В кафе вошла девушка и села за столик у окна. Она была очень хороша, ее
свежее лицо сияло, словно только что отчеканенная монета, если монеты можно
чеканить из мягкой, освеженной дождем кожи, а ее черные, как вороново крыло,
волосы закрывали часть щеки.
Я посмотрел на нее, и меня охватило беспокойство и волнение. Мне
захотелось описать ее в этом рассказе или в каком-нибудь другом, но она села
так, чтобы ей было удобно наблюдать за улицей и входом в кафе, и я понял,
что она кого-то ждет. Я снова начал писать.
Рассказ писался сам собой, и я с трудом поспевал за ним. Я заказал еще
рому и каждый раз поглядывал на девушку, когда поднимают голову или точил
карандаш точилкой, из которой на блюдце рядом с рюмкой ложились тонкими
колечками деревянные стружки.
"Я увидел тебя, красавица, и теперь ты принадлежишь мне, кого бы ты ни
ждала, даже если я никогда тебя больше не увижу,-- думал я.-- Ты
принадлежишь мне, и весь Париж принадлежит мне, а я принадлежу этому
блокноту и карандашу".
Потом я снова начал писать и так увлекся, что забыл обо всем. Теперь
уже рассказ не писался сам собой, теперь его писал я, не поднимая головы,
забыв о времени, не думая о том, где я нахожусь, и мне уже было не до рома
"сент-джеймс". Мне надоел ром, хотя о нем я не думал. Наконец рассказ был
закончен, и я почувствовал, что очень устал. Я перечитал последний абзац и
поднял голову, ища глазами девушку, но она уже ушла. "Надеюсь, она ушла с
хорошим человеком",-- подумал я. И все же мне стало грустно.
