!
- А вы тоже собирались? Так не по рылу каравай.
Я даже не стал его бить. Не потому, что не хотелось – нет. Просто боялся покалечить, а садиться в тюрьму было недосуг. Я сгреб его ладонью за затылок и с острым удовольствием ткнул лицом в стол. По бумагам тут же стало расплываться красное пятно, но я, прихватив волосы, возил его мордой по документам, выговаривая все, что наболело:
- Пидорас не я, а ты, который чужими руками жар загребает. Без меня твоя контора развалится, недоумок. И люди останутся без работы, но тебе на них плевать. Ты думаешь, что победил меня, наконец, а на самом деле ты, мелкая тварь, теперь будешь вкалывать сам, пока не надорвешься. Только я не вернусь.
Еще несколько раз приложив его башкой о столешницу, я развернулся и пошел к дверям. Последним, что я услышал уже на пороге, был шепелявый вопль:
- Ну ты меня попомнишь, сука!!
И грохот тяжелой стеклянной пепельницы, разбившейся о косяк. Мазила…

Разумеется, я занялся своим трудоустройством. Но в скором времени заподозрил, что работы по специальности мне в Петербурге не найти. То есть можно, наверное, но спустя немало времени и только в роли мальчика на побегушках, да не простого, а золотого – такого, на котором будут ездить за гроши, да еще и пинать почем зря. Все-таки все хоть мало-мальски серьезные конторы в нашем деле знают друг друга, а шеф мне рекламу сделал – закачаешься. Наталья, по долгу секретарской службы, была в курсе происходящего и как могла деликатно изложила мне мнение общественности.
Обсуждалось мое поведение долго и со вкусом. Далеко не все оказались завзятыми гомофобами, но народ считал, что если уж я представитель нетрадиционного меньшинства, то и вести себя должен был тихо и покладисто, а не распускать руки и хамить. И тогда со временем и работу бы нашел – пусть не такую денежную, но кто-нибудь взял бы, дело-то знаю, все в курсе… А теперь ясно, что таким норовистым голубым, как я, даже место прораба не доверишь, потому что люди нет-нет, да и пнут, а значит, будут свары и драки, и кому такое нужно.
В общем, день за днем я калымил на машине, развозил по городу случайных пассажиров и отчаянно скучал по чертежам, сметам и объектам.
По началу Миля относился к моей опале ровно. Заметил, наверное, что его переживания не добавляют мне радости. Ни единого раза я не услышал от него пошлого «я же говорил», и даже не почувствовал такого настроения. От него исходила только поддержка и понимание, как в день увольнения, когда, расстроенный и злой, я явился в мастерскую и по возможности спокойно отчитался. Ужасно не хотелось тогда рассказывать ему происшедшее, но молчать все равно было глупо, и я приготовился бодро выдать кучу блестящих перспектив, от придумывания которых становилось совсем погано. Но тошнотворное прожектерство не понадобилось – Миля просто обнял меня сзади, и, прижавшись виском к моей щеке, сказал:
- Пошли, пожрем куда-нибудь. В ресторан. Отпразднуем прощание с этой сволочью.
Попрощались мы на всю катушку – хорошо, что отправились пешком, и антиалкогольные идеи не смущали мою честную душу автомобилиста. Мне стало легче. Засыпая в изрядно плюшевом состоянии, я действительно верил, что все, что делается – неизменно к лучшему, и будущее подарит мне безудержно толерантное начальство.
Но такового в северной столице не нашлось. Месяца через три я отчетливо понял, что придется проститься либо с любимым делом, либо с любимым городом. Уезжать из Питера я не хотел еще и потому, что это означало уехать от Мили, а тащить его с собой куда-нибудь было бы зверством. Ну разве что в Москву, но туда меня позвали всего один раз, и быстро передумали, очевидно, пообщавшись с шефом. И все, больше предложений не поступало – сарафанное радио в столице нашей родины поставлено не хуже, чем у нас на северах.
Оставалось заняться чем-нибудь другим. Смешно, наверное, но строить дороги мне нравилось, хотя в юности, поступая в институт, я выбирал специальность по наитию. Теперь у меня было множество объяснений, почему это дело мне дорого, но ни одно из них не спасало положение: нравится-не нравится, спи, моя красавица – чтобы оставаться в Питере, надо было найти такую область деятельности, где меня никто не знал.
На самом деле задача не была запредельно сложной – уходя из привычной зоны, я оказывался перед широчайшим выбором. Смущало другое. Занимаясь много лет любимой работой, я изрядно избаловался, привык получать удовольствие от процесса, и теперь одна мысль о том, что придется тупо гробить по семь-восемь часов в день на принудиловку, наводила на меня уныние. Разумеется, я старался уговорить себя, что многим людям и того не досталось – всю жизнь просто тянут лямку, а мне столько лет довелось пахать с полной отдачей. Уже хорошо. И, может, в новой работе тоже найдется что-то интересное… Но в глубине души все-таки бродила горечь – я понимал, что по своим дорогам буду скучать всегда. Мда, вот уж точно: если б ты знала, если б ты знала, как тоскуют руки по штурвалу… Было бы смешно, если б не было так грустно.
Только ничего не попишешь. Я перестал обновлять свои резюме и анкеты, распиханные по всем возможным интернет-агенствам, и обратился к знакомым. Прирулило несколько вариантов, и из этого звездного менеджерского разнообразия я выбрал славную карьеру в диллерском салоне Хонда. Тут я хоть что-то понимал, ровно столько, чтобы не помереть от скуки.


Первая неделя работы в новом качестве, вопреки всем стараниям, сделала меня здорово грустнее обычного, и Миля впервые осторожно попытался вмешаться в мои стратегические планы на жизнь. До того момента мы почти не обсуждали вопросы моего трудоустройства, потому что переливать из пустого в порожнее не имело смысла – все и так было очевидно. Но когда воскресным вечером я с отвращением просматривал в интернете сводки продаж, готовясь к завтрашней планерке, Миля остановился у меня за спиной и негромко сказал:
- Может, не надо, Рэм? Поищи еще. Я же видел, с каким азартом ты заполнял последний тест по специальности для агентства…
- Просто тест был необычно интересный и сложный – Наталья по своим секретарским каналам нарыла еще контору, незнакомую... Но толку все равно никакого, разве что развлекся. Ни ответа, ни привета.
- Подожди. Что-нибудь обязательно выплывет.
- Выплывет… - я улыбнулся своим смешным надеждам и обернулся к нему, - Обязательно, когда-нибудь. Но не факт. Не могу же я годами болтаться, как цветок в проруби. Если повезет, я пошлю ко всем чертям эти долбанные хонды, ты не сомневайся, а пока… Будем считать это временной мерой. Мы же хотели остаться собой, помнишь?
Миля задумчиво кивнул и отправился на кухню, рассеяно убирая волосы со лба. Но у дверей обернулся и очень тихо произнес:
- Я-то остался… - и, глядя на меня, шагнул в косяк.
Упс, шишка на лбу обеспечена. Я усадил его у кухонного стола и, сдерживая смех, приложил к ушибленному месту холодную ложку.
- Горе ты мое! – серые глаза полыхнули то ли болью, то ли испугом, и я сжал его плечо, - чего ты, завтра все пройдет. И вообще все пройдет, наладится, вот увидишь.
Но Миля, кажется, не слушал…
Все-таки он очень переживал за меня, пытаясь не показывать этого. То есть это я тогда так думал, и был ему благодарен. Постарался взять себя в руки и найти в блестящей ярмарке хонд хоть что-то интересное для себя. С месяц упирался, как баран, и отчетливо понял – не выйдет. Но демонстрировать это Миле я не собирался. Не вышло здесь, найду что-нибудь другое.
И тут пришло приглашение.
Та самая незнакомая контора, для которой я заполнял присланный Натальей неимоверно заковыристый тест, предлагала мне работу по специальности. И какую работу! При взгляде на должность и сумму, обещанную в качестве зарплаты, я поперхнулся. Весь мой восторг мгновенно осыпался мелким колючим дождем, окорябал внутри, как наждак. У нас такого не бывает. Контора занималась наймом специалистов для иностранных фирм. По результатам теста я оказался лучшим, и меня приглашали, ни много ни мало, в Сидней, в Австралию.

А Миля смотрел в монитор вместе со мной.
Насколько было бы проще прочитать это письмо одному! Грохнул бы его, и дело с концом. Но теперь Миля его видел. Черт!! Не хватало только, чтобы он считал себя виноватым в моем отказе!
- Ты согласишься? – голос спокойный, чуть холодноватый, напряженный.
- Только в том случае, если ты тоже поедешь, - но я знаю, что он ответит.
- Нет.

Название: Богема
Автор: Тойре
Пейринг: Рэм/Миля
Рейтинг: NC-17
Жанр: романс
Саммари: инженер и художник-модельер, оба натуралы..)))
Предупреждение: 1) ненормативная лексика, совсем немного, но есть; 2) пунктуация авторская.

Часть 1

Мне всегда было интересно – часто ли люди думают о счастье? Есть оно или нет, и что это такое… Как его достичь и что за него не жалко.
Я думаю часто. Как сейчас, сидя на кухне и закуривая фиг знает какую по счету сигарету.
Какого счастья я хочу?
Года два назад, когда я собирался на показ новой модной коллекции одежды хай-лайн, или как она там называлась я тогда ни черта не разбирался, мой ответ был бесконечно далек от сегодняшнего.
Меня тащила на это мероприятие Стелла – ей «выбираться в свет» со мной казалось престижным. Ага, я понимал ее, отчего же нет. Стеллочке почти повезло с ростом – метр семьдесят шесть, кажется, она не дотянула до обожаемых ею моделей всего несколько сантиметров – и мало какой мужик, учитывая ее умопомрачительные каблуки, смотрелся рядом с ней достойно. Мои же сто девяносто неизменно утешали ее самолюбие, раненное невозможностью блистать на подиуме.
Несмотря на бесконечные разговоры о моде, я вообще-то неплохо к ней относился. Много у кого бывают психозы, но это не повод недооценивать постель. А тут Стеллочка была просто прелесть. После исключительно скучного брака и такого же занудного развода у меня осталась дочь, с которой было замечательно возиться по выходным, и стойкое предубеждение против пуританства «серьезных отношений». Не помню, которой по счету в ряду моих отвязных увлечений была Стелла, но в дон жуаны я, тем не менее, точно не стремился. Женщины никогда не занимали главного места в моей жизни, может быть потому, что влюбленность появлялась и исчезала, а гипотетически ожидаемая любовь как-то обходила меня стороной. Вот если придет, тогда и разберемся, а пока милые пташки вроде Стеллы меня вполне устраивали.
Перед тем эпохальным показом мод ее восторженный щебет некоторое время казался мне даже забавным. Ах, взрыв пастельных эмоций, ах, сенсация сезона, ах цветовые реминисценции и божественные диалоги фактур… Ах, Миля Самарин… Судите сами, сколько понимания снискали в моей инженерно-строительной голове эти речи. К моменту начала мероприятия я только и спросил:
- А Миля – это имя?
- Имя!!!– воодушевленно откликнулась Стелла. С тремя восклицательными знаками, никак не меньше. – Ах, да ты же ничего не знаешь… Он звезда! Мировой величины! В позапрошлом году после весеннего показа его сразу пригласили всюду! Только он не хочет уезжать, никто не знает, почему… И вообще, он удивительный! Вот к нему любой может запросто прийти в мастерскую, и он не прогонит, если, правда, дверь откроет. Его все обожают – он такой талантливый!
Я несколько оторопел от такого оборота: не прогонит, если откроет дверь. А еще подумал, что если бы меня все обожали за талант и только поэтому перлись толпами, я бы дверь вообще не открывал.
- Мда, занятный парень. Только имя какое-то странное. Может, все же кличка? Он длинный?
- Да ты что! Я бы знала! То есть он действительно высокий, но прозвища вообще не его стиль – он всех, кого запомнит, только полным именем называет, так что никому и в голову не придет… У него просто имя сербское – Богумил. Так обращаться не с руки, а сокращенно – только Миля, его все так зовут… - Стелла уже направо и налево кивала знакомым.
- И он позволяет?
- Что?
- Всем себя так называть…
Она обернулась ко мне, и в искусно подведенных глазах на мгновение мелькнула задумчивость:
- Ты знаешь, мне иногда кажется, что ему все равно.
В наблюдательности Стелле всегда было трудно отказать, поэтому я поверил, еще больше подивившись на это модное чудо с несуразным именем Миля, и добавил последний уточняющий штрих к портрету:
- И многих он помнит?
- Человек десять. – Суровый тон явно свидетельствовал о том, что Стеллочка в это число не входила, и я прекратил расспросы, благо и беседу уже поддержал, и поток восторгов на этом, слава Богу, иссяк.
А потом начался показ, и я, как и ожидалось, убедился, что высокая линия, которую мне посчастливилось увидеть, для меня слишком высока. Поскучав некоторое время и утомившись от непонятного мне зрелища, я по-джентельменски извинился и отправился в туалет курить. Прочитал, что у них тут не курят, и, плюнув на великосветские замашки, нагло шагнул из фойе за дверь с надписью «Посторонним вход воспрещен». Прошел по какому-то коридору и оказался, видимо, за кулисой, сбоку от сцены и подиума. Вот, здесь все было как надо. Слева, около уходящих в темную высь складок занавеса, наблюдал за представлением какой-то долговязый парень, рядом с ним подпрыгивал и жестикулировал забавный круглый коротышка, а справа была открыта дверь на лестничный пролет. На перилах красовалась железная банка в роли пепельницы, и я, блаженно закурив, от нечего делать погрузился в созерцание.
Музыка тут звучала гораздо тише, и до меня долетали обрывки реплик толстого попрыгунчика. Ай, какие интересные обрывки… Дяденька ругался, потрясая пачкой документов, зажатой в руке. Он в чем-то обличал не обращавшего на него никакого внимания парня, что-то ему доказывал и чего-то добивался. Но высоченному любителю подиума было явно по фиг. Рядом со смешным дядькой в дорогущем темном костюме этот товарищ выглядел весьма неформально, я еще подумал – надо же, сколько внимания персоналу! В серых поношенных джинсах и растянутом джемпере с засученными рукавами, с темно-русыми волосами, небрежно схваченными резинкой в низкий хвост, он упорно стоял спиной к потоку требований. Видимо, оскорбленный таким невниманием, дяденька дернул его за свитер, пытаясь развернуть к себе, но не преуспел в этом. Зато теперь парень, как заведенный, кивал на каждую реплику, явно не слушая и надеясь отвязаться. Тогда коротышка отскочил в сторону, что-то вписал в бумаги и попытался всучить их не отрывающемуся от зрелища человеку.
Вот это уже была видная невооруженным взглядом наглость, и мне захотелось чисто для профилактики придержать его за шиворот. Но, обнаружив в своих руках документы и ручку, парень изумленно вздрогнул и забегал глазами по строчкам. Медленно развернулся и… громко и четко выговаривая слова, обложил дядю семиэтажным матом. Вежливо вернул бумаги и опять отвернулся к сцене. Молодца! Я удовлетворенно затушил сигарету и ушел бы, но красный от негодования толстяк выскочил на лестничную площадку, судорожно набирая номер на мобильнике. Ну-ну, интересно…
- Поднимайтесь! Поднимайтесь сюда, говорю!.. Нет, ничего не вышло… Да черт побери этого Самарина!! Не хочет он повышать процент!.. Сегодня надо, иначе мы в полной жопе!! Придется припугнуть… короче, живо сюда, а то потом его от поклонниц до утра не отбить будет…
Прооравшись, этот деятель наткнулся на меня выпученными глазами, захлопнул мобильник, одернул пиджак и с деланным спокойствием направился обратно.
Ой, какой тут каша вариться, моя не смотри… Так это Самарин. Ни за что бы не подумал – мне казалось, что на своем показе модельер обязан быть как минимум в серебристом фраке. Тот самый пресловутый Миля, которого все просто обожают, ага. Видать, не все. Те, кто на нем делает деньги, им явно недовольны. А парень не промах…
Я собрался было закурить новую сигарету, но раздумал, увидев двух поднимающихся по лестнице дуболомов. Не-е, ну это уже ни в какие ворота не лезет. Я засунул пачку поглубже в карман, подошел и встал у Мили за спиной, на виду у возмущенного воротилы. И нечего на меня глазами сверкать – может, я тоже поклонник таланта.
Трое неслышно пошушукались и направились к нам. Если бы я в тот момент знал, о какой сумме идет речь, я бы без разговоров утащил Милю на сцену, а там выкрутились бы. Но я не знал. Да и не думал я, что они серьезно полезут драться. От души дубасить звезду они, как выяснилось по ходу, действительно не собирались, а вот я, вмешавшись, должен был огрести по полной. Правда, кто огреб больше – я или они – это спорный вопрос, но кастеты все-таки были для меня сюрпризом. Как и клочья контракта, разодранного Милей, полетевшие, словно белые птицы сквозь красную, быстро темнеющую пелену. И вой пожарной сирены после выбитой им же витрины сигнализации – на самом краю сознания.
В общем, очнулся я в больнице.
Напротив, ссутулившись, сидел Миля Самарин и отрешенно смотрел в пол.
Болели помятые ребра и саднило разбитые костяшки пальцев, но это пустяки – вот голова просто раскалывалась, да еще левую бровь противно тянули швы.
Я с трудом оглядел палату.
- Ух ты, какое здесь все белое…
Миля тут же вскинул на меня внимательный взгляд темно-серых глаз.
Помолчали.
- Почему вы вступились?
- А что, не должен был?
Кажется, он и сам понял, что вопрос идиотский, но уперся:
- Зачем же было драться, позвали бы кого-нибудь.
- Ну, драку не я начал.
- А что, они? – искренне изумился Миля, и я только наградил его кривой усмешкой. – Ну, поганцы… - он встал и сделал несколько шагов по палате непонятно куда, потом вернулся и снова опустился на стул.
- Большое спасибо, Игорь Викторович.
Надо же, подумал я, до чего у него глаза говорящие: вроде слова самые простые, а смотрит так, что мог бы и вообще молчать.
- Обращайтесь. – На этот раз я улыбался от души. – И называйте меня Рэм – это еще школьная кличка.
Он чуть пожал плечами – ах, да, он же не любит прозвища. Ну, а я не жалую свое имя.
- Как скажете. А почему Рэм?
- Моя фамилия – Ремизов.
- Я уже знаю. Когда вас оформляли…
- Погодите, вы сами, что ли, меня сюда привезли?
- Ну да…
- А как же показ?
- Да там эвакуация, наверное, после пожарной-то сирены... – Миля слегка нахмурился и встряхнул головой, - Без меня разберутся. А показ другой проведем.
- Получается, что я сорвал вам праздник. – Ох, обормот я, мелькнуло в тупо пульсирующей голове. Надо было точно кого-нибудь позвать, но нет, все сам, как всегда… - Простите. Действительно не подумал.
- Сорвали не вы, так что… - ну и улыбка, слов не подобрать. Такая… будто солнце сквозь листву осеннюю пробивается, греет. – И… и давайте на ты, что ли.
- Давай.
Хорошо, что потасовка до такой вот нашей беседы случилась, а не после. А то мордобой в форменное смертоубийство вылился бы, честное слово.
- Только ты давай сейчас туда – надо, наверное... Стой! А они тебя, часом, там не ждут?
- Ждут… в участке. Охрана сбежалась, показания давать придется. – Миля действительно поднялся.
- Ага. Ну и отлично. Я к утру оклемаюсь и буду в полной боевой. И на следующий показ схожу обязательно – надо же хоть заценить, из-за чего такой сыр-бор.
- Шутки шутишь. – Он озабоченно прищурился, - К утру – это вряд ли. У тебя перелом ребра и сотряс, вон, очки какие под глазами. Увидимся завтра.
И, пока я переваривал отсутствие своей спортивной формы, Миля обернулся в дверях:
- Спасибо, Рэм. – И вышел.

Я провалялся в больнице неделю, и он приходил каждый божий день, совершенно непонятно, зачем. Потому что мы почти не разговаривали – не считая длинной ругани по поводу того, кто из нас оплатит лечение. До сих пор я считал, что в денежных вопросах нет никого упрямее меня, но теперь убедился, что есть. За одноместную палату в элитной больнице, за препараты, врачей и уход заплатил Миля, как, между прочим, и за вызов платной скорой – я не поленился узнать. Но ни аргументы, ни наезды ничего не изменили: он упорно твердил, что будет так, как он считает правильным, а потом, посреди фонтана моих возмущений, заявил, что тема закрыта, и уткнулся в какой-то свой журнал. Я плюнул и заткнулся.
Ну, заплатил, и черт с тобой, раз ты такой принципиальный. Ладно деньги, но время-то свое зачем тратить? Он меня беседой, что ли, развлекал? Так нет. Ну, о самочувствии вежливо спрашивал, о погоде информировал, а потом доставал ноут и – бултых в сеть работать. Или альбом притащит и рисует эскизы. Часами. А мастерская на что? И не лень же ездить туда-сюда…
Вот гостинцы мне, как больному, Миля приносить пытался, но у меня сложилось такое впечатление, что просто забывал. В первый день принес конфет, и потом еще как-то – апельсинов. А на шестой день, я это точно помню, вдруг принес цветы – обалденный букет ирисов. У меня от изумления дар речи пропал, но он молча положил их на тумбочку и тоже, кажется, забыл. Я еще подумал: может, это сестричке? Но когда она кокетливо спросила, для кого такая прелесть, Миля, не выныривая из просмотра он-лайн какого-то французского дефиле, ответил:
- Это для Игоря Викторовича. Поставьте, пожалуйста, в воду.
А ведь ничто не предвещало бури!
Правда, мне еще до цветов расхотелось спрашивать, что он тут забыл. Уж очень здорово было наблюдать за ним и молчать – так спокойно. И весело. Останавливать, когда он пытался отправиться в туалет прямо с альбомом, или негромко просить дать мне свой мобильник, когда он норовил не глядя положить его мимо тумбочки… Интересно было смотреть, как он выпроваживает Стеллу, заметив, что ее тарахтение и заботы меня утомляют. Исподволь и методично, ссылаясь на врачей и режим. Как, игнорируя удивленные взгляды и садясь подальше, чтобы не мешать, невозмутимо пережидает визиты моих друзей. Как искренне не замечает симпатий медсестер…
Он действительно нравился всем – ну еще бы! С этой своей одержимостью и вежливостью, замкнутой прохладцей и неожиданной искренностью. Просто гремучая смесь. Я до одури наслушался, какой у меня красивый и замечательный друг, но цветы и печаль сестрички Ирочки направили мои мысли в неожиданное русло.
Вечером, когда Миля попрощался и ушел, забыв, ни много ни мало, ноутбук – но я уже знал, что это мелочи – Ирочка, осторожно поставив комп на подоконник, грустно и с укоризной спросила:
- Игорь, а вы что, не видите, что он в вас влюблен?
Я подскочил на кровати так, что ребро чуть не хрустнуло.
- Ира, у меня, конечно, сотрясение мозгов, но мальчика от девочки я все еще отличаю!
Она недовольно пожала плечом:
- Ну и что, что он мужчина – он модельер, а среди них много геев, - и, осуждающе вздохнув, выплыла из палаты. О как!
Я улегся поровнее и постарался успокоиться. Чего я так развозмущался-то? Миля, ясно дело, и не задумается, как его поступки выглядят со стороны, но я не романтичная медсестричка и благодарность ни с чем путать не собираюсь. Хотя в его исполнении… мда. Выглядит нетрадиционно. Но такой уж он, тут все понятно.
Такой… Такой, что мне почему-то стало грустно. Вот выпишут меня послезавтра, и все – не будет больше этих спокойных и теплых часов, когда он сидит рядом и молчит, занятый своими делами. А я вот, оказывается, не хочу с ним прощаться, потому что мне с ним хорошо. Не знаю, как ему – наверно, нет, иначе не тонул бы здесь в работе – а мне хорошо. И думать о том, что скоро это чудо-юдо по имени Миля забудет, как меня зовут, мне до смешного неприятно.
Весь свой последний больничный день я безуспешно пытался придумать повод общаться с ним дальше и ерзал, как уж на сковородке, но Миля ничего не заметил. Просидев до вечера и собираясь уходить, он спокойно кивнул на мои слова о завтрашней выписке и неуклюжую шутку о богатырском здоровье. Потом вырвал из альбома здоровенный лист, что-то на нем чиркнул и протянул мне, уже шаря глазами по палате в попытке ничего не забыть.
- Это мой адрес. Только поднимайся, пожалуйста, со своим сотрясом на лифте – мастерская на последнем этаже.
Я обалдело взял адрес и заикнулся было что-то спросить, сам еще не понял, что, но он взглянул на меня так буднично, что я только и сказал:
- А когда ты дома?
- Да я вообще-то домосед. Приходи, когда сможешь.
- Послезавтра?
Миля отвлекся от поисков мобильника.
- А, ну да, тебе же домой, наверное, надо после больницы… Тогда завтра не выйдет. Послезавтра.
Он нашел, наконец, телефон, сунул его в сумку с альбомом и карандашами, все-таки забрал ноутбук, дежурно кивнул мне и вышел. А я остался сидеть на кровати, держа перед собой огромный лист с крохотной строчкой посередине и размышляя, что этот шедевр достоин рамы. Во всех смыслах.

Вот так и получилось, что я стал приходить к нему – просто так, без повода. Сначала раза два в неделю, а потом почти каждый день, но Миля не возражал.
Мастерская у него была на удивление уютная, хоть и большая – она занимала огромную мансарду старого дома в центре города. Из общего объема была выделена только небольшая кухня об одно окно и санузел, все остальное пространство заливал свет из огромных окон. Правда, я чаще бывал здесь вечером – все-таки трудовой подвиг никто не отменял – и тогда, если Миля работал, под потолком горело несчетное количество ламп дневного света, а если отдыхал, то только торшер посредине, около белого кожаного дивана углом, и лампа над постелью в дальнем углу, почему-то стоящей на возвышении. Тогда все рабочие столы, манекены и мольберты почти тонули в темноте вдоль окон, едва подсвеченные огнями города – так мне особенно нравилось. Низкий столик перед диваном всегда был завален эскизами, журналами, книгами и пепельницами, как, впрочем, и стеллажи, и пол местами, и даже кухня, но просторно и уютно здесь было все равно.
Никогда раньше я не думал, что такая богемная обстановка может мне импонировать, хотя, наверное, дело все же было не в мастерской, а в ее хозяине. Который вел совершенно непривычный мне образ жизни: спал, когда хотел – хоть дни напролет, а когда не хотел – не спал, сутками; мог работать или бездельничать в любое время дня и ночи; просидеть неделю на бутербродах и кофе или полдня самозабвенно готовить что-нибудь экзотическое, а потом наесться, забыть и выкинуть больше половины… Мог часами стоять перед манекеном, завернутым в ворох разных тканей, погрузившись в свои фантазии, и вывести его из этого ступора было невозможно. Мог два или три раза подряд отправиться в душ, свято веря, что делает это сегодня впервые, и впустить в дом совершенно незнакомого человека, открыв дверь полуголым, ничего не видя из-за мокрых волос. У него в мастерской иногда была куча народу – кто-то приходил, уходил, что-то спрашивал, работал, репетировал, курил, выпивал, спал… И Миля воспринимал это как само собой разумеющееся, занимаясь своими делами, а потом вдруг вежливо выпроваживал всех, переставал реагировать на дверные звонки и погружался в тишину на неделю или месяц.
Просто удивительно, как быстро я со всем этим свыкся. Может быть потому, что меня он не выпроваживал никогда, хотя вот мне-то там точно совершенно нечего было делать.
За это время я перезнакомился с кучей народу – дизайнеры, модели, портные, менеджеры… Стал более-менее разбираться в стилях высокой моды. Отвадил несколько нахальных поклонниц, спустил с лестницы какого-то идиота, предлагавшего Миле наркотики. Расстался со Стеллой, а другую девушку так и не завел.
Вся моя жизнь была занята работой и Милей. На работе все шло своим чередом, вместе с рутиной и авралами, но именно рядом с Милей мне было как-то по-особенному интересно и здорово. Причем независимо от того, были мы одни или вокруг толпились и шастали люди. В тишине и покое я незатейливо радовался простоте общения. Если же был народ и меня вдруг спрашивали, кто я и что здесь делаю, я просто отправлял интересующихся к хозяину, и его ответы всегда потрясали своей информативностью. На вопрос «кто это?» звучало «это Рэм»; «а чем занимается?» - «кажется, он инженер»; на «что тут делает?» были варианты: «сейчас курит», или «читает», или «ругается с электриком»…; и, со временем: «какие у вас отношения?» - «хорошие».
Отношения и правда были хорошие, по крайней мере на мои вопросы Миля, не стремившийся обычно рассказывать о себе, отвечал всегда и довольно подробно. На любые. Например, о наркотиках.
Провалив попытку обеспечить знаменитости приход, я для порядка осведомился – а стоило ли?
Миля захлопнул журнал, и, потянувшись, отправился варить кофе.
- Знаешь, как говорят: на фига нам чужая дурь, нам своей хватает. Они регулярно приходят, тащат дрянь всякую … Я в образ попадаю – издержки профессии.
- А ты ни разу не пробовал?
- Ну, дунуть, конечно, можно. Но тяжелые – нет. Я такие заходы считаю самоубийством.
- Жестко ты.
- Жестко. Я ж потомственный представитель богемы. Мать – художник, дед – театральный критик, да и я уже не студент. Я многих знаю, кто сторчался. Знал. А по началу все думали, что балуются. Так что я обычно поступаю примерно как ты. И мать делала так же.

О матери разговор получился особый. Я в тот раз спросил, откуда у него такое сербское имя – ни разу не похож. Миля сидел на диване с ногами и рисовал. Я уже давно заметил, что если он начинает говорить вот так – не отрываясь от дела и занавесившись волосами, спадающими на склоненное лицо из-под ободка – значит, тема ему неприятна.
- Мама студенткой ездила в Болгарию, на год учиться, там и познакомилась с отцом. Только остаться с ним было тогда нельзя, ее и так из комсомола исключили, а институт пришлось заочно заканчивать. Я уже тут родился. И назвала она меня в честь отца, несмотря на общественное порицание. А поскольку была не замужем, фамилия и отчество у меня по деду. Вот так и получилось – Богумил Николаевич Самарин.
- Понятно... А как она тебя каждый день называла? Тоже Миля?
- Нет. Всегда только Богумил.
- Последовательный она человек.
- Бесконечно.
Миля наконец отложил альбом и закурил, откинув голову на спинку дивана.
- А где она сейчас? – осторожно спросил я.
- Уехала к отцу. Давно. – Он выпустил вверх струю дыма, проводил ее взглядом и прикрыл глаза. – Она очень тосковала – однолюб, что поделаешь. Я ее веселой вообще не помню. Помню зато, как она на меня смотрела с грустью, потому что я на отца действительно не похож ни капли, а похож на нее, такое разочарование. Как только можно стало, он сюда приезжал, познакомились, официально так… И веселья это матери не прибавило. А потом, когда мне пятнадцать было, от него все же вызов пришел, но на нее одну.
Я опешил.
- Постой, так он что же, не поверил, что ты его сын?
Миля, не открывая глаз, пожал плечами.
- Да кто их знает, что там у них случилось – меня в известность не ставили. Главное, что ей пришлось выбирать между нами. И я знал, что если она останется, плохо ей будет... Поэтому я ей объяснил, что мальчику мама необходима, пока он маленький, и большое ей спасибо, но я уже вырос. У меня скоро поступление, у меня девочки, у меня теннис, и уделять ей много внимания я не смогу. И ее страдания мне тут ни к чему.
- И она поверила?!
Со вздохом затушив окурок, Миля снова взялся за карандаш.
- Наверное, да. Потому что хотела поверить. По крайней мере, она не вернулась.
- А ты как же?
Штрихи уже ровно ложились на бумагу.
- Отошел со временем.
- И вы так с тех пор и не общаетесь?
- Ну почему. Она звонит иногда, и я ей рассказываю, как у меня все хорошо.
- Это когда хорошо, а когда плохо?
- Для нее всегда все отлично. Мы же практически чужие люди теперь.
- А она об этом знает?
- Догадывается, я думаю. Но она свой выбор сделала.
Я отошел к окну и долго смотрел, как голуби расхаживают по крыше соседнего дома.
- Жестокий ты, оказывается.
- Да. – Вот так, спокойно и без оправданий, строго по существу.
Миля вообще всегда говорил по существу, независимо от того, о чем заходила речь – о серьезном или о какой-нибудь фигне. Как-то раз я застал его за внимательным разглядыванием любимого серого свитера. С серьезностью патологоанатома он провел пальцами по ткани, чуть растянул ее, сжал в ладони, а потом вздохнул и затолкал эту тряпку в помойное ведро. Ну, спору нет, это давно пора было сделать – при милином педантичном стремлении к чистоте столько стирок не вынес бы и скафандр – но самое интересное было впереди. Он отправился к шкафу, долго что-то соображал, и, покопавшись, вытащил другой свитер. Новый. Встряхнул, расправляя, и критически осмотрел. Я ненавязчиво присоединился. Чуть посветлее предыдущего, из плотного трикотажа, тоже без горловины, такого же фасона и размера – просто родной брат отдыхающего в помойке предшественника. Видимо, признав такую замену достойной, Миля удовлетворенно кивнул свитеру и принялся срезать с него ярлыки. А я, стараясь не хихикать, прислонился спиной к стеллажу, заваленному рулонами тканей фантастических расцветок, и поинтересовался:
- Миля, зачем ты занимаешься модой?
- Потому что мне это нравится.
- Но сам же ты такую одежду не носишь.
- Высокая мода не предназначена для повседневности.
- Ну так сделал бы что-нибудь не такое высокое.
- Зачем? Это происходит само собой – подиум влияет на все сферы жизни.
- А на тебя нет. Наверное, ты просто нежить. Нежить в джинсах и свитере.
- Интересная мысль. А у меня есть вещи и для официальных случаев. Только это обычные костюмы – я консерватор.
На этом месте, помнится, меня все же пробил хохот, потому что я не только наблюдал его модели, но и видел сотни эскизов, реализовать которые, на мой взгляд, было сложнее, чем построить синхрофазотрон. Консерватор, блин…
Впрочем, с его официальным стилем я тоже вскоре познакомился.

В ноябре отмечать день рождения Мили собирались все. Обсуждались подарки, туалеты, меню, кто что принесет и приготовит… Не участвовал в обсуждении предстоящего торжества только его виновник – в скором времени должен был состояться какой-то супер конкурс в Германии, и Миля готовил для него коллекцию. Спать он перестал, кажется, еще недели за две, а ел раз в день по обещанию, причем на ходу и что попало, практически не отрываясь от процесса. День рождения к подготовке коллекции отношения не имел, и поэтому все даже удивились, когда он накануне неожиданно вмешался в спор о том, во сколько начинать.
- Раньше десяти вечера никого не пущу, – прозвучало из-за манекена негромко, но внятно, несмотря на булавки во рту.
Ну, в десять – так в десять. Я долго ломал голову над подарком и в конце концов, под мелодичный хруст осыпающихся извилин, позвонил ему утром и спросил, чего бы он хотел.
- Покоя, - тоскливо прозвучало в трубке. – Я на этот дурацкий сейшн вообще идти не собираюсь.
Оппа. Теперь я понял, что чувствует компьютер, когда система виснет.
- А куда собираешься?
- В ресторан. Устал и есть хочу.
Что ему купить, я понял, но настроение испортилось.
- А-а… Ну ладно… Я тогда завтра тебе подарок отдам.
- А ты что, со мной не пойдешь?
Так, а вот это уже не завис системы, это полностью отформатирован диск.
- Ээ… Ну, если ты собирался пойти один…
- Нет, я собирался пойти вдвоем.
- С кем?
- С тобой. Рэм, ну не тупи, мне работать надо…
- Хорошо-хорошо… Постой, а как же все?
- Да просто уйду из мастерской часов в девять, а дверь открытой оставлю. Пусть празднуют, раз им охота.
- Так давай я за тобой заеду.
- Ага, ты за рулем, я надираюсь в одиночку. Отличный день рождения.
- А мы собираемся надраться?
- В стельку, и нечего ржать. Все. Астория, верхний зал. До вечера.
И он отключился.
Полдня я, забив на проект, потратил на подготовку подарка, потом съездил к своим друзьям, поборникам передовых технологий, учинил турне по компьютерным магазинам, смотался домой, и в полдесятого уже сидел за столиком в Астории. Мили еще не было, но я и не рассчитывал, что он явится так рано, поэтому просто отдыхал, потягивая сухое, и пытался нафантазировать наш пьяный дебош в одном из самых фешенебельных ресторанов Петербурга. Разумеется, я понимал, что про надраться в стельку – шутка из разряда бородатых, потому что алкоголь эту нежить вообще не брал. Зато приятно было представлять, как Миля, в своем неизменном свитере с засученными рукавами, засыпает над тарелкой посреди всего здешнего великолепия – дебош вполне в его репертуаре. Про официальный стиль я как-то забыл, а напрасно. Он действительно пришел в костюме.
Его заметили все, сразу. Его невозможно было не заметить. Он непринужденно шел через просторный, ярко освещенный зал, и мысли его явно были где-то очень далеко отсюда. Но при взгляде на него тут же возникало чувство, что видишь нечто совершенно исключительное. Вроде бы формально ничего особенного: белая рубашка, черный узкий галстук, черный же костюм с расстегнутым пиджаком, модельные туфли, темно-русые, почти пепельные волосы собраны в тугой хвост на затылке… Вот только эта высокая фигура сразу превратила зал в потрясенный стилем подиум. Казалось, что вокруг него должны суетиться репортеры, сновать папарацци всех мастей, сверкать вспышки фотокамер… Как будто в миг открылось окно в другой мир – мир звезд и глянцевых журналов.
Я невольно поежился. Чееерт, теперь понятно, почему он вечно ходит в серенькой джинсе. Быть в центре внимания он не любит, а вот так от этого и деться некуда. Миля сел за столик рядом со мной, и я тоже почувствовал на себе взгляды, горящие не хуже софитов.
- Ээ, отлично выглядишь…
- Не обращай внимания. Они успокоятся через несколько минут.
- Слушай, а меня тут посетила мысль: почему тебя не достают журналисты?
Миля довольно улыбнулся, и несколько минут тут же стали кинг сайз.
- Я веду страшно скучную жизнь – ни скандалов, ни интриг. Было бы о чем писать, они бы с меня не слезли, а так: в великосветских тусовках не кручусь, на показах глаза прессе не мозолю. И интервью если и даю, то занудные до оскомины.
- Конспиратор…
Общественность, видя, что этот сказочный персонаж внимания ни на кого упорно не обращает, действительно занялась своими ресторанными делами, и я вручил Миле подарок – МР-3 плеер в виде серебристого цилиндра на цепочке и беспроводные наушники к нему.
- Там записано всякого понемножку, - небрежно сообщил я, не желая признаваться, что именно эта часть подарка была самой главной: музыку я выбирал страшно придирчиво и специально для него, - И никаких проводов – надел наушники вместо ободка, кнопку нажал, и работай. Это к вопросу о покое.
Вот все бы так принимали подарки, как Миля… я бы в два счета стал банкротом. Но Миля – это и правда эксклюзив. Он долго держал в руках два предмета и смотрел на них, как на неземное чудо, а потом поднял на меня совершенно детские, восторженные глаза.
- А где ж ты такое взял, а?
- Да плеер обычный…
- Вообще не скажешь, что плеер, выглядит, как подвеска!
- …а наушники я вырвал с мясом у своих старинных друзей, они тут несколько лет назад заделались, понимаешь, в частные сыщики. Не скажу, что Джеймсы Бонды, разве что по бабам, но оборудование у них на высоте… Как представил себе твой диалог с проводами, так и рванул к ним отбирать нажитое непосильным трудом.
- Рэм, это просто…
- Да ладно, я уже понял, что понравилось, сейчас смущаться начну. Давай лучше выпьем и ты мне скажешь для интересу, сколько тебе стукнуло.
- Стукнуло тридцать один.
Хорошо, что я уже проглотил коньяк, а то бы подавился, это точно.
- Что-то ты как будто удивлен, - Миля со вкусом принялся за еду.
- Ага. Я почему-то думал, что ты гораздо моложе меня.
- А это важно?
- Да нет, наверное… Просто не ожидал, что мы практически ровесники. Мне весной будет тридцать три.
- Я в курсе.
- Откуда?
- Я же твой паспорт еще в больнице видел. У тебя день рождения 17 апреля.
- Так. – Я отложил вилку. – А что еще ты обо мне знаешь, чего я не говорил?
- О, тут не надо быть сыщиком, - Миля ехидно сощурился. – У тебя есть дочка, ей не меньше шести лет – ее фотка у тебя в машине на торпеде лежала одно время. С женой ты не живешь – это очевидно. Квартира… наверное, двухкомнатная, где-то в новостройках. На севере, кажется, потому что, когда ты уезжаешь домой поздно, мосты тебя не заботят. Что еще… друзей у тебя много, и вообще людям ты нравишься. Работаешь в какой-то строительной конторе начальником, но не самым главным, работу свою любишь. Вот только моей эрудиции не хватает, чтобы понять, что же ты, товарищ инженер, такое строишь, чтобы орать, что на объекте подушку сыпали лохи…
- Пути сообщения.
- Что-что?
- Ну, дороги.
- А, тогда понятно. Последний фрагмент головоломки.
Миля откровенно наслаждался моим недоумением. А я и правда был потрясен, причем не его могучими аналитическими способностями – в них я и раньше не сомневался – а тем, что он вообще озаботился думать обо всем этом. Надо же, даже день рождения запомнил – это с его-то памятью…
- Да. Надо Михе с Саней стукнуть, чтоб привлекали тебя в особо сложных случаях. Инкогнито.
- За вырванные с мясом наушники – все, что угодно.
- Но я-то не такой наблюдательный, как ты. Вон, возраст перепутал, так может, я еще чего о тебе не знаю?
- А хочешь узнать? – Миля, перестав улыбаться, снова взялся за коньяк и уставился на меня, что твой сканер. Я очень хорошо понял его вопрос: мне что, и правда нужны его проблемы?
- Да, – уверенно ответил я, и только тогда он опустил взгляд.
- У меня есть жена и сын. Живут в моей квартире, на Владимирской.
В груди стало так холодно, как будто я вдохнул жидкого азота. Как будто эти незнакомые люди отнимали у меня Милю - мой незаслуженный приз. А я и не подозревал, что простая мысль о том, что кто-то может быть ему ближе, чем я, будет такой болезненной.
- Но ты же…
- Да, я с ними почти не вижусь. Мы поженились по залету, она настояла на официальной регистрации, хотя от ребенка я не отказывался.
Я малость отошел. Может, я тоже не Джеймс Бонд, но, зная Милю, уверен, что с этой женщиной он не близок. Поэтому я перевел дух и спросил о том, что важнее:
- Не видишься с сыном?
- Жена не дает. Боится, что Петька таким же чокнутым вырастет, как я.
- Повезло тебе с залетом.
Миля мрачно кивнул.
- А парень, между прочим, рисует прекрасно. И внешне… вылитый мой отец.
Я расстроено взялся за сигареты:
- Черт, ну почему все так криво! Его бы учить нормально, а еще к родителям твоим свезти на смотрины, для правильной расстановки акцентов…
- Нет, за границу я не ездок. И дело даже не в том, что Татьяна сына не отпустит, а родители и сами разобрались. Просто я туда вообще… не могу.
- Почему? Вот и в Германию с коллекцией ты ехать отказался.
Неуверенная улыбка сделала Милю грустным.
- Неизжитый подростковый комплекс. Понимаешь, где-то там, все равно где, но там – мать и отец. Не могу избавиться от ощущения, что никому я за кордоном не нужен. Я как-то пробовал сунуться туда - так влетел в депресняк еще похлеще, чем после отъезда матери. Ненавижу это беспомощное состояние, да и неконструктивно, потому что работать все равно не могу. Глупо, конечно... Ну и ладно.
Черт, подумал я, как же сильно шарахнула по нему эта история. А еще говорил, что отошел со временем. Ни фига подобного. Посмотрите на него: вот эта обалденная звезда боится – просто боится – ехать за границу, потому что не может справиться со своей болью…
Странный это был вечер. Спустя минуту мы уже смеялись, решая, что Миля подарит на день рождения мне. Я рассказывал ему прикольные истории о своей работе. Мы выпили море спиртного и отказались танцевать с целой толпой милых женщин. И все равно вечер был странный. Наверное, потому, что я впервые почувствовал тогда, что хочу стать ему не просто другом, а чем-то гораздо большим. Чем? То бишь, кем? А черт его знает...
На следующий день пришлось всерьез браться за горящий проект, и домой я прирулил уже ночью, без единой мысли в голове. А еще через день Миля потряс меня идеей купить машину.
- Нет! Даже не думай! – немедленно взвился я, - Ты просто убьешься, да и вообще – ты, когда задумаешься, будешь натуральный бандит за рулем.
- Ну ж и бандит…
- Да. И как ты на права сдашь, скажи пожалуйста – там правила учить надо.
- А у меня есть права, правда, мне их подарили, но вожу я вполне прилично.
- Да-а? И какой же у тебя водительский стаж?
- Года два, кажется… Я свой фольксваген прошлой осенью жене отдал, чтобы Петьку на занятия возила.
Тут я понял, что дело пахнет керосином, и принялся уговаривать:
- Миля, ну зачем тебе машина – ты же все равно почти всегда в мастерской работаешь?
- Почти. Но иногда надо с целым ворохом всего куда-то ехать, а тачку ловить задрало.
- Про немецкую коллекцию говоришь?
- И про нее тоже.
- Миля, послушай, но ведь машину надо содержать, возни с ней много, уж поверь мне, бывалому. Зачем тебе лишние заботы? А если надо что отвезти или тебя куда-то подкинуть – так мне не трудно…
Мы препирались еще с полчаса, но на этот раз я таки его переупрямил. В конце концов он плюнул, сдаваясь, и хмуро проворчал:
- Ладно, черт с ней, с машиной. Вот только скажи мне: а чего ты так уперся-то?
- Не хочу тебе в тюрягу передачи носить. Занятой я человек, понимаешь ли.
- Оно и видно… И причем тут тюрьма, я не гоняю, паркуюсь вот только на звук… - и Миля погрузился в придирчивый осмотр почти готового костюма.
Тюряга тут была действительно не причем, но не говорить же ему, что на самом деле меня напугали замелькавшие в голове картины аварий, больниц и кладбищ. Особенно кладбищ. С чувством глубоко выполненного долга я нащупал в кармане ключи от своего японца и отправился на кухню шарить в холодильнике и размышлять о том, что же со мной творится.

Подозрения у меня уже были, и ой какие… Такие, что хотелось спрятать голову, как страусу, и вообще не думать ни о чем – несмотря на стойкое ощущение, что в этом вольере пол совершенно точно бетонный. Несколько дней я старательно уворачивался от очевидного, а потом…
Миля репетировал с новенькой моделью немецкое дефиле. Девушка была неприлично красива и очень изящна, но катастрофически глупа. Вопреки распространенному заблуждению, далеко не все модели такие, но эта была просто какая-то клиническая Барби. Она никак не могла запомнить последовательность движений и поворотов, но костюм шел именно ей, как никому, и уставший, невыспавшийся и злой Миля, уже давно отпустив всю остальную группу, повторял и повторял до зубовного скрежета. Девочка тоже устала, и, когда он в очередной раз рявкнул на нее, просто беспомощно остановилась и заплакала. Все оглянулись и замерли от неожиданности, не зная, что теперь делать – уж больно жалко было эту бестолковую, но старательную красавицу, а Миля, нахмурясь, сжал переносицу, вздохнул и подошел к ней вплотную. Приподнял ладонями ее лицо, вытер большими пальцами слезы, чуть наклонил голову и поцеловал – в губы, медленно и глубоко. Завораживающе. Властно. Умело. Глаза девчонки изумленно распахнулись, а потом длинные кукольные ресницы опустились, напряженные плечи расслабились, и она тающим воском обмякла в его руках.
А меня скрутило. Я смотрел на этот поцелуй, на Милю, на его руки, его закрытые глаза, и хотел целоваться с ним. Хотел прикоснуться к нему, почувствовать тепло и силу его губ, медленное и густое пламя его неожиданной нежности. Хотел целовать сам, гладить по лицу, пить дыхание…
Кошмар. Стеклянными глазами я наблюдал, как Миля отстранился, поймал взгляд с поволокой и спокойно дождался осмысленного выражения. Чуть грустно и устало улыбнулся:
- Продолжим дефиле? Дебют – это всегда сложно. Соберись.
И девчонка закивала, глядя на него, как на Господа Бога. Снова раздалось цоканье каблуков, шуршание костюма, зазвучали команды и счет… но я уже ничего не слышал.
Я стоял один – какое счастье, что один – у раскрытого окна на кухне и с жадностью глотал холодный воздух. Дикая идея подойти к Миле и поцеловать его, наконец, отпустила меня, и сейчас у меня было лишь одно желание – чтобы он ничего не заметил.
Это стало моим основным стремлением на долгое время.
У меня всегда получалось так: если мне нравилась девушка, я всегда старался поскорее затащить ее в постель. С Милей все было иначе. Он нравился мне – это все-таки пришлось признать. Ломки по этому поводу заняли неделю, не больше, и при всем своем накале были сурово посланы. Да, я влюбился в парня. Ничего страшного. Ничего страшного. Ничего. В конце концов, эка невидаль – не я первый. Правда, я никогда не думал, что подобная напасть может случиться со мной, но теперь уж ничего не поделаешь.
Так вот, с девушками все было понятно. Но Миля девушкой не был, и я знал совершенно точно, что, какой бы он ни был странный, если я полезу к нему хотя бы с поцелуями, он просто вышвырнет меня из своего мира, и все. Потому что он не любит, когда его напрягают. Не хочет, чтобы что-то осложняло его жизнь. Не желает менять ее привычное течение. Да, его благодарность вылилась в то, что он ко мне привык, и вот теперь мы, наверное… дружим, так он считает?
Вообще-то я сомневался, что Миля задумывается над этим. Он на удивление рационально не стремился давать определений тому, что его окружало. Есть, и хорошо. И мне совсем не хотелось из этого окружения вылететь. А потому я вел себя, как пай-мальчик, несмотря на то, что все чаще и чаще думал совсем иначе. Думал о том, как ему идут эти джинсы с низкой посадкой, ненавязчиво обрисовывая контур стройных, длинных ног; как хочется прикоснуться к коже рук на предплечьях, провести пальцами по выступающим широким косточкам запястья, очертить хорошо видные мышцы…
Я, конечно, знал, что на белом свете бывают геи, и относился к этому нормально, но как можно хотеть мужчину, не понимал. Как можно влюбиться - понимал, как ни странно, а вот свой собственный стояк при виде его широких плеч или плоского, твердого даже на взгляд живота, долгое время удивлял меня несказанно.
Но я держался. Мало ли, что там у меня стоит – хотя я никогда не считал, что мало – но все равно это мои сложности. Миле, по понятным причинам, об этом знать не обязательно. Я потихоньку спускал пары в одиночестве, даже не помышляя о том, чтобы оторваться на стороне: никто другой меня не интересовал. Только скоро мне стало понятно, что вечно это продолжаться не может – рано или поздно я все равно сорвусь.
И не ошибся. Клин пошел, когда я впервые поехал вместе с ним играть в теннис. Миля ездил на корт довольно регулярно, ссылаясь на то, что работа у него сидячая. Но на самом деле он просто любил теннис, и, занимаясь им с детства, играл очень хорошо. А я никогда не пробовал, да и не собирался, в общем, всегда предпочитая для разминки всякие единоборства, но он позвал, и я поехал. Оказалось не так чтобы сложно, и даже понравилось, стало получаться. Сложно оказалось другое – я как-то не подумал о том, что после тренировки будет душ, а в мужской компании стесняться наготы не принято.
И Миля не стеснялся. Немотивированный стояк в этой самой мужской компании – дурной тон, и я выкрутился, вовремя замотавшись в полотенце. Но после этого не спал несколько ночей, вспоминая его стоящим под душем с запрокинутым лицом и поднятыми к голове руками. Эта картина отпечаталась во мне, как горящее клеймо, и ночи напролет я таращился в темноту и перебирал нескончаемые «если». Если бы можно было прижать к себе это грациозно прогнувшееся, сильное тело… Если бы вместо водяных струй пробежаться пальцами по гладкой коже – груди, живота, бедер, сжать ягодицы… Коснуться поцелуями шеи, осторожно накрыть ладонью член, взвесить в руке яички…
Ууууу… лучше бы я с ним не ездил! Ночью фантазии приводили меня в состояние озверения, а днем недосып не давал контролировать себя – на работе я собачился с шефом по любому поводу, а в мастерской глядел на Милю так, что он недоуменно хмурился.
Я не знал, что с этим делать. То есть с шефом понятно что: побулькает и остынет, сделав по-моему – в конце концов, совсем уж попусту я на него не кидался, и оба мы прекрасно знали, что прав я, а не он. Халтурщик, блин, да еще с гонором, а я ни того, ни другого ой как не люблю, и поэтому разнузданную форму конструктивной критики ему придется худо-бедно потерпеть. Не так уж часто я грызу удила, обычно просто делаю, как надо…
А вот с Милей я набирал обороты с такой скоростью, что, казалось, скоро полечу под откос.
В моем воспаленном с перегрева мозгу неожиданно засел провокационный вопрос: интересно, а у него кто-нибудь есть? Постоянной пассии точно не было за все время нашего знакомства, но эпизоды? Девиц вокруг него тучи, одна другой краше, и условностями они отнюдь не связаны – совсем даже наоборот, липнут на него, как мухи на мед. А он, если нахально не лезут, просто игнорирует, если заходятся – вежливо так ставит на место, а самых наглых я лично вгоняю в рамки или отваживаю, и он не возражает... Может, я опять чего-то не знаю?
Эта мысль, как заноза, не давала мне покоя, несмотря на все доводы рассудка: ну, а если спит он с ними, мне-то что? Ни черта это не изменит, можно подумать, мне от этого станет легче – скорее уж наоборот…
Я себе сто раз поклялся не соваться в милину личную жизнь, но горбатого могила исправит.
Только я начал приходить в относительную норму – то есть перестал на людей кидаться и с Милей снова стал нормально разговаривать, а не молчать и дымом давиться – как у нас появилась новая фея, Марина. Тьфу, и имя-то такое же манерное, как сама девица: Марииина… Эту, прости Господи, модель для нового проекта выписали из Москвы. Знаменитость. Менеджера к ней личного приставили на побегушки, квартиру сняли – вот и сидела бы там, так нет. Она, видимо, сходу решила, что Богумил Самарин для нее самое то, и в три дня развернула в его мастерской такую бурную деятельность, что все остальные даже притихли. Продукты из холодильника все выкинула, новых накупила, ни Милю, ни меня не спросивши, пепельницы все перемыла и распихала по углам, и ну окна раскрывать, а то накурено, фу… Для милиного здоровья это, оказывается, вредно. И приступила к соблазнению: то по плечу его погладит, то волосы попытается взъерошить, то сядет поближе и руку положит на колено. Но верный себе Миля, который в это время был занят не по детски, и внимания на это не обратил, просто отодвигался, если мешала очень. А я не вмешивался, желая на этот раз посмотреть, что будет дальше. С одной стороны Марииине, с ее геройскими замашками, ничего серьезного не светит – как только Миля их заметит, выставит в два счета. А с другой – красивая… На пару раз вполне сгодится, и напрасно она думает, что это что-то в его отношении к ней изменит.
В тот вечер я пришел в настроении довольно лиричном, можно даже сказать, благостном, потому что выспался, наконец, более-менее, да и шефа уже заклевал до полного послушания. Собирался продолжить наблюдения, почти убедив себя в том, что в случае чего смогу спокойно к этому отнестись.
Но оказалось, что я явился к шапочному разбору, в мастерской уже было пусто и тихо. Последние несколько человек, закончив одеваться, попрощались и ушли, и только Марина томно цвела в дверях кухни, да ее менеджер топтался около вешалки. Миля сидел по-турецки на диване и рисовал. На лице феи было крупными буквами написано предвкушение интима, но посреди сладчайшей тирады об ужине наедине он неожиданно вставил, не отрываясь от альбома:
- Я попросил всех уйти, Маша.
В ее глазах появилось беспокойство, но голос прозвучал кокетливо:
- Меня зовут Марина, и мы давно успели перейти на ты.
- Да-да, конечно… - ну просто тотальная погруженность в процесс разработки эскиза.
- Не очень-то вежливо так обращаться с людьми, Миля, - ласково укорила она. - Вот только что вошел еще один человек, ему что, уйти вместе с моим Сережей?
Ага, думает, он меня не заметил. Я спокойно повесил куртку и шарф. Плохо она его знает, дура. А туда же – нашла, кого отчитывать. Сейчас нарвется.
- Нет, ему уходить не надо. С ним вдвоем мы как раз будем ужинать.
Точно. Даже эта настырная курица вынуждена была признать, что ей хамят.
- Ты меня выгоняешь?! – вот эти визгливые нотки именно то, что нужно.
- Вы заметили? – Миля, наконец, поднял на нее глаза, и сразу стало понятно, что разговор окончен. Просто страсть, как он любит истерики.
Я быстренько отошел от двери, пропуская разъяренную красотку, и отправился закрывать окна и включать обогреватели – холод стоял собачий. Тем временем Миля бросил альбом на столик и потянулся.
- Рэм, ужинать будешь?
- Голодный, вообще-то.
- Угу, и я…
Когда я дошел до кухни, он мрачно копался в холодильнике.
- Блин, одни изыски… Кто ее учил так мужика кормить, неумеху… Ты сегодня ничего не покупал?
- Нет. А она что, и пельмени из морозилки выкинула?
- Сейчас посмотрю… Ага.
- Ненормальная…
- Точно.
В конце концов мы нашли на полке макароны и с копченой колбасой уплели их за милую душу, болтая о работе и женских причудах. Как же хорошо было вдвоем! Свободно, спокойно, весело… Наверное, поэтому, когда после чая мы устроились на диване – он рисовать, а я курить – все клятвы напрочь исчезли у меня из головы.
- Миля, а ты с моделями спишь? – вопрос вылетел так же легко, как сигаретный дым.
- Где ты видел модельера, который с ними не спит? – иронично отозвался он.
- Да я вообще до тебя ни одного не видел.
- Сплю.
- Что-то незаметно, - поддел я.
- Просто мне сейчас некогда.
Ага. Мне тоже, подумал я, глядя на его склоненную голову с небрежно надетым ободком. Все время уходит на то, чтобы не спать с тобой, чудо-юдо-рыба-кит лохматое. Эта мысль отозвалась грустью, и я зачем-то буркнул, скорее для себя:
- Не так уж много времени это занимает…
Но Миля неожиданно оторвался от эскиза и задумчиво произнес:
- Наверное, мне важнее общаться с тобой, чем спать с ними.
Наши взгляды встретились, и в голове у меня что-то перемкнуло. Я наощупь положил окурок в пепельницу, поднялся, и не опуская глаз, навис над ним, опираясь коленом на диван. Оттолкнуть меня так просто, я ждал этого в оглушительной тишине нашего молчания. Кажется, даже сердце перестало биться от страха. Ему достаточно только поднять руку и отодвинуть меня – ведь не мог же он не понять, что я собираюсь сделать… Но он только спокойно ждал. И я наклонился еще ниже и коснулся его губ, закрыв, наконец, глаза. И мир пропал. Остался только вкус – горьковатый вкус чая и табака, смешанный с новым и неповторимым вкусом – Милей. Только ощущение его теплых, совсем не податливых губ под моими губами. Он не ответил, он просто впустил меня, чуть приоткрыв рот, и ничего больше. Но мне и этого было через край. Я подхватил его ладонью под затылок, углубляя поцелуй, наверное, до боли, а другой провел по едва заметно шершавой щеке. Столкнул ободок с волос и запустил пальцы в густые пряди. Погладил языком ровный ряд зубов и небо, скользнул глубже… И понял, что если не остановлюсь сейчас, то дальше за себя уже не отвечаю.
Как я оказался в машине, не помню совершенно, но зато помню очень хорошо, что первой моей мыслью было: он не пошел за мной. Он разрешил мне этот безумный поцелуй и не остановил, когда я сбежал, как черт от ладана.
В полной прострации я просидел минут десять, даже не додумавшись закурить, и, кажется, все же ожидая его. Потом завел машину и уехал.

Меня трясло. Я расписался в своих намерениях. Он не ответил. Я просто удивил его до ступора, но это ненадолго. Теперь, если я осмелюсь явиться снова, Рэм будет забыт, а Игорю Викторовичу в мастерской Мили Самарина действительно нечего делать…
Слава Богу, что по дороге домой меня остановили гайцы. Во-первых, потому, что сто тридцать в черте города могли запросто закрыть счет моим сожалениям, а во-вторых потому, что, откупившись и снизив скорость, я в какой-то мере пришел в себя.
Ладно, к этому все шло – знал же, что выкину какой-нибудь номер. Но извиняться за свои чувства я не собираюсь, точка. Явиться снова придется осмелиться – хотя бы один раз. И следующий ход за ним. Если после такого финта он общаться не захочет, этот раз будет последним. Но все-таки Миля не кисейная барышня, да и знает меня неплохо: больше переступать черту я не стану, мне не нужно объяснять дважды. А потому остается шанс, что он сделает вид, что ничего не случилось, и тогда будем считать, что все по-прежнему.
Разложив все по полочкам, я, наконец, вспомнил о сигаретах. И после нескольких дней непрерывного курения понял, что отравлюсь никотином прежде, чем смогу взять себя в руки и поехать к нему в мастерскую.
А потом Миля позвонил. Увидев его имя на дисплее, я чуть не выронил телефон. Осторожно и медленно, как во сне, поднес трубку к уху:
- Да?
И услышал его дежурную просьбу, как много раз до этого:
- Рэм, купишь по пути что-нибудь существеннее бутербродов, и кофе, лады?
- Лады, - ровно ответил я, и он отключился, как всегда не прощаясь.
Как всегда… И ведь позвонил же сам, без лишних слов и ненужных объяснений – просто все как всегда! Жаль только, что я не смогу сказать ему за это спасибо: раз забыли, значит забыли. Я повертел в руке пачку Винстона и отправил ее в помойку. Высыпал следом все пепельницы и перевел дыхание.
Даже удивительно, сколько можно сделать до конца рабочего дня, если не тратить время на курение. И сколько купить продуктов, второпях заехав всего в один магазин. Когда я ввалился в мастерскую, еще не было и восьми. Уф, как хорошо тут, только опять холодно… Галдеж, как обычно, народу среднестатистическое количество, и Миля посреди всего бедлама на своем любимом месте – в углу дивана, с журналом на коленях, читает, вроде бы... Хотя…
Я отнес сумки к холодильнику, проигнорировав колючий взгляд Марины, и тут же вернулся, чтобы прицельно рассмотреть Милю. Играть с ним в гляделки я не собирался, но что-то было не так. Он не читал – глаза были закрыты, а руки, лежавшие поверх журнала, слегка подрагивали. Черт, что такое?
- Миля?
Мать честная, взгляд мутный, и глаза блестят сухим, горячечным блеском. Совсем не то, чего я испугался, но тоже не сахар. Я без разговоров подошел и потрогал его лоб. Понятно.
- Так, господа хорошие, давайте-ка все на выход.
На меня изумленно оглянулись. Изумленно, чтоб им провалиться!
- А что такое?
- Быстро все вон.
- Рэм, да что случилось-то? С цепи сорвался?
И я сорвался. С цепи.
- Случилось!!! Если вам плевать на хозяина, нечего в гости таскаться! Подхватились, окна закрыли, и марш отсюда!! – ответом на мой рев была немая сцена. Тормозные, ну ладно. Сколько их там – десять, пятнадцать? Всех сейчас с лестницы спущу, как того героинщика, спрошу вот только…
- Миля, врача вызвать? - я опустился на корточки, заглядывая ему в лицо, и он снова раскрыл глаза, хотел что-то сказать, но только отрицательно мотнул головой. Я встал и обернулся к народу.
- Кому помочь?
О, да им, кажется, стыдно – засобирались, засуетились. Только Марина догадалась выступить:
- Какое вы имеете право… Вы здесь не хозяин!
Может, она думала, что я стану с ней спорить о правах, но я просто взял со столика круглую вазу и демонстративно уронил на пол. Те, кто еще толпился в дверях, быстро покинули помещение. И даже до феи, кажется, наконец дошло, что хозяин-не хозяин, а следующий предмет может отлететь ей в башку. Я запер дверь и снова присел перед Милей, забирая журнал с его колен.
- Как же ты так, а?
Он поморщился.
- Окна на ночь не закрыл… забыл, - язык у него слегка заплетался, - днем н-нормально, а потом раз… и все…
- Ясно. Поднимайся, ляжешь в постель.
Когда Миля, оставшись в трусах и футболке, залез под одеяло, я прикинул, что теперь делать.
- Где у тебя лекарства?
- Водки надо… с медом.
- А поможет?
- Да.
- Сколько?
- Стакан...
Ни фига себе. Ну ладно. А я обычно по-простецки пью жаропонижающие… Странный метод. От этой бурды ему, кажется, стало еще хуже – получилось что-то похожее на бред, только без слов. Миля беспокойно метался в кровати, время от времени лишь сердито произнося:
- Холодно!
И это не смотря на то, что лицо раскраснелось – температура явно подскочила еще. Я хотел положить ему на лоб влажное полотенце, но он только отмахнулся. Тут уж мне даже стало как-то не по себе. Черт его знает, что с этой нежитью делать…
В конце концов я тоже разделся и залез к нему. Ничего дурного у меня и в мыслях не было. Все равно уехать, оставив его вот так, я не мог, а на диване лечь – так мне оттуда его не видно. Да и помочь хотелось. Как только я обнял его, Миля тут же перестал крутиться, и некоторое время спокойно лежал, прижимаясь напряженной спиной к моей груди. А потом неловко и медленно повернулся на спину.
Я не собирался трогать его – мне конкретно было не до этого. Меньше всего на свете я в тот момент думал о сексе. Поэтому, когда при повороте моя рука неожиданно задела его стоящий член, я просто себе не поверил. Выйдя из секундного ступора, я осторожно попытался убрать руку, но Миля с тихим стоном перехватил ее и прижал сильнее. И что теперь? Он вообще соображает, что делает? Вот самое время для… Ох… Я не знаю, чего он хочет, и хочет ли вообще, и кого он там видит в своем бреду, но дальше наших рук на его члене я все равно пойти не должен – не тот случай. А руки… ладно.
Осторожно спускаю резинку и обхватываю его плотней, глядя на дрожащие ресницы и чуть приоткрытый рот… Целовать не стану – что случится со мной в результате, я уже знаю. Он плавно направляет мою руку, и я двигаю ей все сильнее, слушая его прерывистое дыхание. Страшно хочется нагнуться и облизать головку его члена, хочется до того, что я нервно кусаю губы… Но я не буду, не буду… Только то, чего хочешь ты, только то, что тебе сейчас нужно … Ну давай же, Миля, кончи для меня, то есть на самом деле для себя, но и для меня тоже, раз уж так вышло, что я смотрю на тебя и не могу оторваться, и чувствую, как все больше выгибается в моих руках твое тело… Нет, не могу больше, а ты все равно не заметишь – я наклоняюсь и припадаю губами к напряженной шее, целую совсем рядом с ключицей, жадно, жарко, и тут же слышу твой долгий дрожащий стон. Сперма на моих пальцах кажется обжигающей, я ловлю губами и рукой твои рывки и чувствую, как ты медленно расслабляешься, несколько раз глубоко вздыхаешь.
Я осторожно поднял голову. Перед глазами у меня были не то что искры – какие-то белые сполохи, а он, так и не открыв глаз, снова повернулся на бок спиной ко мне и затих.
Черт, Миля, ну ты садист! Я, конечно, понимаю, что ты не в себе, но нельзя же так, честное слово! Что мне теперь прикажешь делать, когда своим другом я упираюсь прямо в ложбинку между твоих ягодиц??
Я замер и, кажется, даже дыхание затаил. Что это была за идиотская выходка – залезть к нему в постель? Ведь мог же лечь, не раздеваясь, поверх одеяла! Вполне достаточно, и чтобы удержать, и чтобы согреть… Так нет – надо было поближе, на полную катушку! И что теперь, я спрашиваю? Но ответом на мои суматошные мысли было ровное сонное дыхание. Ну, уже что-то…
Я тихонько протянул руку и вытер ее о полотенце. Поднес к лицу, вдохнул, провел языком. Черт!!! Мучительно хотелось двигаться, хотя бы вот так, вскользь, хоть как-нибудь… Ну нет! Еще не хватало разбудить его и объясняться. Осторожно выбравшись из постели, я собрал одежду и бросив ее на диван, потопал в ванную. Запихал полотенце в стиральную машину, пустил воду в раковину на полную катушку, и вспомнил его горячую кожу под своими губами, его протяжный стон… Охх… Всего несколько движений, и пришлось схватиться за батарею, потому что пол ушел из-под ног. Я постоял, отдышался, подумал, и залез под холодный душ.
Полночи вслед за этим я посвятил тому, чтобы придумать, как себя вести наутро. Перспектива разговора о происшедшем вызывала у меня панику и озноб. Что говорить-то?
Сделать вид, что такая дружеская, типа, помощь – в порядке вещей, у меня просто не выйдет, хоть убейся, особенно с учетом недавнего поцелуя…
Объяснить, что я только ответил – и Милю в неловкое положение поставить, да и сам тоже… Тоже мне, трепетная лань нашелся – мог бы и не отвечать, и вообще вести себя прилично. Только, понимаешь, поцелуй этот дурацкий проехали, а стоило человеку заболеть – так получается, что я тут же и воспользовался… Брррр…
В общем, погано мне было, дальше ехать некуда, и утешала только надежда на то, что он ничего не вспомнит – все-таки он был в полном неадеквате. Это, конечно, меня не извиняет, но пусть случившееся будет только моей головной болью, пусть, а? Эх, надежда умирает последней – сразу после того, кто надеялся…

Спал я на диване, целомудренно одетый, укрывшись огромным покрывалом с милиной кровати. А когда проснулся, ситуация решилась сама собой. Первое, что я увидел, открыв глаза – это чучело в махровом халате и с полотенцем на шее, задумчиво вытирающее мокрую голову. Сон как рукой сняло.
- Ты что, принимал душ?!!
Миля пожал плечами и прохрипел:
- Ну да. Проснулся – футболку хоть выжимай…
- А голову-то зачем было мыть?!
- А что?
Я только рукой махнул. Вспомнит он, как же… На всю башку обколоченный, бредит нон-стоп.
- Температуру мерил?
- Тридцать семь и пять. Было до душа, - он зябко запахнулся в халат и отправился к кровати. Улегся и натянул одеяло до самого подбородка. Страх как хотелось наорать на него, но что толку… Я взглянул на часы – почти девять.
- Миля, слушай меня внимательно. Я сейчас поеду на работу, у меня важная встреча, потом объект. Но я уйду не раньше, чем вызову тебе врача.
- Зачем?
- Не обсуждается. Дальше. Как только врач уйдет, позвонишь мне и скажешь, какие лекарства купить. Если температура снова подскочит, позвонишь тоже – я постараюсь приехать сразу.
- Не подскочит.
- Хорошо. Есть хочешь?
- А сам как думаешь?
- Думаю, что нет. Но чай я тебе сейчас сделаю.
- Кофе.
- Чай. И главное: не знаю, во сколько я вернусь – может быть, удастся отменить объект. Но если, вернувшись, я кого-нибудь тут застану, готовься прятать трупы. Марину придется прятать по кускам.
- Какой ты кровожадный, - Миля бледно улыбнулся, - Не нужно ничего отменять, Рэм. Серьезно. Я буду спать весь день.
- Только эту гадость свою больше не пей, ладно? – небрежно попросил я и осторожно пригляделся к его реакции.
- Не буду. Иди давай, опоздаешь…
Нет, он ничего не помнил, чудо мое, точно. Спокойно лежал на боку и кутался в одеяло, глядя на меня грустными больными глазами. Если б помнил, небось, в мою сторону бы и не смотрел, и разговаривать бы не стал… Пронесло...
Все совещание, на которое я все-таки успел, я думал и думал: кем же это он так бредил? Неужели Марина подбирается на мягких лапах? То-то я удивился, опять увидев ее в мастерской... Да нет, не может быть, просто ее фиг выпрешь – она в долгосрочном проекте ведущая модель. Хотя что я, черт возьми, знаю о его вкусах относительно постели… Только то, что во время оргазма он не кричит.
В общем, на важной встрече я присутствовал в качестве мебели, и о ее результатах мне потом по старой дружбе рассказала секретарь шефа. Ну, не совсем по дружбе – Наталья была еще одним нашим давним спором, который босс не потянул. Но меня не мучила совесть: я тогда, два года назад, был уже в разводе, а он и по сей день играет в примерного семьянина.
Объект отменить не удалось – раздраженный моим минеральным состоянием шеф уперся хуже всякого барана. Миля позвонил, когда я уже ехал на стройку.
- Ушел твой врач.
- Я счастлив. Что сказал?
- Горло, на фоне переутомления.
- Мда, чего и следовало ожидать. И что делать?
- Что делать… Полоскать, чтоб его. Ненавижу полоскать горло…
- А от температуры что?
- Ничего. У меня практически на все жаропонижающие аллергия.
Ах вот в чем дело. Здравствуй водка вместе с бредом, черт…
- И врач что, одобрил твой варварский метод??
- Он рекомендовал холодные обтирания.
Нет. Нет-нет-нет-нет-нет! Обтираний я точно не вынесу.
- Рэм, чего молчишь?
- Думаю, на сколько кусков расчленить Марину, – кажется, он рассмеялся.
- Пусть живет, но с поражением в правах. К окнам и холодильнику доступ ограничен.
- Нет уж. Полное лишение прав, доступ воспрещен.
- Идет. Во сколько будешь?
- Часов в семь, наверное.
- Окей. Я мясо, что ты вчера принес, с имбирем поджарю…
- Стоп, ты же обещал весь день спать?!
- Ну да. Но в семь часов будет уже вечер.
- Это демагогия, не смей вставать. Ты утром был совсем вареный.
- Да брось, Рэм. Я долго не болею…
Это оказалось правдой. Сильного жара больше не было, зря я волновался, да и горло Миля исправно полоскал, хоть и ворчал, как старая бабка. Еще одну ночь я спал у него – на диване, как порядочный – а потом стало понятно, что обошлось. Сославшись на болезнь, он отказался от участия в новогоднем показе и забил на работу. Очень вовремя, надо сказать, потому что до Нового года оставалось три дня.
Вечерами контролировать выздоровление в тихой, освещенной только торшером и праздничными огнями города мастерской было на удивление уютно. Глядя как Миля, в теплом свитере с высоким воротом и длинными, до кончиков пальцев, рукавами, прихлебывает чай, обхватив ладонями кружку и читая, я старался не вспоминать его в постели – горячего, стонущего, прогибающегося в моих руках. Но получалось плохо. Я смотрел поверх годового отчета на его опущенные, почти как тогда, ресницы, и понимал, что болею им, просто брежу, пусть без температуры и всяческих перспектив.
К новогодней ночи он поправился. А я нет.
Становилось понятно, что придется как-то решать проблему – невозможно вот так доходить до ручки, постоянно рискуя сорваться. То ли общаться надо реже, то ли все же девицу какую завести… Но эти тошнотворные планы я задвинул на следующий год, а сейчас думать об этом не хотелось: праздник есть праздник, и пусть будет весело.
Где мы будем отмечать, решали все тридцатое. Устраивать суматоху в мастерской у Мили не было никакого желания, зато поступило огромное количество предложений от устыдившейся общественности. Меня тоже звали друзья, но я оставил выбор за Милей – мне было все равно куда идти, лишь бы с ним. И он выбрал – уж выбрал, так выбрал… Услышав, что нам, наверное, лучше всего принять приглашение Марины, я, мягко говоря, озадачился: а я-то тут причем тогда? Стремительно съезжающее настроение вышло из пике под милины елейные разговоры со знакомыми – он не поленился обзвонить кучу народу, чтобы сообщить, что будет у нее. На мой конкретно поставленный вопрос «на хрена нам сдалась эта кура» Миля сладко улыбнулся:
- А что, и от мастерской недалеко, и у девушки будет шанс показать себя хорошей хозяйкой. Она же к этому так стремилась – вот и пусть займется. Будет совсем не сложно, человек двадцать, все свои…
- Да-а. Ты не злопамятный, ты просто злой…
- Ага, и память у меня хорошая. А надоест – уйдем.
Решено. Тридцать первого я целый день покупал подарки и дарил их, и к вечеру, умаявшись, залез в ванну. Отмокал с полчаса, лениво размышляя, чтобы надеть такое этакое…

… Вот и сегодня Ёжик сказал Медвежонку:
— Как всё-таки хорошо, что мы друг у друга есть!
Медвежонок кивнул.
— Ты только представь себе: меня нет, ты сидишь один и поговорить не с кем.
— А ты где?
— А меня нет.
— Так не бывает, — сказал Медвежонок.
— Я тоже так думаю, — сказал Ёжик. — Но вдруг вот — меня совсем нет. Ты один. Ну что ты будешь делать?..
— Переверну все вверх дном, и ты отыщешься!
— Нет меня, нигде нет!!!
— Тогда, тогда… Тогда я выбегу в поле, — сказал Медвежонок. — И закричу: «Ё-ё-ё-жи-и-и-к!», и ты услышишь и закричишь: «Медвежоно-о-о-ок!..». Вот.
— Нет, — сказал Ёжик. — Меня ни капельки нет. Понимаешь?
— Что ты ко мне пристал? — рассердился Медвежонок. — Если тебя нет, то и меня нет. Понял?…

пол часа сижу перед экраном
в голове одна фраза
"я не могу больше"
просто с меня хватит
я не железная
и не на столько сильная чтобы всё это терпеть
просто я знаю
за всю мою гребаную жизнь никогда и ничего не бывает так как я хочу
я боюсь ложиться спать
я не могу оставаться наедине со своими мыслями
потому что мне от них тошно
потому что я часами буду лежать и думать в какой же я заднице
хочется удавиться
поэтому я часами сижу на кухне
читаю в инструкциях к разным таблеткам побочные действия
вчера нашла какие то от которых наступает кома если выпить больше трех таблеток
мне скоро можно уже будет работать формацевтом

стараюсь забить голову хоть чем нибудь
потому что мне страшно
потому что я не знаю что со мной будет дальше
потому что я засыпаю с желанием больше никогда не просыпаться
а просыпаюсь со словами "фаак!я еще жива"
говорят "всё будет хорошо"
да
возможно
в следующей жизни
говорят "всё пройдёт"
да
возможно
только вместе с моей жизнью

зарекалась больше никогда не лазить на страницы подобных людей
чтобы не портить себе настроение
они красивые
богатые
успешные
популярные
ХУДЫЕ твою мать
они круглыми сутками ездят на крутых тачках
по дорогим клубам
не думая о затратах
за них заплатят мамочки и папочки
они делают профессиональные фотки
покупают дорогих собачек
вокруг них крутятся тысячи таких же крутых богатых и красивых людей
и они счастливы
и у них не бывает проблем
они не парятся что надеть
или как сдеть экзамен
как похудеть
потому что ДЕНЬГИ
потому что в доме больше шмоток чем могло бы уместиться
потому что они всегда могут заплатить преподу и им поставят зачет
потому что у них всегда есть деньги на таблетки крема или на крайняк на пластического хирурга
маленькие сиски?-300 штук и у тебя большие сиски
неужели счастье можно купить за деньги?
красоту?
популярность?
неужели в деньгах всё дело?
почему одним достается всё-а другим ничего?

знакомый запах бара
вкус паленой водки
снова запить соком
мягкие сиденья
пошлые клипы
зеркальный потолок
приглушенный свет
немного душно
кто то спрашивает номер телефона
мокрая пепельница
музыка громче
голые бабы расклеены по стенам
голоса
почему я пью водку?
у меня проблемы?
нет
я пью водку
и у меня нет проблем
так и пройдет моё лето
в этом дыме
в этом баре

в последнее время меня часто посещает мысль,что мне неплохо бы зашить рот.

о Боги!
как же я хочу Шееейн*___*
эта женщина божественна!
*никогда не думала что когда то буду так хотеть бабу*
но по моему её хотят всеее))))
чорт почему я не могу быть там в телике...
она там трахает всех кто пожелает
и всё без обязательств
просто мечта*О*

заебалсь ходить жирная и страшная
с сегодняшнего дня начала работать над собой
самое главное не жрать не жрать НЕ ЖРАТЬ!
иначе тут ничо не поможет
буду как "Виолетта":D
пуфик бля
теперь я каждый день бегаю
и каждый раз когда мои ручонки тянутся к жратве
я начинаю думать о кожаных штанишках
и желание есть как то отпадает)
и да,надобы как то уже бросить курить
а то я заебалась задыхаться
вот завтра докурю последнюю пачку своего парламента
и попрощаюсь с сигаретами

иногда наступает такой момент,когда ты понимаешь,что почти все вокруг лишние
что все знакомые вокруг тебя были лишь заменой самого главного в твоей жизни
когда хочется закрыться ото всех,чтобы никто не трогал,никуда не звал
чтобы все время тратить только на то,чего ты действительно хочешь

не люблю на самом деле,что-то к кому-то чувствовать
сразу ощущаю себя очень слабой и уязвимой
легко найти слабое место,легко сделать больно
сложно почувствовать себя по настоящему счастливой
боишься спугнуть счастье своей чрезмерной радостью
боишься потерять то,что сейчас кажется доступным

госпади как же хорошо, когда так
без скандалов разборок и выяснений отношений
незнаю я чо сказать
вобщем мне хорошо и спокойно
наконец та
и это..
можно я тебя никому не отдам?(с)

Утро.Дождь.Холодно,никуда не пойду.Лягу обратно.А нет не лягу.Комп.Есть не хочу.Звонок.Стыд.Надобы одеваться.Завтрак под нос.Сьела как бэ.Надо бы чай.Надо бы встать.Контакт не отпустит.Осталась без чая.Отодрала себя,отнесла в комнату.В одной джинсине к компу.Больная.Надо бы умыться.Надо бы денег на проезд.Надо бы закончить одеваться.Но нет.Комп.Усилие воли.Ноут захлопнут.Джинсы надеты.Просить денег.Сначала выкинуть мусор.Забрать сныканые сигареты.Не пропалиться.Обходным путём.Бабка палит в окно.Ёбаный дождь.Тушит сигарету.Остановка.Лужа.Бычок в луже.Косые взгляды.Мой автобус.Музыка.Слишком громко.Наушники.Запотевшее стекло.Вспомнился Титаник.Жирная тёлка не умещается на сиденье.Час.Час двадцать прошло.Моя остановка.Ща выйду подожду покурю.Не подошла наверно еще.Брызги.Лужа.Мокрые джинсы.Даша бежит.Розовые резиновые сапоги.Как ребенок.И похуй что я мокрая.Прибыли.Чодо-салат.Даша-бестолочь снова.Забыла фасоль.Зелень-божество.Новый лизбийский клип Рианны.Куда мир катится.Полезли в нет за переводом.Лучшеб не лазили.Резиновые фенечки.Инструкция.Я в душ.Я влюбилась в душ.Я остаусь тут жить.Детская песенка.Мокро и горячо.Не дышится.Выползла.Потеряла полотенце.Хорошо что Даша отвернулась.Футболка по колено.Кури в окно.Закрою дверь.Мама.Хватит курить в комнате.Комп.Тупые люди.Веселая сказка про Писюна.Несквик.Комп.Комп.Комп.Бедная Даша.Уже восемь часов слегка.Кушать.Самое то.Водка.Горько.Не лезет.Пью.Перекур.Парлемент.Окно.Нойз МС.Мурашки.Текст невьебеннопиздат.Дует.Еще водки.Растаявший рожок и вишенка.Мама.Палево.Парламент в трусы.Шуршит.Чай.Мне сантиметр торта.Ага.Я худею.Нет серьезно.Чай мутный.Девять.На верх.Опять комп.Переписка.Нервы.Десять.Мы в жопе.Я не доеду.Толчок.Тошнит.Комп.Мне пора.Уже три часа назад как было пора.Толчок.Машина.Плохо.Дорога.Такси.400 рублей.В горле комок.Не плачется.Раздирает.Курить в такси.Легче.Дурацкая песня.Заткнуть.Наушники.Прокуренный салон.Мост.Засыпаю.Почти дома.Мне вот тут.Да.На повороте.Спасибо.Выкинуть пустую пачку.Похуй.До подьезда два шага.Как два километра.Вся пропахла.Хуй знает чем.Пол часа искать ключи.Даша повесила на них брелок.Как мило.Ёбаный подьезд.Ёбаный пятый этаж.Лифта не существует.Дверь.Крики.Журналы.Безумная идея.Патисон.Днюха же.Тайга.Ржач.Проблемы.Ржач.Мама нарисовалась.Пока Тайга.Журналы.Чай маме.Зефир/Конфеты.Зверский взгляд.Мам прости.Пошла вон.Печаль.Кривые руки.Мама спать.Комп.Контакт.Мелкая дрожь.Дерьмовые мысли.Йогурт.Тетрадки.Завтра же французский.Завтра же практика.Кусты.Жратва.Глаголы.Днюха.Твою мать.Мать.Может сьебаться?Нет.Непрокатит.Надо спать.Нихуя не спать.Качан болит.Нехуй пить.Живот сводит.Сама виновата.Фальшивая дата в контакте.Опять всех наебала.Лена.Германия.Наконец то нашла.А то хуй дождешься.Заела.На всю ночь терь.Свет ни у кого не горит.Я один такой еблан.Походу да.Сама с собой.Шизофрения.

не придумала ничего умнее чем строчить посты ночью
я не могу больше говорить об этом с тобой
не могу больше доказывать
добиваться
клянусь я незнаю что это
но меня разрывает это грёбаное чувство
я блять незнаю куда деть себя
мне тошно от каждой мысли
я чувствую себя последней тряпкой
никогда такого не было
это ведь бред!бред же!
скажи мне кто о том, что сейчас со мной творится, тогда в поезде,когда мы познакомились,да я бы ржала!я приняла бы того человека за сумасшедшего
ты так отмазываешься,как будто я незнаю..как будто я перень которого ты плохо знаешь и который тебе не нравится
ищещь любые способы отвязаться от меня
отвязаться,но так чтобы я осталась!