В колонках играет - Semantic – Live ForeverПоловину своей жизни мы проводим во сне.
Хотя кто-то – даже больше».
Глава 1
Если бы меня спросили, жалко ли мне умирать, я бы ответил, что мол, разумеется. Умирать всегда жалко.
Если бы мне приставили дуло пистолета к виску и спросили, раскаиваюсь ли я в содеянном, я бы ответил сухим «нет».
Ответьте, умники, и в чем же мне раскаиваться?
В том, что я поднял вашу жизнь из дерьма, вычистил и запустил ее в воздух? В том, что дал шанс прожить людям не одну жизнь, а сотни? Тысячи? Или в том, что я снял ограничения реальности и позволил каждому делать то, что он хочет? То, о чем он так долго мечтал?
Как ни крути, раскаиваться мне не в чем.
Я поменял критерии успеха, и теперь деньги стали не в моде, а никакой власти с ее дурными последствиями больше нет.
Я – носитель социального равенства.
Теперь я – даже больше, чем Бог.
Привет. Приятно познакомиться.
Если бы меня попросили рассказать, как дошло до всего этого, и какая именно роль в этом отведена мне, я бы послал всех подальше. Я бы сказал, ребята, извините, сейчас я немножко занят.
Сейчас моя спина упирается в грязный, полупрогнивший пол самого дешевого бара Нью-Йорка, а мое лицо с каждым новым ударом все больше начинает походить на мясное филе. На мне сидит здоровенный байкер и, кажется, он еще не насладился вдоволь.
Он кричит:
- Ах ты, сукин сын! Я тебе башку снесу!
Вперемешку с дикими воплями, он плюется, и белые, чуть пенистые слюни застревают в его седой бороде.
Он кричит:
- Не смей!
Бьет мне по скуле.
- Спать!
Бьет по левому глазу.
- С моей!
Моя бровь разрывается.
- Женой!
Заключительный удар принял мой нос, и я чувствую, как его хрящ ломается.
Этот здоровенный байкер, что сидит на мне, этот здоровенный байкер с бешенными, как у быка, глазами думает, что я трахал его жену. Он думает, что я имел ее так, как никто прежде. Ведь пару минут назад именно я поделился с ним этой вестью.
Да. Я лжец.
Я лжец, как и все вокруг.
Я лжец, потому что его жену я никогда прежде не знал. Никогда не видел. И уж, разумеется, никогда не трахал.
Байкер смотрит мне прямо в глаза, а я вижу лишь его смутный силуэт. Вижу, как он замахивается. Чувствую, как он бьет.
Наверное, в этот раз я отхватил лишнего.
Наверное, это конец.
Но я не жалуюсь. Жаловаться следует отцу, у которого на глазах изнасиловали дочь. Солдату, чьи кишки сейчас вывалились наружу где-то в Афганистане. Он умирает за свою страну, когда его стране нет до него никакого дела. Вот кому следует жаловаться.
Не мне.
Я всего лишь парень, который лежит в баре на западе Нью-Йорка и давится своей собственной кровью.
По собственной инициативе.
Сам того хотя.
Честно сказать, я такой не один, и поэтому меня трудно назвать уникальным. Сейчас все этим промышляют. Куда ни зайдешь, везде можешь наткнуться на таких же одержимых психов, как я. Везде, куда бы ты ни зашел, где бы ты ни оказался, ты увидишь одну и ту же картину.
Разрушение и крах.
Боль и страдание.
Люди начали считать их проводниками к счастью, ведь именно мы с Брэндоном пустили этот слух. Ведь именно мы наделили этим вирусом всех вокруг и заразили им все человечество. На мне и на моем лучшем друге Брэндоне лежит ответственность за будущее цивилизации, которого не будет, которому быть не суждено.
Я лежу в баре с разбитой челюстью, сломанным носом, спиной уткнувшись пол, и улыбаюсь, Я улыбаюсь, и с каждой новой улыбкой моя кожа морщится и становится похожа на засохший, выжитый лимон.
В дешевых американских барах, подобных этому, всегда пахнет потом. Здесь гостят те, кому жизнь всунула нож в спину. Огромный нож, с зубчиками. Если у тебя есть лишние пять долларов, ты никогда не пойдешь в такой бар.
Здесь не место интеллигенции или тем, кому не все равно. Кому есть, что терять.
Здесь грязно. Пол, на котором я лежу, очень липкий. Может это засохшее пиво, а может - что-то другое.
В таких барах кругом проститутки. Самые дешевые, самые страшные.
И даже, если у тебя нет лишних пяти долларов, не ходи сюда.
Рука байкера в моих волосах, и он прижимает мою голову сильно к полу. Щекой упираюсь в грязный, липкий, полупрогнивший пол. От обилия крови, скопившейся у меня во рту, мои губы начинают сдавать, а кровь через них – медленно просачиваться. Не в силах сопротивляться, я открываю рот, и языком начинаю чувствовать солевые железы, засохшие на полу. Вот отчего стало так липко.
Я понимаю, что то было не пиво.
Повторяю еще раз. Вам здесь не место. Лучше сходите в магазин и купите дочери игрушку.
Байкер встал. Ногой повернул меня на спину.
Кровь капает мне на глаза, так что я с трудом могу видеть. Какие-то смутные очертания смутных тел. Будь то барный столик в углу. Или лампа, висящая над головой. Или ботинок, надвигающийся мне прямо в грудь.
Наверное, это конец.
Он обязательно проломит мне грудную клетку. И я умру. Сдохну, как обычный, мерзкий торчок, гоняясь за очередной дозой. Трагедия лишь в том, что многие этого не поймут и сочтут меня за героя.
Глупцы. Для них я стану легендой. Матерью, отцом, Богом.
Через мгновение я умру.
Когда ты смотришь в лицо Смерти, ты начинаешь ее бояться. В такие минуты весь твой цинизм уходит к чертям собачим, и ты начинаешь верить в Бога.
И раскаиваться. Молить прощения, как жалкий щенок.
Я боюсь.
Я грешник, святой отец, но до Господа Бога мне еще грешить и грешить.
Когда ты смотришь в лицо Смерти, вся жизнь проходит у тебя перед глазами. Методично. Кадр за кадром.
Вот тебе 10. Ты узнаешь, что аисты тут не причем.
Тебе 14. Твой первый поцелуй.
Тебе 18. Первый секс.
Ты заканчиваешь колледж. Ищешь работу. Находишь ее. Изо дня в день ходишь на работу, которую терпеть не можешь. От которой тянет блевать. И так день за днем.
Снова и снова.
Ты находишь хорошую девушку по имени Хелен, которой обещаешь свадьбу и другие семейные прелести, но на самом деле тебе на нее наплевать. О любви тут и речи быть не может. Просто так принято. Завести серьезные отношения, пока тебе не стукнуло 30. Американская мечта, вашу мать.
Ничего необычного. Все, как у людей.
Пока однажды ты не попадешь в аварию и не переломаешь себе все кости.
Пока однажды у тебя не разорвется печень, легкое, селезенка.
Пока однажды, будучи в коме, тебе не приснится всякая чушь.
Глава 2
Я смотрю в глаза смерти, и моя жизнь проходит у тебя перед глазами.
Тебе уже известно, что не так давно я изменил мир и, что теперь цивилизация плещется в хаосе и бесчинстве. Также ты уже знаешь, как я давился собственной кровью в дешевом баре на западе Нью-Йорка. Знаешь, как байкер брал меня за волосы и таскал по полу.
Теперь, когда моя жизнь проходит у тебя перед глазами, ты узнаешь, как так получилось. С самого, самого начала.
***
Я просыпаюсь. Я открываю глаза.
Это значит, мои мышечные ткани на веках все еще работают. Это значит, я все еще жив.
Я открываю глаза и вижу девушку в белом халате, склонившуюся надо мной. Выглядит она молодо, но на лице можно разглядеть уже появившиеся морщины. Видно, около 35. Темные волосы забраны в пучок, как это обычно делают женщины, находясь на работе.
Время дискриминации по половому признаку прошло. Работодатели больше не обращают внимание на выпуклость у штанин. Есть ли член или же его нет – не имеет значения.
Работающая женщина – это уже как теракт в Ираке. Как голод в Африке.
Этим не удивишь.
- Знаете, Лаки*, - говорит мне она. - Родители не зря назвали Вас так. Вы действительно везунчик.
Парадокс. Всю жизнь мне казалось обратное.
- Ни единой царапины. - продолжает она. - Только небольшое сотрясение мозга, но это сущая мелочь по сравнению с тем, что с вами могло случиться. При такой аварии это кажется немыслимым.
Теперь я вспомнил. Было темно. Ко мне навстречу ехал грузовик, и его фары ярко горели. Очень ярко. В какой-то момент мне показалось, что на меня движется Солнце. Или я движусь к нему. Я не мог оторвать глаз, ведь не каждому дано увидеть Солнце в нескольких метрах от себя.
Я ехал навстречу к свету. Свет ехал навстречу ко мне.
Я спрашиваю, есть ли жертвы.
- Ею должны были быть Вы, - отвечает мне доктор.
- А кроме меня?
- Никого. Вы ведь были единственным в своей машине, а водитель грузовика отделался сломанными руками.
И тогда, вспоминаю я, мы столкнулись.
Наверное, из-за этого я и очутился в больнице. Наверное, из-за этого вскоре все и пойдет наперекосяк.
- Да. Ему повезло меньше, – заключил я.
Обычная одноместная палата. Окно открыто настежь, так что я с легкостью могу услышать, как ливень бьет по мокрому асфальту. Дует ветер.
Холодно.
- То есть, Вы уверены, что моей жизни сейчас ничего не угрожает? – спрашиваю я, - Что с моим здоровьем все в порядке, и что спустя некоторое время я не начну писать кровью?
- Не беспокойтесь, - ухмыляется доктор, - ничего.
Я сморю на бейджик, прикрепленный к халату девушки, и разглядываю ее имя. Черный цвет шрифта, которым выведено огромное «ЛОРЕН ДИЛ»
Я говорю:
- Лорен, спасибо,
- За что? – удивляется она.
- За то, что я жив.
Лорен отвечает, что она тут не при чем, что она и пальцем ни притронулась к восстановлению моего здоровья.
- Если что-то случается тебе на пользу, - говорю я, - отблагодари хоть кого-нибудь.
Она улыбается и дает совет:
- Когда не знаете кому обязаны, благодарите Бога.
Я посмотрел ей в глаза. В них было больше добра, чем во всех делах Божьих. И я повторил:
- Спасибо, доктор.
Я скинул с себя одеяло и сел на кровать, скрипящую, старую, почти развалившуюся. На простыне, застеленной на матрац, виднелось какое-то кровяное пятно, оставшееся после прежнего больного. Могли бы и отстирать, подумал я.
Открою для вас новость. Кровь отстирывается. Но чтобы это сделать, тебе придется поднять свою задницу от дивана и заняться делом. Встать, взять белье с кровью и засунуть его в стиральную машину.
Вся процедура. Ничего сложного, если, конечно, ты не ленивый ублюдок.
- Мы не знали, кому позвонить, чтобы Вас забрали, поэтому предпочли не звонить никому. – говорит доктор.
- Не волнуйтесь, – отвечаю я, - я справлюсь.
Иногда так хочется побыть самостоятельным.
- Ну, как знаете.
Женщина медленными шажками подходит к окну и резко закрывает его напрочь. Она начинает сетовать на то, что уборщики, уборщицы и прочие сотрудники больницы, шастающие здесь целый день, вечно не закрывают окна. Что их не волнует, то, что ее пациенты мерзнут.
- Всех волнует только собственная шкура. – поясняю я. - Собственная задница. Собственная жизнь.
Я натягиваю брюки, которые, к счастью, не заляпались кровью, когда тот грузовик врезался в мой опель. Между тем доктор сунула руку в карман и достала таблетки.
- Вот, возьмите. – говорит она. – Если вы хотите полного восстановления, полной гармонии в вашем рассудке, принимайте их по одной в день.
Она уточняет:
- Жизни вашей, разумеется, ничего не угрожает, но от таблеток все же не отказываетесь.
И подмигивает мне.
И я беру их в руку.
Маленькая упаковка таблеток в моей руке светится от солнечных бликов, отражающихся с улицы, и я медленно начинаю крутить ее в пальцах.
Тот наркоман у подъезда, которого вы каждый день видите, возвращаясь с работы, пускает слюни по вашей жизни. У вас семья, работа, счастливая жизнь. Все то, чего у него нет. Все то, чего у него никогда не будет.
Он уже никогда не станет юристом, как когда-то мечтал. Никогда не поиграет на гитаре для своего сына.
Гниль в его руке становится все больше и больше. Заражение скоро охватит плечо и будет продвигаться к сердцу. Ампутация левой руки – его единственный шанс, но и тот становится все призрачней.
Неудачный шприц, неудачная доза – и тебе уже не похлопать в ладоши.
Тот наркоман у подъезда, которого вы каждый день видите, возвращаясь домой, тоже начинал с таблеток.
***
Я только что вышел из своей палаты и иду по коридору, в котором нет ни души. Кругом белые, белые стены. И очень тихо. Только я и длинный коридор впереди.
Я прохожу мимо палат, расположенных по бокам коридора. Двери не заперты. Двери полуоткрыты. Дешевые, коричневые двери. Сейчас они вроде путеводителей в нечто неприятное. В то, что ты никогда не покажешь своему маленькому ребенку.
Раскрытая дверь – и я могу видеть все происходящее в палатах. Видеть то, чего видеть не следует.
Смотришь налево – видишь смерть. Смотришь направо – предсмертие.
В палате с номером 178 лежит женщина.
В палате с номером 179 – мужчина.
Женщина из 178 очень толста. Именно такую мы себе и представляем, когда нам говорят о жене мясника. Именно такие и обладают самым добрым сердцем. Ее атрофированные конечности уже давно посинели, а вены на руках вздулись до предела. Я не пытаюсь преувеличить. Вены вздулись, и кажется, вот-вот лопнут.
Отвратительное зрелище, но ты не можешь оторвать глаз.
На тумбочке рядом с кроватью видны свежие цветы. Аккуратные, яркие лилии. Они похожи на огонек в кромешной тьме. На ангела в преисподней. На что-то прекрасное в этой жуткой, мертвящей атмосфере. Кто-то приносит ей цветы и кладет на тумбочку. Кто-то о ней помнит. Эта женщина не одинока. Эта женщина кому-то нужна.
А в следующей палате – мужчина.
Он не обладает такой отталкивающей внешности, как та толстуха, и вены на его руках обычных размеров. Мужчина тихо лежит и смотрит в потолок. Каждый день, смотря на белый, больничный потолок, он представляет себе разные картины. Как он гуляет по зеленому лугу. Как плавает в чистой реке. Как обнимает дочь, которой у него нет.
Его длинные волосы сильно спадают на щеку, так что мне трудно увидеть его слезы. Но он плачет.
Уж мне ли это ни знать.
На тумбочке рядом с его кроватью нет цветов. Ни свежих, ни засохших. Этот мужчина одинок. Этот мужчина никому не нужен.
Именно за 5 минут до того, как отдать концы, одинокий человек понимает, что значит умирать, не держа никого за руку.
Каждый хочет, чтобы по нему лили слезы. Но не каждый этого заслуживает.
Палата 185.
Палата 189.
Я прохожу мимо больничных палат. Я прохожу мимо человеческих жизней.
Палата 190.
Снова полуоткрытая дверь. Я замедляю шаг и заглядываю внутрь.
У постели больного сидит женщина. Она тихо уселась на краю постели и держит его за руку. Она смотрит на его перевязанное тело, и ее сердце сковывается, сжимается, причиняя себе нестерпимую боль.
Кого-то любят, а кто-то любит других.
Я не могу разглядеть лица этой девушки, ведь она сидит спиной ко мне. На ней темный, коричневый свитер. Сегодня она решила не одевать яркие вещи, ведь ее любимый при смерти.
Что бы ни случилось, ты всегда задумаешься какого цвета галстук тебе сегодня одеть. Или блузку. Или трусики. Мода стала слишком больной, чтобы ее игнорировать.
Темный, коричневый свитер на девушке напоминает мне тот, что я дарил своей невесте Хелен на день рождения. Точно такой же.
Больной не шевелится. Больного по-настоящему жаль.
Он лежит, и большая его часть перевязана бинтами. Его голова. Его руки. Он сам.
Такие не выживают, подумал я, и оттого мне стало еще тягостней смотреть на эту несчастную женщину. На ее сгорбленную спину. На то, как она вцепилась в руку своего любимого, надеясь, что тем самым передаст ему часть своих сил.
Я иду дальше и слышу, как та девушка кричит, вся в слезах, в боли, в страдании:
- Ну, очнись же ты наконец! Мне ведь так тебя не хватает!
Она умоляет Господа вернуть ей ее любимого, заставить его очнуться, но Господь молчит. Господь помалкивает.
- Ну, очнись! – рыдает она, - Очнись же!
Не-а, думаю я, не очнусь.
Глава 3
В день, когда лезвие ножниц разрезало вашу с матерью пуповину, ты начал свою жизнь. В день, когда я очнулся в больнице, я начал свою.
Вообще, с какого-то дня ты все начинаешь заново. Жить заново. Дышать заново. И писать в унитаз ты тоже начинаешь заново.
В ту ночь, выйдя из больницы, я не вызвал такси. В ту ночь, выйдя из больницы, я посмотрел на длинную, темную улицу, чуть освещенную светом от витрин магазинов, и зашагал. Страстно хотелось пройтись пешком. Подышать воздухом. Понять чего бы лишился, если бы погиб.
Машины без конца кружились в своем металлическом водовороте. Люди с кислыми рожами ходили взад и вперед. А я шел и дышал. Дышал по-настоящему. Не так, как ты, не придавая этому никакого значения. Я наслаждался, позволяя каждому атому кислорода проникать по моей слизистой носоглотке прямиком в легкие.
Попади ты на виселицу, к воздуху у тебя будет особое отношение. Скажешь, нет?
Я достаю телефон из кармана, в котором помимо него – ключи и бумажник. Кнопки на мобильнике сильно стерты, а экран весь исцарапан.
Я не придаю значения вещам. Им ведь на меня тоже наплевать.
Я набираю номер, который заметил в газете на прошлой неделе. Который красовался один посреди целого газетного листа, упичканного рекламой и всякими никчемными новостями по поводу экономического кризиса.
Я прикладываю холодную трубку телефона близко себе под ухо и предвкушаю момент, когда меня, наконец, выслушают. Может быть, даже посочувствуют. Хотя это вряд ли.
На другом конце провода какая-то женщина насмешливо говорит:
- Здравствуйте, Вы позвонили на горячую линию помощи в критических ситуациях.
Она смеется и спрашивает:
- Эй, там, на проводе, так, что у вас случилось?
Я сразу предупредил ее, чтобы она убрала этот счастливый тон, ведь это не ее жизнь – полное дерьмо. Ведь это не она лежит в постели по ночам, думая о том, сколько таблеток димедрола нужно для того, чтобы сдохнуть.
- Прошу прощения, сэр. – извиняется она. - Расскажите поподробней.
Я слышу, как ее дыхание участилось, сердце забилось сильнее. Новая рассказанная ей история – новое доказательство того, что ей повезло. Эта наглая девица, эта бесчувственная сука на другом конце провода слушает трагические события в жизни человека и повышает себе самооценку. За этим она сюда и пришла. Понимать, что она своего рода счастливица. Что это не ей ампутировали ногу, как тому парню, звонившему ей прошлым вечером. Или, что это не она лишилась своей матки во время аборта, как та школьница, звонившая ей на днях.
Я говорю ей, что рад, что трубку взяла женщина.
Она спрашивает:
- Потому что женщины человечней?
Похоже, это была одна из тех феминисток, которые утверждают, что Господь Бог – женщина.
- Нет, не потому что вы человечней, - отвечаю я. – Только потому, что сейчас вы поймете меня правильней.
Она молчит. Она думает, что сейчас сможет заняться своими ногтями, пока будет слушать очередного суицидника.
Я перехожу дорогу и собираюсь свернуть на другую улицу. Сегодня отличная погода, чтобы проводить девушку до дома и зайти к ней на чашку чая.
А может, и не только на чай.
Я держу мобильник одной рукой близко к уху, а сам направляюсь к безлюдному переулку в метрах шестидесяти от меня.
- Во время менструации, мэм, Вам больно? – неожиданно спрашиваю я. – И, наверное, жуткая депрессия?
- Еще какая. – отвечает девушка.
- Так вот, у меня она каждый день, – говорю я.
Я продолжаю:
- У меня тусклая жизнь. Тусклая работа. Жена, которая во время секса думает о новом цвете обоев в спальне, о новом кафеле в ванной. О новых, мать их, занавесках в гостиной!
Когда я кончаю ей, признаюсь я, она кричит, что мне стоит удвоить ставку на работе, иначе ей не хватит на новенький, фешенебельный диван, обшитый позолоченной тканью с узорчиками в виде весенних цветов.
Я говорю:
- У меня нет ничего, о чем я когда-то мечтал в детстве. Понимаете? Моя жизнь никогда бы не стала примером для подражания. А еще, говорю я, меня не замечают.
- И долго, долго так? – интересуется девушка.
- Уже целый год, - отвечаю я, - Раньше все было иначе.
Раньше мой лучший друг Брэндон был жив. А с его смертью и моя жизнь закончилась.
Я говорю:
- Годовая менструация, мэм. Слабо?
Я иду по темной, холодной улице, освещенной светом фонарей и включенными машинными фарами, а сам думаю, что где-нибудь в Китае какой-то мальчуган из миллиарда таких же китайских мальчишек только что проснулся и выглянул в окно. Что на него светит Солнце, и что ему тепло.
Часовые пояса. Там день начинаешь. Здесь заканчиваешь.
Холодно.
Я говорю:
- Понимаете, я слаб, и многие этим пользуются. Я слаб, и всем вокруг это только на руку.
Как бы ненароком не всунуть себе нож в вену.
Я кричу в трубку от безысходности, от тех скопившихся эмоций, которые въелись в меня последний год:
- Мэм, как бы мне вскоре не покончить с собой!
- Постойте, - перебивает меня собеседница, - а где вы сейчас?
Я оглядываюсь наверх. Оглядываюсь по сторонам.
Небо над городом такое темное. В точности как синяк на ноге. Как синяк на запястье. Улицы по-прежнему забиты кишащими по ним людишками.
- В самом центре Нью-Йорка, - говорю я. – Иду по улице.
- Так, значит, сегодня вы не собираетесь разбиться насмерть или засадить себе пулю в глотку?
- Нет, - говорю я, - даже не думаю. Но ведь порой так не хватает сочувствия.
- А какой-то никчемный подросток, - кричит мне она, - так и не дождавшись, пока освободится линия, уже прыгнул под поезд!
Она кричит:
- Из-за тебя, гребанный придурок!
Она вешает трубку.
«Из-за тебя!» крутится у меня в голове.
Но ведь я-то знаю, что виноват тут не я, а тот парень из школы, отнимающий у него завтрак. Или та девушка с красивыми волосами, назвавшая его однажды тупым неудачником. Или родители, так и не разрешившие ему стать актером.
Не я.
Мы тешим себя мыслью, что мы тут не причем, ведь только так ты можешь продолжать сидеть и спокойно пить кофе.
В переулке, рядом с мусорными бочками, рядом с бездомными собаками я вижу, как двое мужчин избивают парня. Они бьют ему по почкам, но он даже не пытается сопротивляться. Он лежит, свернувшись в комочек, и посмеивается.
Я кричу:
- Эй, что вы делаете? Оставьте его в покое!
Те двое так и продолжают пинать ногами лежащего на асфальте, как будто меня нет. Как будто я пустое место.
Я кричу, чтобы те прекратили. Кричу, что вызову полицию.
Я приближаюсь все ближе и ближе, подбегаю уже почти вплотную к ним, и наконец, те разбегаются прочь.
Посреди переулка лежит человек, лицом упертый в мокрый асфальт, и сквозь его стоны я слышу довольное шипение. Он лежит на животе, обтираясь своей кожаной курткой об грязь, размочившуюся дождем, и я понимаю, что мне здесь не место.
Я спрашиваю, все ли в порядке?
Воздух сегодня отдает фальшью. Дешевизной.
Я поворачиваю мужчину лицом ко мне, а он мне отвечает:
- Лаки, ты просто не представляешь насколько.
Вот так я вновь встретился с Брэндоном Хорном.
Или он встретился со мной.
