Она надевает чулки...



Она надевает чулки, и наступает осень;
сплошной капроновый дождь вокруг.
И чем больше асфальт вне себя от оспин,
тем юбка длинней и острей каблук.
Теперь только двум колоннам белеть в исподнем
неловко. И голый портик зарос. С любой
точки зрения, меньше одним Господним
Летом, особенно - в нем с тобой.
Теперь если слышится шорох, то - звук ухода
войск безразлично откуда, знамён трепло.
Но, видно, суставы от клавиш, что ждут бемоля,
себя отличить не в силах, треща в хряще.
И в форточку с шумом врывается воздух с моря
- оттуда, где нет ничего вообще.

1993

"Пророчество"



Мы будем жить с тобой на берегу,
отгородившись высоченной дамбой
от континента, в небольшом кругу,
сооруженном самодельной лампой.
Мы будем в карты воевать с тобой
и слушать, как безумствует прибой,
покашливать, вздыхая неприметно,
при слишком сильных дуновеньях ветра.

Я буду стар, а ты -- ты молода.
Но выйдет так, как учат пионеры,
что счет пойдет на дни -- не на года, --
оставшиеся нам до новой эры.
В Голландии своей наоборот
мы разведем с тобою огород
и будем устриц жарить за порогом
и солнечным питаться осьминогом.

Пускай шумит над огурцами дождь,
мы загорим с тобой по-эскимосски,
и с нежностью ты пальцем проведешь
по девственной, нетронутой полоске.
Я на ключицу в зеркало взгляну
и обнаружу за спиной волну
и старый гейгер в оловянной рамке
на выцветшей и пропотевшей лямке.

Придет зима, безжалостно крутя
осоку нашей кровли деревянной.
И если мы произведем дитя,
то назовем Андреем или Анной.
Чтоб, к сморщенному личику привит,
не позабыт был русский алфавит,
чей первый звук от выдоха продлится
и, стало быть, в грядущем утвердится.

Мы будем в карты воевать, и вот
нас вместе с козырями отнесет
от берега извилистость отлива.
И наш ребенок будет молчаливо
смотреть, не понимая ничего,
как мотылек колотится о лампу,
когда настанет время для него
обратно перебраться через дамбу.

Бродский

Шесть лет спустя...



Так долго вместе прожили, что вновь
второе января пришлось на вторник,
что удивленно поднятая бровь,
как со стекла автомобиля -- дворник,
с лица сгоняла смутную печаль,
незамутненной оставляя даль.

Так долго вместе прожили, что снег
коль выпадет, то думалось -- навеки,
что, дабы не зажмуривать ей век,
я прикрывал ладонью их, и веки,
не веря, что их пробуют спасти,
метались там, как бабочки в горсти.

Так чужды были всякой новизне,
что тесные объятия во сне
бесчестили любой психоанализ;
что губы, припадавшие к плечу,
с моими, задувавшими свечу,
не видя дел иных, соединялись.

Так долго вместе прожили, что роз
семейство на обшарпанных обоях
сменилось целой рощею берез,
и деньги появились у обоих,
и тридцать дней над морем, языкат,
грозил пожаром Турции закат.

Так долго вместе прожили без книг,
без мебели, без утвари, на старом
диванчике, что -- прежде чем возник --
был треугольник перпендикуляром,
восставленным знакомыми стоймя
над слившимися точками двумя.

Так долго вместе прожили мы с ней,
что сделали из собственных теней
мы дверь себе -- работаешь ли, спишь ли,
но створки не распахивались врозь,
и мы прошли их, видимо, насквозь
и черным ходом в будущее вышли.
Бродский

Я курю в темноте и вдыхаю гнильё отлива...




My beloved Joseph!

Пишущий стихотворение, однако, пишет его не потому, что он рассчитывает на
посмертную славу, хотя он часто и надеется, что стихотворение его переживет,
пусть не надолго. Пишущий стихотворение пишет его потому, что язык ему
подсказывает или просто диктует следующую строчку. Начиная стихотворения, поэт,
как правило, не знает, чем оно кончится, и порой оказывается очень удивлен тем,
что получилось, ибо часто получается лучше, чем он предполагал, часто мысль его
заходит дальше, чем он рассчитывал. Это и есть тот момент, когда будущее языка
вмешивается в его настоящее.
Joseph Brodsky

...за морями, которым конца и края



my beloved Joseph!

...всё то, что я писал в те времена
сводилось неизбежно к многоточью.
Я падал, не расстёгиваясь
на постель свою
и ежели я ночью
отыскивал звезду на потолке
она, согласно правилам сгоранья,
сбегала на подушку по щеке
быстрей, чем я загадывал желанья.

посвящается стулу

 I

     Март на исходе. Радостная весть:
     день удлинился. Кажется, на треть.
     Глаз чувствует, что требуется вещь,
     которую пристрастно рассмотреть.
     Возьмем за спинку некоторый стул.
     Приметы его вкратце таковы:
     зажат между невидимых, но скул
     пространства (что есть форма татарвы),
     он что-то вроде метра в высоту
     на сорок сантиметров в ширину
     и сделан, как и дерево в саду,
     из общей (как считалось в старину)
     коричневой материи. Что сухо
     сочтется камуфляжем в Царстве Духа.

        II

     Вещь, помещенной будучи, как в Аш-
     два-О, в пространство, презирая риск,
     пространство жаждет вытеснить; но ваш
     глаз на полу не замечает брызг
     пространства. Стул, что твой наполеон,
     красуется сегодня, где вчерась.
     Что было бы здесь, если бы не он?
     Лишь воздух. В этом воздухе б вилась
     пыль. Взгляд бы не задерживался на
     пылинке, но, блуждая по стене,
     он достигал бы вскорости окна;
     достигнув, устремлялся бы вовне,
     где нет вещей, где есть пространство, но
     к вам вытесненным выглядит оно.

        III

     На мягкий в профиль смахивая знак
     и "восемь", но квадратное, в анфас,
     стоит он в центре комнаты, столь наг,
     что многое притягивает глаз.
     Но это -- только воздух. Между ног
     (коричневых, что важно -- четырех)
     лишь воздух. То есть дай ему пинок,
     скинь все с себя -- как об стену горох.
     Лишь воздух. Вас охватывает жуть.
     Вам остается, в сущности, одно:
     вскочив, его рывком перевернуть.
     Но максимум, что обнажится -- дно.
     Фанера. Гвозди. Пыльные штыри.
     Товар из вашей собственной ноздри.

        IV

     Четверг. Сегодня стул был не у дел.
     Он не переместился. Ни на шаг.
     Никто на нем сегодня не сидел,
     не двигал, не набрасывал пиджак.
     Пространство, точно изморось -- пчелу,
     вещь, пользоваться коей перестал
     владелец, превращает ввечеру
     (пусть временно) в коричневый кристалл.
     Стул напрягает весь свой силуэт.
     Тепло; часы показывают шесть.
     Все выглядит как будто его нет,
     тогда как он в действительности есть!
     Но мало ли чем жертвуют, вчера
     от завтра отличая, вечера.

        V

     Материя возникла из борьбы,
     как явствуют преданья старины.
     Мир создан был для мебели, дабы
     создатель мог взглянуть со стороны
     на что-нибудь, признать его чужим,
     оставить без внимания вопрос
     о подлинности. Названный режим
     материи не обещает роз,
     но гвозди. Впрочем, если бы не гвоздь,
     все сразу же распалось бы, как есть,
     на рейки, перекладины. Ваш гость
     не мог бы, при желании, присесть.
     Составленная из частей, везде
     вещь держится в итоге на гвозде.

        VI

     Стул состоит из чувства пустоты
     плюс крашенной материи; к чему
     прибавим, что пропорции просты
     как тыщи отношенье к одному.
     Что знаем мы о стуле, окромя,
     того, что было сказано в пылу
     полемики? -- что всеми четырьмя
     стоит он, точно стол ваш, на полу?
     Но стол есть плоскость, режущая грудь.
     А стул ваш вертикальностью берет.
     Стул может встать, чтоб лампочку ввернуть,
     на стол. Но никогда наоборот.
     И, вниз пыльцой, переплетенный стебель
     вмиг озарит всю остальную мебель.

        VII

     Воскресный полдень. Комната гола.
     В ней только стул. Ваш стул переживет
     вас, ваши безупречные тела,
     их плотно облегавший шевиот.
     Он не падет от взмаха топора,
     и пламенем ваш стул не удивишь.
     Из бурных волн под возгласы "ура"
     он выпрыгнет проворнее, чем фиш.
     Он превзойдет употребленьем гимн,
     язык, вид мироздания, матрас.
     Расшатан, он заменится другим,
     и разницы не обнаружит глаз.
     Затем что -- голос вещ, а не зловещ --
     материя конечна. Но не вещь.

1987

Без заголовка



Не выходи из комнаты, не совершай ошибку.
Зачем тебе Солнце, если ты куришь Шипку?
За дверью бессмысленно все, особенно -- возглас счастья.
Только в уборную -- и сразу же возвращайся.

О, не выходи из комнаты, не вызывай мотора.
Потому что пространство сделано из коридора
и кончается счетчиком. А если войдет живая
милка, пасть разевая, выгони не раздевая.

Не выходи из комнаты; считай, что тебя продуло.
Что интересней на свете стены и стула?
Зачем выходить оттуда, куда вернешься вечером
таким же, каким ты был, тем более -- изувеченным?

О, не выходи из комнаты. Танцуй, поймав, боссанову
в пальто на голое тело, в туфлях на босу ногу.
В прихожей пахнет капустой и мазью лыжной.
Ты написал много букв; еще одна будет лишней.

Не выходи из комнаты. О, пускай только комната
догадывается, как ты выглядишь. И вообще инкогнито
эрго сум, как заметила форме в сердцах субстанция.
Не выходи из комнаты! На улице, чай, не Франция.

Не будь дураком! Будь тем, чем другие не были.
Не выходи из комнаты! То есть дай волю мебели,
слейся лицом с обоями. Запрись и забаррикадируйся
шкафом от хроноса, космоса, эроса, расы, вируса.

Бродский

Сестра



А моя сестра на другой стороне земли
пьёт и пишет, поёт, и пляшет, и ворожит.
Кто-то нас ещё до рождения расселил –
но мы есть друг у друга, и с этим не скучно жить.
Королева ярмарочных чудес,
многоликий зверь, малолетний гуру огня;
у тебя там затерянный мир и волшебный лес,
вечный праздник и вечное «без меня».

А моя сестра может новый кроить наряд –
не построен корабль, но в целом готов каркас;
у меня тут не то чтобы скука, не то чтоб ад,
но пустует место размером с тебя как раз.
Всё равно приплыву к тебе – из зимы, из тьмы,
обниму своего сиамского близнеца, –

вот тогда, глядишь, наконец перестанут ныть
наши сросшиеся сердца.

http://kaitana.livejournal.com/299702.html

Иосиф Бродский.Испанская танцовщица




© Лиля Панн.
Всякому, кто видел аутентичное фламенко, ясно, что “Испанская танцовщица” Бродского написана под сильным впечатлением от увиденного наяву танца...
...это именно Бродский — танцовщица, и танцует он свою жизнь, в непосредственной близости от смерти. Лучше сказать не танцует, а пляшет, так как танец
подразумевает правила, а пляска стихийна, и стихия захлестывает стихотворение Бродского.


Умолкает птица.
Наступает вечер.
Раскрывает веер
испанская танцовщица.
Звучат удары
луны из бубна,
и глухо, дробно
вторят гитары.
И черный туфель
на гладь паркета
ступает; это
как ветер в профиль.

>>>>>>>

Для того, чтобы была хотя бы видимость полета не надо крыльев, достаточно шикарной улыбки на губах, хорошего настроения и внезапно проснувшейся способности любить всех.

***



задыхаюсь в замкнутости компьютерно-телефонной. отвлекаюсь на книгу, на что-нибудь вроде чая...
как же им всем удается выжить в пространстве офисного планктона, не срываясь на дерзости, не скучая?
мне так хочется говорить с тобой этим утром, мне так хочется написать тебе: мол, проснулась?
мне так хочется независимой быть и мудрой, не прикованной к этому адресу, дому, стулу...
рассказать тебе - дома кошка кусает мелких, и гоняется за хвостом, словно белка по колесу,
я купила вчера изумительные тарелки, вот приедешь в гости и я тебе принесу
в них чиз-кейк или что ты там любишь - рулет? малину? или может устроим фондю, позовем гостей?
я привязана к офису, к осязаемому в пространстве сплину. и к молчанию. и к отсутствию новостей.
делаем вид, что заняты чем-то важным. сами же поминутно летим в и-нет:
может она написала? а что если дважды проверить почту, аську, вот скайп еще.... нет, нет, нет -
тишина. тишина отвечает по всем канонам. мол, работайте, девушка. солнце еще высоко.
ладно, черт с ним. будет же лето и мы с балкона будем пускать змею, а пока, пока -

мы задыхаемся в синем неоновом свете, когда видимся так, украдкою, в вечеру...
- ладно, давай, у меня же еще и дети...
- ну давай. целую. до завтра. я наберу.

(с) Марта Яковлева

Пабло Неруда



ОСЕННЯЯ БАБОЧКА

Кружится бабочка на солнце,
вся загораясь временами.

Листа коснётся, застывая,
частица пламени живая -
и лист колышет это пламя.

Мне говорили: "Ты не болен.
Всё это бред. Тебе приснилось".

Я тоже что-то говорил им.
И лето жатвою сменилось.

Печальных рук сухие кисти
на горизонт роняет осень.
И сердце сбрасывает листья.

Мне говорили: "Ты не болен.
Всё это бред. Тебе приснилось".

И время хлеба миновало.
И снова небо
прояснилось.

Всё на земле, друзья, проходит.
Всё покидает и минует.

И та рука, что нас водила,
нас покидает и минует.

И те цветы, что мы срываем.
И губы той, что нас целует.

Вода, и тень, и звон стакана.
Всё покидает и минует.

И время хлеба миновало.
И снова небо
прояснилось.

А солнце лижет мои руки
и говорит: "Тебе приснилось.

И ты не болен. Это бредни".
Взлетает бабочка и чертит
круг огнецветный
и последний.

Пилигримы.Иосиф Бродский.



ПИЛИГРИМЫ
Мои мечты и чувства в сотый раз
идут к тебе дорогой пилигримов.
В. Шекспир

Мимо ристалищ, капищ,
мимо храмов и баров,
мимо шикарных кладбищ,
мимо больших базаров,
мира и горя мимо,
мимо Мекки и Рима,
синим солнцем палимы,
идут по земле пилигримы.
Увечны они, горбаты,
голодны, полуодеты,
глаза их полны заката,
сердца их полны рассвета.
За ними ноют пустыни,
вспыхивают зарницы,
звезды встают над ними,
и хрипло кричат им птицы:
что мир останется прежним,
да, останется прежним,
ослепительно снежным
и сомнительно нежным,
мир останется лживым,
мир останется вечным,
может быть, постижимым,
но все-таки бесконечным.
И, значит, не будет толка
от веры в себя да в Бога.
...И, значит, остались только
иллюзия и дорога.
И быть над землей закатам,
и быть над землей рассветам.
Удобрить ее солдатам.
Одобрить ее поэтам.

предел



они оба не помнят
хотя встречались и раньше
и каждый раз будто снова
с нуля лабиринты тем
один был нищ и не понят
другой - смелей и богаче
один промышлял словом
другой – безучастно нем

один был честен и скромен
другой – театрально шумен
но шум ничего не значит
он множит лишь пустоту
а честность рождает войны
и дети тех войн безумны
всё бродят по свету, плача
зовут любовь, да не ту

любовь же сильнее ласки
объятий, слов, поцелуев
любовь приходит оттуда
где нет ни камней, ни тел
они встречались так часто
друг друга узнать рискуя
узнав, ощутили: чудо –
великий земной предел

07.01.10.

http://nikitaeva.livejournal.com/495536.html

герда

герда молчит, не воет, не бьется в истерике не смолкая
герда приходит в бар и за стойкой высматривает спину кая
ничего не требуя
не умоляя
не прикасаясь к нему. совершенно не паникуя.
абсолютная аллилуя.

герда выглядит на семнадцать - это успех, в ее усталые двадцать три.
при ее-то образе жизни,при регулярном уровне алкголя в ее крови,
при количестве никотина внутри,
транквилизаторы,
операции,
гепарин.
снова бары, тотализаторы
и пари.

каю, кажется, двадцать пять, и он выглядит на удивление хорошо.
он говорит - криогенная медицина. хотя скорей всего - лоботомия.
электрошок.
одевается не по погоде: кеды, фиолетовый шарф и капюшон.
герда видит кая - и он ей чуть-чуть смешон,
этот шафр вязала ему она.
шарфик связан - и она ему не нужна.

заходя в свой любимый бар герда видит кая, но держится молодцом -
заказывает чай с лимоном, мятой и чабрецом.
выпивает, и по привычке пытается до бармена дотянуться,
чтобы виски со льдом,
в олдфэшн'е с толстым дном
ноги ватные и не слушаются
пальцы не гнутся

они делают вид, что друг друга не знают. или не замечают.
у нее зрачки от ненависти дичают -
она представляет, как он в эту снежную бабу ночами кончает.
еще один виски
еще один виски

и
чаю.
 

Без заголовка

Current



Шарлотта Миллер выходит из дома утром, но так темно, что в общем неважно, что там. Поскольку внутри Шарлотты Миллер и так так муторно - как будто бы ей под сердце вкрутили штопор. Шарлотта Миллер не моется и не молится, выходит из дома без шарфа и без ключа, идет к остановке бормочет из Юнны Мориц, как снег срывается с крыш, всю ночь грохоча. И снег срывается, тычется в грудь, как маленький, в ботинки лезет, греется, тает, ёрзает. Шарлотте хочется стать не Шарлоттой - Мареком. А может, Йозефом. Лучше, конечно Йозефом.
Я буду Йозефом, буду красивым Йозефом - твердит она, покупая билетик разовый, я буду носить пиджак непременно розовый и буду носить кольцо с голубыми стразами. На этом кольце будет инициалом ижица (она залезает в маршрутку, сидит, ерошится) Я буду трахать всё, что хоть как-то движется, и всё, что не движется, но со смазливой рожицей. Я буду жить по гостям и бухать по-черному, владеть уютной берлогой и Хондой Цивиком. Я буду ученым-физиком - ведь ученому положено быть сластолюбцем, неряхой, циником. Я буду ездить на школы и ездить в отпуски, кормить на море чаек и кашалотов. Я буду считать следов песчаные оттиски. И главное там - не встретить свою Шарлотту.
Нет, понимает Шарлотта, нет, я не жалуюсь, но обмануть судьбу - так не хватит денег всех. Шарлотта - это судьба, от нее, пожалуй что, и на морском берегу никуда не денешься.
А если Мареком - проще нащупать истину? Тогда бы я обманула судьбу заранее, была бы Мареком, парнем своим и искренним, без денег, без жилья и образования. Работала бы медбратом, любила б Шумана, мечтала бы когда-нибудь стать пилотом...
Нет, понимает, в кресле второго штурмана немедленно бы оказалась моя Шарлотта.
Куда мне деться, рыдает она неделями, я от себя на край бы света сбежала бы. Шарлотта себя ненавидит за поведение, сама она не выносит чужие жалобы. Она бы себе сказала в ответ: "Рыдалище, чудовище, истерище, да пошло ты!" Она бы себя послала в такие дали, что... и там бы не избавилась от Шарлотты.
Шарлотте сложно слезы и сопли сдерживать, внутри у нее не стихает, бурлит беда. Такое бывает, если поешь несвежего или внезапно влюбишься не туда. Но если от первого может помочь лечение, таблетки, клизмы, пост и визит врачей, то от влюбленности сложно - ведь в общем чем её сильнее глушишь, тем она горячей. Шарлотта ела последний раз, вроде, в пятницу, а нынче, пишут в календаре, среда. А значит, это не лечится, значит, тянется, такая зима, подруга, беда, беда.
А скоро новый год - и вокруг так весело, снежинки, елки, утки в печах шкворчат. Шарлотта сходила в гости во время сессии и там влюбилась в заезжего москвича. Он не похож на тех, кто во сне её зовет, он умный, худой, язвительный, ростом маленький. Она не любит таких - он похож на Йозефа и самую малость чем-то похож на Марека. Во сне к ней приходит высокий и положительный слепой глухой капитан далекого флота. И ей бы остаться с ним и прекрасно жить и жить... тогда бы, быть может, она не была Шарлоттой.
Шарлотте Миллер не пишется и не грёзится, Шарлотте Миллер снятся в ночи кошмарики, в которых она опять целуется с Йозефом, который вдруг оказывается Мареком. Шарлотта застывает женою Лота, слипаются снег и соль под ее ресницами. Пожалуйста, просит она, пожалей Шарлотту, а? Пускай ей лучше совсем ничего не снится. Пускай она изменится, будет бестией, она будет красить губы и улыбаться. Такая зима, Шарлотта, такое бедствие. Приходится быть Шарлоттой - и всё, и баста.

А ехать долго - по пробкам, по грубой наледи, кассир в маршрутке, снежная карусель. Потом она соберется и выйдет на люди и будет суетится и жить, как все. А нынче - сидит в маршрутке, ревет, сутулится, рисует варежкой солнышко на стекле. Глядит, как толстые дети бегут по улице и толстые мамы что-то кричат вослед. Весна нескоро, реки морозом скованы, в душе бардак, невыигрыш по всем счетам. И Йозеф с Мареком едут в свою Московию, и в дождь превратился снег на ее щеках.
Она сидит в маршрутке, от мира прячется, боится, что вытащат, перекуют, сомнут.
Не трогайте Шарлотту, пока ей плачется. Не трогайте, как минимум, пять минут.

http://izubr.livejournal.com/233749.html

Елена Никитаева "московская молитва"



сидя в кафе на какой-нибудь Пятницкой стрит в московской плавильне
я думаю, думаю о тебе, и трудно остановиться
на улице плачет торговка сердцами, вмерзающими друг в друга
мальчик с цветком на тоненьком стебле, скользящий по льду асфальта
спешит навстречу продрогшей худенькой девочке. жизнь струится
по каждой артерии-улице – в каждый горячий сгусток квартиры
любовь – это ток, это шок, это Бог, что делает нас живыми
так мы лишаемся разума, мы забываем земное имя
прости мя

я в хаосе города, где человечье ломается в человеке
где женщины, не начинённые даром, скупают трёхдневную славу
я здесь как контуженный воин, потерянный в дебрях пустых окопов
но где бы ты ни был, далёкий, мне сладко, если тебе – сладко
меня прошибает горечь, если тебе становится горько
не знаю, как это лечить и чем заливать – слезой, алкоголем
за то, что без спроса вдыхаю твой запах и чувствую нас родными
за то, что иду за тобою по мёрзлой земле ногами босыми
прости мя

(с)

Без названия



я научаюсь жить в безвоздушном мире, я открываюсь каждому, кто попросит я перемыла все что нашлось в квартире, и не разбила. хотя подмывало бросить ©

Ксения Крючкова "Некто"



Некто ломает надвое фонари
Хочет проверить есть ли у них сердца
Бездны алмазные валятся изнутри
Не прекращая мерцать на лету мерцать
Дочь стеклодува стучится в воздушный склеп
Плачет горит человекообразный торф
Кто открывает глаза но не видит, слеп
Кто закрывает глаза и не видит, мёртв
Дочь дровосека стучится в подземный храм
"Кто ты давший мне имя давший мне ось"
"Я нечто вроде окна без стекла и рам
Не замечаешь пока не пройдёшь насквозь"

(с)