Файл из библиотеки Фензина
http://www.fenzin.org
Любишь фантастику? Давай на Фензин!
Ольга ГРОМЫКО
ХОЗЯИН
(из сборника “Ведьмины байки” цикла “Приключения ведьмы”)
Связываться с женщинами – себе дороже! Особенно если это дипломированная ведьма, разъезжающая по белорским лесам и весям в поисках работы, а пуще того, приключений.
В общем, спасайтесь, кто может! В противном случае вы рискуете умереть… от смеха.
Утро выдалось тяжелое. Быть может, в этом повинны были трескучие морозы, первые в этом году, хотя дело уже шло к середине зимы, или серое небо, затянутое тучами и пылившее колючей снежной крупкой; не поднимал настроения и мрачный вороний крик, доносившийся с кладбища, поскрипывавшего суставами старых берез.
Староста глухой, затерянной среди лесов и болот деревеньки Замшаны был склонен приписывать свое угнетенное состояние чему угодно, только не бутыли самогона, распитой на ночь глядя. Лежа в кровати и с усилием щурясь на тусклый холодный рассвет за окном, староста пытался унять головную боль, с нажимом массируя виски. Жена тихо посапывала на закопченной печи, детишки, сынишка и дочка, спали валетом на высокой кровати. Басисто мурлыкал толстый рыжий кот, примостившийся под боком у девочки. В подполе деловито шуршали и попискивали мыши.
Староста приподнялся на локтях, отбросил одеяло, встал, нащупывая ногами лапти. Подошел к окну. По дороге, затирая следы, клубилась поземка. Ветер посвистывал в печной трубе, шелестел голыми прутьями малинника. Пес дремал в будке, свернувшись калачиком и укутав нос пушистым хвостом. Из трубы на соседской крыше медленно сочился белый дымок. На дубу сидела черная длиннохвостая и короткогривая лошадь. Снегопад высеребрил ей круп и холку.
Лошадь?! Староста протер глаза и прижался носом к холодной слюде окошка.
Дуб был высокий, локтей сто в высоту и не меньше двух обхватов у комля. Лошадь стояла на нижней ветке, на три человеческих роста от земли, и задумчиво смотрела вниз, время от времени встряхивая головой и досадливо фыркая. Ноги лошади казались кривыми из-за неестественно вывернутых вбок суставов, чтобы удобнее было держаться за ветку когтями... Загнутыми книзу копытами?
Староста торопливо перекрестился и начал бормотать первую пришедшую на ум молитву, как позже сообразил — заздравную. Белая горячка в лице черной лошади осторожно переставила сначала левую заднюю, потом правую переднюю ногу, задом пятясь к стволу.
Отпрянув от окна, староста с шелестом задернул занавески, осел на стул, прижимая левую руку к груди и безумно оглядываясь по сторонам.
Лавка. Кровать. Печь. Стол с вымытой и перевернутой донцами вверх посудой. Ларь для хлеба и прибитая к стене деревянная солонка. Жена, такая реальная и привычная, перевернулась во сне, пробормотав что-то неразборчивое.
Отдернул занавески.
Черная лошадь на дубу задумчиво чесала холку правой задней ногой.
Снова задернул.
— Ты чего там с занавесями возишься, спать не даешь? — Сонный голос жены звучал хрипло и грозно. — Опять вчера нажрался с дружками своими, чтоб им пусто было, приполз на бровях заполночь? Ночью спать не давал, и утром от тебя покою нет! Чего ты на меня уставился? Не протрезвел ишшо? Так я тебя быстро сковородником оприходую!
— Там... — Староста беспомощно ткнул рукой в сторону занавешенного окна. — Лошадь...
— Ну?
— Лошадь... на дереве!
— Ну? — все так же недовольно допытывалась жена.
— Ты чего, не понимаешь? На дереве!!! Сидит на ветке, чисто ворона!
— Делов-то! Нашел чем удивить! Вечор, пока ты с дружками пьянствовал, ведьма в деревню приехала! У вдовы Манюшиной остановилась, та ей ужин справила и комнату выделила. Ничего, говорит, ведьма, молодая и симпатишная, и не страшная нисколечки. Спину ей вылечила и курей от мора заговорила. Сходил бы ты к ней, купил, что ли, молодильного зелья какого. А то пользы от тебя, хрыча старого...
Староста облегченно откинулся на спинку стула.
Слава богу... с трезвым образом жизни еще можно было повременить...
Меня разбудила Линка, младшая дочка вдовы. Под одеялом было тепло, чего не скажешь о прохудившейся, источенной ненастьем и временем вдовьей хатке с выстывшей за ночь печью. Мороз ударил внезапно, утром лошадь брезгливо трусила вдоль вязкой каши, стоявшей вровень с краями колеи разбухших от осенних дождей дорог, но уже к обеду лужи затянуло ледком, повалил снег, и, когда я наконец завидела вдали тусклые отблески тлеющих в домах лучин, у меня зуб на зуб не попадал, а меховой воротник оброс льдинками от клубящегося изо рта пара.
— Тетя ведьма! — Шестилетняя малышка в длинной ночной сорочке вскарабкалась на кровать и со всего размаху плюхнулась мне на живот поверх одеяла. — Тетя ведьма, а вы сегодня колдовать будете?
— Буду... — процедила я сквозь зубы, из последних сил цепляясь за ускользающий сон.
— А меня научите?
— Нет.
— Почему?
— Потому что первым делом я превращу тебя в мышку, а мышки колдовать не умеют...
— А я расколдуюсь и сама превращу вас в мышку! — после секундного замешательства выпалила девочка, подскакивая на моем животе, как пружина. Бесподобные ощущения.
— Ребенок, дай тете ведьме поспать! — простонала я, натягивая одеяло на голову.
— А разве ведьмы спят?
— Спят. Когда им не мешают.
— Преврати меня в мышку! Я хочу жить в норке!
Я отчаялась заснуть и села, откинув одеяло вместе с Линкой.
— Мама спит еще?
— Ага. Разбудить?!
— Не надо, — торопливо сказала я, протягивая руку за висящей на стуле одеждой. — Одевайся, простудишься.
— Не простудюсь! — убежденно заверила меня девочка. — А ваша лошадка не простудится?
— Смолка? Нет, она мороза не боится, у нее шубка теплая. Хочешь, пойдем ее проведаем?
— Хочу. А она к нам спустится или мы к ней полетим?
— Что? — Я выглянула в окно.
Смолка, словно почувствовав мой взгляд, повернула морду в нашу сторону и хрипло заржала.
— Вот леший... — выругалась я.
— Где?
— Что — “где”?
— Леший! — уточнила Линка, натягивая штанишки явно задом наперед, так что вытертые пузыри над коленками оказались под ними.
— Испугался меня и убежал. Пошли.
На улице шел снег, мелкий и редкий. Порывистый ветер обращал его в тонкие иглы, впивавшиеся в лицо. Линка в своем коротком сером полушубке походила на упитанного зайца, пропустившего осеннюю линьку.
Прикрыв глаза рукой, я долго разглядывала лошадь, застывшую на ветке подобно испуганной черной кошке.
— Смолка, иди сюда!.. — наконец вымолвила я, пропустив кучу непечатных слов до и еще больше — после этого краткого обращения к неразумной скотине.
Лошадь печально смотрела вниз, моргая облепленными снегом ресницами.
— Слазь, дурочка, замерзнешь ведь! — смягчилась я.
Смолка вздрогнула всем телом и тихо, мелодично заржала, словно жалуясь на неведомого обидчика.
— Ну и что мне с тобой делать? — вслух подумала я.
— Давай ее спилим! — немедленно предложила Линка.— Я знаю, где у мамы пила стоит, только она без ручки и тупая!
Я содрогнулась, представив, как “обрадуется” здешний староста, увидев вековой дуб, реликт и гордость деревни, лежащим посреди густо усыпанной опилками площади.
— Пожалуй, мы прибережем этот радикальный метод на самый крайний случай. Смолка, спускайся! У меня есть что-то вкусненькое!
Я сделала вид, что достаю из кармана кулак с зажатым в нем лакомством.
Лошадь заинтересованно вытянула шею, раздула ноздри.
— Ой, а у вас правда есть что-то вкусненькое? — Линка запрыгала вокруг меня, как козленок.— А мне дадите?!
— Нет, это только для лошадки. — Мое терпение начинало истощаться. Смолка, догадавшись, что ее обманывают, отвернулась с оскорбленным видом.
— А что ваша лошадка любит? — не унималась малявка.— Может, я такое тоже люблю?
— Все. Особенно маленьких девочек,— досадливо бросила я, выразительно поглядывая на Линку.
Стоило жене подняться с печи, как старосте захотелось бежать прочь из избы. И острый же язык у этой треклятой бабы! Все припомнила: и что пьяный пришел, и как на собрании с мельничихой перемигивался, и даже про забор, что чинить давно пора, не забыла...
Староста не имел опыта общения с ведьмами. Но, выбирая между женой и ведьмой, постепенно склонялся в сторону последней. Вяло огрызаясь, он застегнул тулуп, нахлобучил волчий треух и с наслаждением хлопнул входной дверью.
Ведьму он узнал сразу. Женщина лет двадцати пяти, рыжевато-русая, с приятными чертами лица, слегка подпорченными профессиональным, жестким и презрительным, выражением. Ведьма задумчиво смотрела вверх, поджав тонкие губы. Трепетали на ветру длинные волосы, трепетал длинный хвост стоящей на дереве кобылы.
Под ногами у ведьмы крутилась младшенькая вдовой Регеты Манюшиной, пытаясь слепить снежок из тоненького слоя рассыпчатой снежной крупы.
Не осмеливаясь заговорить, староста застыл на почтительном расстоянии от дуба. Деревня еще спала, центральная площадь сжимала виски гулкой и непривычной пустотой. Говорят, ведьмы крадут маленьких детей и варят из них свое колдовское зелье. Вот сейчас схватит девочку в охапку, вспрыгнет на метлу — и поминай как звали. Надо бы вмешаться, пока не поздно, прищучить лиходейку, чтоб неповадно было окаянной детишек несмышленых речами сладкими приваживать.
С другой стороны, совершать подвиг путем атаки на ведьму с голыми руками старосте тоже не хотелось. Да и королевские свитки, приколоченные к верстовым столбам, предписывали оказывать колдунам и ведьмам — практикующим магам, как по-ученому именовались наемные волшебники, — всяческую помощь, преград в их богомерзкой деятельности не чинить, на кострах не сжигать, собаками не травить и каменьями не швыряться. Впрочем, и сжигали, и травили, и швырялись.
Тут Линка обернулась и увидела старосту, нерешительно переминающегося с ноги на ногу.
— Тетя ведьма! — радостно взвизгнула она, дергая женщину за рукав кожаной куртки с меховым воротником. — Вон дядя староста идет! Давай его в мышку превратим!
Ведьма обернулась, скривила губы в ироничной усмешке.
Идея пустить Линку на декокт уже не казалась старосте такой отвратительной.
После четверти часа уговоров и угроз стало ясно, что Смолка сама с дуба не слезет. Прыгать она боялась, а развернуться мордой к стволу и спуститься по нему не могла. Тем не менее следовало сманить ее как можно быстрее, пока селяне не начали проявлять повышенный интерес к диковинной зверушке. Хорошо, если дело ограничится зрелищной потехой, о которой будут со смехом рассказывать по окрестным корчмам. Меньше всего мне хотелось, чтобы Смолку сочли порождением нечистой силы и сожгли вместе с дубом.
Ну вот, принесла его нелегкая!
— Доброе утро, не правда ли? — преувеличенно жизнерадостно приветствовала я старосту.
— Здра… кхе… Добр… стал быть… Ну я пойду?
— Куда? — удивилась я.
Староста затравленно огляделся, словно ища путь к отступлению.
— Это… домой…
— Так вы ж только что из дома! — резонно заметила Линка.
— Дык… это… прогулялся, стал быть, воздухом подышал — и домой! — Староста боязливо пятился спиной вперед. Я, озадаченная его странными манерами, пошла следом.
— Может, у вас какая работа для меня найдется? Целительство, ворожба, декокты, упокоение…
Староста охнул и, оступившись, сел в снег.
— Помилуйте, госпожа ведьма! Не лишайте живота, не оставляйте жену вдовой, детишек сиротами!
— Давай лишим его живота! — вмешалась Линка. — А то вон какой большой вырос, аж тулуп не застегивается!
— Не валяйте дурака, вставайте! — рассмеялась я и добавила, скорчив злобную рожу: — А этот не по годам смышленый ребенок сейчас у меня получит по первое число!
Линка захихикала и спряталась за дуб.
— А вот и не поймаешь!
Я погрозила Линке пальцем и снова повернулась к старосте.
— Что это на вас нашло, уважаемый?
— Дык вы ж это... упокоение помянули.— Кряхтя, староста поднялся, силясь рассмотреть через плечо выпачканную снегом спину.
— Точно. Ликантропы, кикиморы, кашуры, нетопыри, глыдни... Вы, надеюсь, к ним не относитесь?
Староста вытаращил на меня глаза:
— Что вы, госпожа ведьма, у нас отродясь такой пакости не водилось!
— Жаль-жаль... — задумчиво протянула я. — То есть работы для меня тоже нет... Ну что ж. Позавтракаю и поеду дальше.
Обещание покинуть деревню после завтрака пришлось старосте по вкусу. Заметно приободрившись, он уже не торопился покидать мое неприятное общество.
— А не найдется ли у вас какого зелья, чтобы жену к порядку призвать? — с надеждой спросил он. — До того ворчливая баба стала, ну никакого спасу нет! Мужика своего в грош не ставит, все пилит и пилит, ровно лесину старую! Эвон какую плешь проела!
— Ядами не торгую. А менее радикальных средств от жен еще не придумано. — Я снова посмотрела вверх. Смолка ответила мне удрученным взглядом.
— Ваша кобылка-то? — заискивающе поинтересовался староста.
— А что, не видно?!
— Экая ловкая бестия! — озадаченно покачал головой селянин. — И как это ее угораздило?
— Она собачки испугалась! — сообщила Линка, опускаясь на четвереньки. — Большой собачки! Р-р-р-р!
— Вставай, штанишки испачкаешь. — Я наклонилась, перехватила Линку поперек живота... и тут же выпустила.
Ручонками в цветастых варежках девочка упиралась в следы широких трехпалых лап.
Ведьма заметно изменилась в лице. Опустившись на корточки, она стянула правую перчатку и, растопырив пальцы, медленно приложила руку к странному следу. Изящная женская ладонь едва-едва покрыла треть отпечатка.
— Плохо дело... — Ведьма убрала руку и проследила глазами путь странного существа. Ее взгляд уперся в ствол дуба. На коре отчетливо выделялись шесть глубоких желтоватых царапин — следы соскользнувших когтей.
— Что это? — внезапно охрипшим голосом спросил староста.
— Модифицированный химероид.
— Чего?
— Загрызень, — коротко пояснила ведьма.
У старосты потемнело в глазах, замутило от ужаса.
Загрызень... В его деревне!
— Бейте в набат, — приказала ведьма. — Немедленно. Созывайте людей. Если еще есть кого созывать...
Ну вот, только что жаловалась на отсутствие работы — и на тебе! Накаркала!
С последним ударом набата все жители деревни собрались на площади. Страшная весть распространялась подобно огню по сухой траве. Мужики угрюмо молчали, бабы укачивали ревущих младенцев, ребятишки постарше, не сознавая опасности, гонялись друг за другом, швыряясь снежками.
Ветер поменял направление и задул с юга, сбив облака в серую беспросветную пелену. Снег повалил крупными мокрыми хлопьями. Утро больше походило на ранние сумерки. Кое-кто из селян принес с собой зажженные факелы, многие сжимали в руках топоры и вилы.
— Все в сборе? — спросила я, беспокойно оглядывая людей. Много. Слишком много. Как говаривал один знакомый пастух, чем больше отара, тем вольготнее волку. Ты с одной стороны стада, он — с другой. Ты его видишь — и он тебя видит, и оба вы отлично понимаете, что ты не успеешь обежать отару, чтобы помешать хищнику зарезать тройку-другую овечек.
Понеслись дружные выкрики — мол, все, все, не беспокойтесь!
Именно это и внушало мне особенное беспокойство.
Наконец откуда-то из задних рядов раздался тонкий девичий голос:
— Полота-бобыля нет!
— Точно, нет! — зашушукались в толпе. — А где ж он?! Ой, бабоньки!
— Стойте здесь, — сурово приказала я. — Не расходитесь! Держитесь плечом к плечу, женщины и дети — в центр ота... круга. Староста, присмотрите за порядком! Где хата этого бобыля?
Проследив за направлением десятка трясущихся рук, я увидела далеко на отшибе приземистую хатку за высоким некрашеным забором.
— Прекрасно, — мрачно буркнула я себе под нос. — Заблудшая овечка. Ну что ж, юная пастушка, прогуляемся...
Животное встретило меня неприветливо. Стоило мне приоткрыть створку ворот, как оно разразилось пронзительно-въедливым лаем. Назвать это мелкое и облезлое существо собакой не поворачивался язык. Хватило угрожающего взгляда в ее сторону, чтобы шавка с визгом скрылась в конуре.
Окна покосившейся хатки были закрыты ставнями изнутри. В открытых сенях греблись куры. Стоило моей тени упасть за косяк, как они с истошным квохтаньем заметались по клетушке, взлетая над моими плечами и проскальзывая мимо ног.
Покачав головой, я переступила порог сеней, прислушалась, В воздухе кружились перья пополам с мелкой пылью. Из дома доносились хрипы и глухое утробное рычание.
Я тихонько придавила язычок щеколды и под сдавленный скрип двери проскользнула в горницу.
Первое, что бросилось мне в глаза, — пестрое лоскутное одеяло на печи. Вышеупомянутая постельная принадлежность выпирала высоким горбом, подергивалась, шевелилась, ритмично поднимаясь и опускаясь.
Из-под одеяла доносился молодецкий храп.
Хмыкнув, я подошла к печи и чувствительно шлепнула горб по верхушке.
Храп принял угрожающий оттенок и прервался. Показалась встрепанная голова с опухшим со сна лицом.
— Ась?!
— Вставай, мужик! — громко сказала я. — И силен же ты спать — набата не слышишь!
— А чаво?
— А таво! Загрызень в деревне!
— Ты, что ль? — ехидно поинтересовался бобыль.
— Ну вот что, шутник! — рассердилась я. — Либо ты сейчас же встаешь, и я провожаю тебя на площадь, либо будешь отмахиваться от загрызня подушкой!
Ворча, селянин вылез из-под одеяла, накинул тулуп на голое тело, долго искал под печью и лавками портянки, потом лапти. Я уже начала терять терпение, когда он наконец бережно сунул за пазуху бутыль с мутным напитком, источавшим резкий запах брожения, и соизволил уведомить меня о своей полной готовности к перемещению на площадь.
События на площади начинали выходить из-под контроля. Неизвестность и бесплодное ожидание выводили людей из себя, несмотря на робкие увещевания старосты. Накапливалось болезненное раздражение. Толпа волновалась, участились беспорядочные выкрики — мол, надо расходиться по домам, запираться и никого не пущать, особливо ведьм и колдунов, неча такой завихренью посередь улицы наподобие идолов каменных леденеть.
— Да с чего вы взяли, что он здесь, загрызень-то? — выступил вперед молодой парень драчливого вида в сбитой набок шапке. — В лесу, поди, заячьих следов видимо-невидимо, так по-вашему выходит — табунами косые ходят, руки пошире расставь — и мимо зайца не промахнешься!
Толпа всколыхнулась смешками.
— Где он, ваш загрызень? — продолжал парень. — Видел его кто? Пробежал мимо деревни в потемках — и вся недолга. Слушайте вы больше эту ведьму — ей лишь бы к нам в карман лапу свою загребушшую запустить поглубже, вот и морочит голову простому люду! Не верьте ей, расходитесь по домам и ни о чем не тревожьтесь!
— Расходитесь-расходитесь, — мрачно поддакнула ведьма, проталкиваясь сквозь толпу. За ней послушно семенил живой и здоровый Полот. — Только учтите: загрызень НИКОГДА не пробегает мимо...
Никто не двинулся с места. Разговоры и смех прекратились как по мановению волшебной палочки. Селяне выжидающе уставились на молодую женщину.
— Что делать-то будем, госпожа ведьма? — жалобно спросил староста. — Деревенька наша глухая, до темноты в город не доберемся, помощи ждать неоткуда. Не оставьте без защиты, уж мы потом не поскупимся...
Ведьма пристально посмотрела старосте в глаза. Пронзительный, испытующий и дерзкий взгляд каленой спицей прожег его до самого затылка.
— Не оставлю, — наконец вымолвила она. — Но еще один такой умник с теорией заячьей относительности — и я снимаю с себя всякие обязательства!
Я не стала уточнять, что дневной свет загрызню не помеха. Петушиное пение не спасало людей от напасти. Пока в деревне остается хотя бы один человек, тварь не уйдет из округи. Будет кружить, выжидать, подкарауливать. Пока не добьется своего.
И тут, словно в подтверждение моих предыдущих слов, из леса, едва темнеющего сквозь метель, донесся леденящий душу вой. Несколько человек упали на колени, закрывая руками уши, заголосили бабы, тревожно всхрапнула Смолка. Целая стая голодных волков не смогла бы вселить в человека такой ужас, как этот одинокий, быстро оборвавшийся звук, больше похожий на предсмертный вопль.
Загрызень. Так окрестили это ужасное существо еще во времена Противостояния, последней магической войны. Оно не было нечистью в прямом смысле слова, ибо нечистые силы не имели никакого отношения к его появлению на белом свете. Над созданием химероида кропотливо трудились лучшие маги-ренегаты. Безграничная кровожадность, неутомимость и достойная человека хитрость, практическая неуязвимость в сочетании с чудовищной силой, абсолютное подчинение создателям и способность к размножению без спаривания делали загрызня опасным противником не только для трусливых селян, но и для видавших виды боевых магов.
Во время Противостояния, когда Белория разделилась на две охваченные войной половины, каждая из которых стремилась стать целым, не гнушаясь никакими средствами, загрызней напускали на бежавших в леса повстанцев-селян. Очень скоро охотников до вольготной чащобной жизни значительно поубавилось. Когда ренегаты были повержены, осиротевшие, сбитые с толку загрызни разбежались кто куда. Еще не один десяток лет они представляли угрозу, сравнимую разве что с эпидемией чумы, выкашивая не деревни — целые области.
Насколько, я знала, за последние пятьдесят лет загрызней видели трижды, всех — на юге страны. До сегодняшнего дня считалось, что север очищен от них полностью, и лишь в страшных сказках нет-нет да мелькало упоминание об огромном невидимом волке размером с лошадь, клыкастом, как медведь, и когтистом подобно рыси.
А еще я помнила, что эти три загрызня убили четверых магов, прежде чем отойти в область легенд и преданий.
Ведьма ненадолго задумалась.
— Есть у вас какое-нибудь общественное заведение попросторнее, чтобы все поместились? Ну, корчма там, постоялый двор, амбар, что ли?
— Храм разве что... — несмело предположил староста. — Только он заколоченный стоит с тех пор, как божий служитель в город убег, книжек смутных начитавшись. Решил ереси, сиречь искусству магическому, учиться.
— Ведите!
При виде храма, мимо которого он, не задумываясь, проходил по семь раз на дню, старосте стало стыдно. Стены облупились, крыльцо провалилось, на венчавшем купол кресте свила гнездо сорока.
Впрочем, ведьму больше интересовала толщина стен и дверных створок. Под ее командованием доски с двери оторвали, окна оставив как есть. Бегло осмотрев храм изнутри, ведьма осталась довольна и велела заходить поодиночке, сама став при входе.
Ха-ха, удивляюсь, что в деревне не завелось чего похуже загрызня! Чего стоил хотя бы изъеденный мышами амвон, светившийся подобно решету! Стены заволокло паутиной, как в замке с привидениями, а пыльные образа вполне могли сыграть роль фамильных портретов. Для полноты картины не хватало только летучих мышей под потолком.
Как бы горячо маги ни отрицали религию, сколько бы ни утверждали, что оная не что иное, как “мандрагора для народа”, факт оставался фактом: при равных условиях упырь или стрыга всегда выбирали человеческое селение “без креста”, то есть подъезды к которому не охранялись вкопанными на обочинах деревянными крестами.
Первым счастливчикам удалось занять места на длинных лавках, опоздавшим пришлось садиться на пол. Факелы никто не гасил, и вскоре сквозь неплотно заколоченные окна стало пробиваться зловещее красное сияние, словно я собирала народ не в укрытие, а на черную мессу.
— Тетя ведьма! — Линка требовательно дернула меня за подол. Я недоуменно уставилась на нее: за дверями оставалась еще добрая треть людей, но я точно помнила, что Линкина мать вместе с двумя старшими дочерьми уже прошли в храм.
— Ты что тут делаешь? А ну, марш к маме!
— Не хочу, там душно и плохо пахнет! — пискнула девочка, лукаво поглядывая на меня снизу вверх.
— Тогда стой рядышком и никуда не отходи,— приказала я, решив не отвлекаться на отлов и возвращение Линки в лоно храма.
— И на шажок нельзя?
— И на полшажка! — отрезала я. — Куда с козой?! Ты бы еще корову приволок, дурень!
— А че, можно? — с надеждой вопросил великовозрастный парень туповатого обличья. Лохматая коза неопределенной масти меланхолично пережевывала жвачку, глядя в пустоту желтыми раскосыми глазами:
— Никакой живности, кроме двуногой! Живо в храм, не задерживай очередь!
— А с козой че делать?
— Привяжи к забору, потом заберешь.
— А вдруг скрадет кто? — насупился парень.
Чей-то ехидный голос из толпы доходчиво объяснил парню, что рога, которые останутся от козы к утру, понадобятся разве что старьевщику.
— Без козы не пойду! — заупрямился парень. — Пущай с козой, ведьма, имей сострадание к животине, она ж, говорят, тебе родственница самая что ни есть ближайшая!
— Что?! — вознегодовала я. — Чья родственница?! Да ты на себя посмотри... свояк по мужской линии!
Живая очередь заволновалась; всем хотелось побыстрее очутиться под защитой храмовых стен, и на незадачливого скотовладельца обрушился шквал ругани и упреков.
Коза продолжала жевать, часто подергивая куцым хвостом.
— Тетя, отгадай загадку! — Звонкий голос Линки перекрыл шум свары.— Без ножек, а ножками ходит!
Селяне как-то разом присмирели, парень с козой отошел в сторону, видимо надеясь проскользнуть с ней в самом конце.
— Ну тетя ведьма! Отгадай загадку! — не отставала Линка, дергая меня за подол, как юродивый — за веревку колокола.
— Не знаю, — буркнула я, только чтобы отвязаться.
— Я тоже не знаю, — вздохнула девочка. — Думала, вы знаете... Вон оно!
Линка торжествующе ткнула варежкой куда-то вбок.
На нас бесшумно надвигались трехпалые следы.
Если бы ведьма приказала селянам от всей души предаться панике, ей и то не удалось бы добиться такого беспрекословного повиновения. Оставшиеся за порогом женщины подняли истошный крик, ему вторили приглушенные вопли изнутри. Очередь стянулась в бушующую толпу, беспорядочно ломящуюся в храм.
Ведьма отскочила в сторону, подхватив на руки Линку — иначе бы их просто-напросто раздавили. Староста, чей пост обязывал пропустить всех односельчан вперед, не то чтобы оцепенел, скорее, обрел некое леденящее спокойствие. Стоя чуть поодаль от двери, он наблюдал за происходящим, не зная, чему больше удивляться — то ли буйству нечистых сил, то ли своему мужеству.
Невидимое существо, сообразив, что добыча скоро исчезнет из пределов его досягаемости, перешло на размашистый бег — теперь отпечатки появлялись парами, далеко друг от друга.
Ведьма, выпрямившись во весь рост, чертила в воздухе чародейские знаки. Загрызень мчался прямо на нее.
Староста так толком и не понял, когда заклинание было сплетено и пущено в ход. Не было ни эффектных молний, ни громовых раскатов — только глухой удар.
Раздался короткий визг, сменившийся тонким поскуливанием, невидимое тело отбросило назад и боком прокатило по снегу, распахав широкую полосу. Почти сразу же загрызень вскочил на лапы. Страшно ожидать опасности из ниоткуда, но еще страшнее видеть висящую в воздухе, едва намеченную комками снега половину тела огромного волка с невероятно вытянутой мордой. Тварь встряхнулась и снова исчезла.
Ведьма подобралась, выставила вперед чуть тронутые свечением руки, но загрызень одним прыжком развернулся и помчался к лесу.
Тяжело дыша, ведьма бросила взгляд на храмовую дверь. Несмотря на волнение, исказившее ее черты, ей было отчего улыбнуться.
Поскольку желающих проникнуть в храм оказалось куда больше, чем позволяла ширина проема, все паникеры так и остались снаружи, разве что изрядно намяли друг другу бока.
Плохо, ужасно, отвратительно!
Я была очень недовольна собой. Примитивный силовой удар на уровне рефлексов застигнутой врасплох адептки седьмого курса — первое, что пришло в голову, — только навредил. Теперь тварь будет вести себя куда осторожнее, а силы, потраченные на генерацию заклинания, мне бы еще ох как пригодились.
— Да хватит вам бока мять! — досадливо сказала я. — Все уже, все. Можете не торопиться.
Свалка у дверей постепенно прекратилась, пристыженные селяне, охая и потирая поясницы, восстановили некое подобие порядка.
— Тетя ведьма, а что это было? — Линка порывалась бежать к подтопленному заклинанием снегу, но я надежно удерживали ее за концы длинного шарфа.
— Собачка.
— Ой, а можно ее погладить?
— Нет, это чужая собачка, не надо ее трогать, хозяин рассердится.
— А если я его очень-очень попрошу?
Я только вздохнула.
Последний селянин скрылся в храме, и дверь тут же захлопнулась, дребезгнув засовом.
— Эй, не так быстро! — метнувшись к двери, я стукнула по ней кулаком. — Регета, заберите своего ребенка, пока я не передумала!
Жалобное козье блеяние было мне ответом.
— Если... Вы... Сейчас же... Не откроете, — я тщательно разделяла слова вескими паузами, — то от вашего последнего пристанища останется один каркас, и тот обугленный!
Изнутри тоненько завыли от страха, завозилась, зашуршали, и надломанный страхом старостин голос спросил сквозь дверь:
— А кто это говорит?
— ...! Я говорю!
— Побожись! — сурово потребовал староста.
Я выругалась так грязно и замысловато, что он поверил. Дверь приоткрылась узкой щелью, в лицо пахнуло теплом и едким дымом факелов. Слышно было, как Регета, проталкиваясь к входу, слезно умоляет вернуть ей дочь.
— Линка! — Я оглянулась и застыла на судорожном вдохе — ребенка давно уже не было рядом; девочка неторопливо брела по следам загрызня в сторону леса и успела отойти довольно далеко. На мой возглас она оглянулась, помахала выпачканной снегом варежкой.
— Линка, вернись! — спотыкаясь в сугробах, я побежала вслед за малышкой.
Снег прекратился, небо просветлело узкой полосой, даже ветер стих на время. Наступила тишина, словно перед бурей.
Ошеломленная моим истошным криком, девочка застыла как статуя. Она не шелохнулась, даже когда я со всего размаху упала перед ней на колени, поскользнувшись на мокром снегу.
— Тетя ведьма, что-то случилась? — осторожно поинтересовалась Линка, обнимая меня за шею.
— Ничего, детка. Все в порядке. Я просто за тебя волновалась.
Через Линкино плечо я смотрела на одинокую цепочку убегающих вдаль следов.
Что-то было не так. Что-то неправильно.
Треугольная подушечка лапы. Три пальца. Три длинные черточки когтей.
Четыре.
Еще одна черточка мягко легла на снег.
Загрызень возвращался хвостом вперед по собственным следам.
Как он догадался, что я его засекла, ума не приложу!
Не успела я поднять руку, как в воздух полетели комья снега, отброшенные задними лапами твари, и загрызень, петляя, понесся к лесу, как застигнутый в курятнике лис.
— А чтоб тебя!
Я встала, подхватив Линку на руки и попутно наложив на себя защитный контур, предупреждающий об опасности на расстоянии до ста локтей. Конечно, сто локтей для загрызня —это четыре прыжка, но все лучше, чем ничего.
Дверь, естественно, снова была заперта, но, когда я пнула ее ногой, почти сразу распахнулась — Линкиной матери удалось пробиться к выходу, она и отодвинула засов, тут же приняв у меня ценный груз.
— Ну, теперь все собрались? — Вопрос был отчасти риторическим, но мне хотелось его задать, чтобы услышать хоть одну добрую весть за этот день.
— Все!
— Только один дяденька ушел. — Линка не угомонилась даже на руках у матери, ловко уворачиваясь от ее лихорадочных поцелуев. — В больши-и-их лаптях!
На белом снегу отчетливо выделялись глубокие отпечатки плетеной обуви. В отличие от сотни других, их владелец бежал не в храм, а прочь от него. Определенно, я выбрала плохой день для риторических вопросов.
— Чьи следы? —повысила я голос. — Чьи следы, я спрашиваю?!
— А мельника с Кутькиной запруды, что с утра по зерно приезжал! — беззаботно откликнулся парень с рогатой “родственницей”. — Он со мной при входе стоял, а как страховидло углядели, я в храмину скоренько — шасть! — а он ка-а-ак даст деру!
Я мысленно застонала. На колу мочало, начинай сначала! Запас дураков в деревне Замшаны превосходил самые смелые ожидания. Лучше бы я пасла овец. За ними и то легче уследить.
— Из храма никому не выходить! — процедила я сквозь зубы. Зла на них не хватает! — Староста, это вы трясетесь под лавкой? Лучше придвиньте ее к двери, надежней будет. У кого оружие — встаньте у окон. Помните, эта тварь так же уязвима, как любой из вас. Если не струсите и навалитесь всем скопом, отскребать ее с пола придется вместе с досками. Но это на крайний случай. Сейчас я отправлюсь на ее поиски и когда вернусь...
— А ежели не вернетесь? — испуганно перебила меня одна из селянок.
— А вы за меня помолитесь. Место подходящее, — посоветовала я, захлопывая дверь.
Следы вывели меня в чистое поле, как нельзя более пригодное для битвы с чудом-юдом из народных сказок. Мельник бежал очень бестолково, по крайней мере никакой логики в его петлянии по сугробам я не обнаружила — куда ни глянь простиралась снежная равнина, где-нигде зачерненная купками тоненьких осинок и низких кустов шиповника.
Он успел отбежать довольно далеко, деревня на фоне остроконечной гребенки темного леса едва виднелась на горизонте, когда следы лаптей причудливо переплелись с цепочкой когтистых отпечатков.
Я остановилась. Лапти и лапы финишировали в куцей рощице из семи-восьми молодых березок да десятка разлапистых, припорошенных снегом елочек. Сквозь редкие стволы можно было разглядеть нетронутый снег по ту сторону рощи.
Амулет давно висел у меня на шее, оставалось лишь зажать его в кулаке. Контур пришлось деактивировать: эта тварь чует магию не хуже свежей крови.
Сколь бы ненадежным заслоном ни были деревца, наметенные вокруг них сугробы не давали мне разглядеть, что происходит в самой рощице. Спустив капюшон на плечи, я прислушалась. Засосало под ложечкой — тихое чавканье и похрустывание ни с чем нельзя было перепутать.
Загрызень убивает всегда одинаково — прокусывая затылок, но самое лакомое для него — требуха, особенно печень. Ее он съедает в первую очередь. Если поблизости можно раздобыть еще свежатины, этим и ограничивается. Хотя бывали случаи, когда от человека оставались лишь бедренные кости.
Я еще немного помялась на месте, обозвала себя трусихой и шагнула вперед, раздвигая ветки.
Труп мельника подергивался на истоптанном, окровавленном снегу, вокруг него в радиусе десяти локтей, как рассыпанные клюквинки, алели на белом единичные капли крови. Невидимый загрызень так увлекся трапезой, что мне пришлось деликатно кашлянуть (ничего лучше не пришло в голову), совершенно напрасно привлекая его внимание.
В последний раз рванув труп, загрызень выпростал морду из зияющей дыры в брюшной полости жертвы, облизнулся. Вымазанная кровью морда была заострена наподобие крысиной, вместо невидимых глаз просвечивал алый снег. Жуткая маска замерла в воздухе на уровне моего лица.
Как ни странно, загрызень не торопился нападать. С любопытством наклонив голову, он разглядывал меня с благодушием гурмана, обнаружившего на блюде еще одну устрицу.
— Ну ты нахал! — прошипела я. — А ведь уже сталкивался со мной, знаешь, на что способна...
Вокруг загрызня широким кольцом вспыхнул снег. Словно очнувшись, зверь взвыл, присел на задние лапы, потом начал лихорадочно метаться за чертой пламени, всюду натыкаясь на огненный заслон. Запахло паленой шерстью.
Амулет в руке нагрелся, завибрировал. Так быстро?! Я надеялась, что мне хватит собственных сил, амулет был лишь подстраховкой. Тварь оказалась куда как сильна, она рвала мое заклятие, как силок из гнилой бечевы.
Взять загрызня на измор не удавалось. Стандартный самозатягивающийся контур, столь эффективный против мгляков и вурдалаков, задержал его, не более. И если не предпринять решительных действий, изморенной окажусь я. Возможности мага ограниченны, он не может бесконечно швыряться молниями и сфероидами, и его задача заключается не только в знании и применении заклятий, но и в умении правильно оценить и распределить свои силы.
Хотелось бы себе польстить, но — увы! Я уже истощилась на три четверти. И с каждой секундой промедления список доступных заклинаний уменьшается.
Ждать было некогда.
Закрыв глаза, я нараспев читала один из самых редких и разрушительных экзорцизмов своего арсенала, стараясь не думать, что произойдет, если я перепутаю хотя бы одну букву, один символ, один штрих витиеватого плетения слов и мыслей.
Не перепутала.
Заклинание сжало мое сердце в острых когтях, огнем пробежало по жилам, превратив меня в единый сгусток силы, содрогнуло легкие в пронзительном крике и рванулось прочь, оставив после себя пустоту и боль.
Рев загрызня и рев пламени смешались воедино.
И наступила тишина.
Я открыла глаза.
В черном круге лежал желтоватый костяк. Невидимость была свойством исключительно живой материи.
Глубоко вздохнув, я подошла, нагнулась. Прихваченный за глазницу череп глухо лязгнул челюстью. Имея за плечами высшее магическое образование, я не понимала, почему знахари так высоко ценят клыки всевозможных монстров, но без зазрения совести сбывала им свои трофеи. Еще меньше я сочувствовала их пациентам. Будут знать, как обращаться к шарлатанам.
Не успела я сделать и ста шагов, как мне почудилось, будто кто-то смотрит мне в спину. Поддавшись искушению, я обернулась. Никого. Только вновь расшалившийся ветер покачивает еловые лапы да начинает порошить утихший было снег.
Решительно повернувшись, я пошла к деревне. Ноги подгибались, руки дрожали. Назойливый взгляд еще немного побуравил мне спину и исчез.
“Нервы ни к лешему”,— мимоходом подумала я.
Несмотря на удачную охоту, я чувствовала себя как-то неуверенно. Впрочем, такое со мной случалось частенько — ведьме, привыкшей всецело полагаться на магию, трудно переносить ее отсутствие, даже зная, что через пятнадцать-двадцать часов магические способности полностью восстановятся. Уже спустя сорок минут я смогу зажечь свечу взглядом, но лишь к утру осмелюсь войти в склеп с недружелюбно настроенным упырем. Впрочем, дружелюбно настроенные упыри мне еще не попадались, за что и поплатились.
Остаток дня прошел без происшествий. Минуло около шести часов, силы потихоньку возвращались, но при одном воспоминании об окровавленной морде загрызня по моему телу пробегала крупная дрожь. Хорошо хоть Смолку согнали с дуба: шестеро дюжих парней принесли и приставили к суку толстое и длинное березовое бревно, по которому Смолка отважилась сойти. Я собственноручно заперла ее на конюшне, проверив засовы.
Староста не поскупился, насыпал полный карман серебра, да еще и пригласил остаться на ужин. Я не преминула воспользоваться приглашением: черный вдовий хлеб с луком вызывал больше изжогу, чем насыщение. Игнорируя неодобрительные взгляды старостиной жены, я целеустремленно наедалась про запас. Под ногами вертелись хозяйские ребятишки во главе с неугомонной Линкой; они уже успели разбить глиняный горшок с помоями для свиней, свернув на него прислоненный к печи ухват.
В дверь постучали — судя по звуку, рукоятью меча или кинжала.
— Войдите! — охотно отозвался староста.
Дверь распахнулась. Высокий мужчина в черном плаще торопливо миновал порог, на ходу убирая меч в ножны.
— Приветствую, уважаемые, — коротко бросил он, пытливо скользнув по нашим лицам быстрым оценивающим взглядом. Затравленно сузил глаза, распознав во мне ведьму. Староста привстал с лавки и отвесил поклон, как и надлежит поступать простому селянину при встрече с благородным господином.
Я осталась сидеть, не удостоив вошедшего даже легким кивком.
Я его тоже узнала.
Странно, я считала, что Отлученные живут не дольше обычных людей. Ему же, по самым скромным прикидкам, было не менее ста лет, а на вид не дашь и сорока, разве что волосы заметно тронуты сединой. Видно, наложенные заклятия продолжают действовать и после потери способностей.
Будь на моем месте фанатично преданный нынешнему Ковену маг, по молодости и глупости считающий себя карающей десницей провидения, — и от вошедшего осталась бы кучка пепла. Я же лишь скользнула по нему равнодушным, презрительным взглядом, как дремлющая на печи кошка при виде неприятного гостя, и вернулась к еде. Не я его судила. Не мне прощать.
Связываться с ним я тоже не хотела.
Быстро определив мою позицию, незнакомец подошел к столу, присел на самый край лавки, подальше от меня.
— Я прямиком из Небродья, — без вступления начал он, глядя на старосту, но явно обращаясь ко мне. — Вчера там объявился загрызень.
— Еще один?! — ойкнул староста. Его жена перестала греметь кочергой, прислушиваясь.
— Нет, судя по всему, тот же. — Незнакомец повернулся ко мне. — Он уже был здесь?
— Но не задержался, — лаконично ответила я, не поддерживая, но и не уклоняясь от разговора.
— Уничтожен вовремя?
— Да.
— Хвала богам! — с неподдельным облегчением выдохнул он, просветлев лицом.
— Что это за Небродье? — поинтересовалась я у старосты. — Село, деревня?
— Куда там! Лесное поселение в три избушки, егерь со взрослыми сыновьями, невестками да внуками.
Страшная догадка заставила меня вскочить с лавки.
— Они все погибли?!
Незнакомец молча потупился.
— Я опоздал... — пробормотал он. — Опять опоздал...
— Сколько их там было?!
— Ну... — Староста закатил глаза к потолку, его жена начала жалостливо всхлипывать. — В том году младший родился... В позатом —двое, у Алгены и Ровии... Когда же это Устюк женился? Весен десять минуло, не меньше...
— Быстрее! — злобно рявкнула я. — Генеалогическое древо оставите для заупокойной службы!
— Девятнадцать человек, — быстро сказал староста, на всякий случай прячась от меня за жениной спиной.
Роковая цифра отдалась во мне похоронным звоном. Я медленно опустилась на лавку, уткнувшись остекленевшим взглядом в обшарпанный бок печи.
— Она поделилась, — медленно сказала я. — Эта гадина успела поделиться!
— Тетя ведьма, а с кем она поделилась? — немедленно потребовала разъяснений Линка.
— Молчи, ребенок! — грозно велела я.
— Ну те...
Линка еще несколько секунд беззвучно разевала рот, потом на ее личике появилось удивленно непонимающее выражение. Девочка сосредоточенно наморщила лобик и попыталась выговорить слово по складам, но из ее рта не вылетело ни единого звука.
— Во, а говорили — на баб управы не знаете! — одобрительно заметил староста.
Я так мрачно на него посмотрела, что и заклинаний не понадобилось. Поперхнувшись, староста выжидающе уставился на меня.
— Так о чем вы там толковали, госпожа? — робко напомнил он.
а окном снова раздался вой — лютый, голодный, алчный. Его услышали не только мы. В домах вспыхнул свет, в окнах заметались испуганные люди, баррикадируя двери сундуками, стульями, метлами.
Мельник был двадцатым.
После каждой двадцатой жертвы загрызень размножался делением.
Я перехватила его в сенях, бесцеремонно поймав за спущенный на плечи капюшон.
— Зачем ты пришел, Отлученный? Полюбоваться на свою работу?
— Нет.— Он спокойно высвободил капюшон из моих пальцев. — Я хочу помочь.
— Чем? — Я горько рассмеялась. — Копать могилы? Тебя же лишили дара!
— Меч у меня не отобрали.
— Хочешь умереть героем?
— Я хочу помочь, — упрямо повторил он, глядя поверх моего плеча на клубящийся за дверным проемом снег.
— Совесть замучила? — съехидничала я.
— Да. — Он с вызовом посмотрел мне в глаза. — Но не та, что ты думаешь.
— А у тебя их несколько? Кто бы мог подумать... ловко ты их запрятал, чисто ростовщик серебряные вилки.
— Да ни хрена ты не понимаешь, ведьма! — Развернувшись, он решительно шагнул в метель.
— Что он сказал? — остолбенело переспросила я непроглядную мглу. Снег залетал в сени, тая на земляном полу.
— Он сказал, что вы ничего не понимаете в хрене! — авторитетно пояснила Линка. (Нет, этот ребенок когда-нибудь сведет меня с ума!) — Тетя ведьма, а у моей мамы есть тертый хрен со свеклой! Целая кринка! Я маме его тереть помогала, потому что сестренка сбежала, и кот сбежал, и даже соседка сбежала, которая за солью зашла. А у меня тогда насморк был, вот!
Даже сквозь завывания метели я услышала громкий переливчатый свист. Отстранив с дороги девочку, я, не думая об опасности, выскочила во двор. Ветер сразу же заставил меня согнуться пополам. Метель перерастала в снежную бурю, слышно было, как скрипят, прогибаясь, старые ветлы у колодца и ураган гулко бьется упругим телом в стены домов. Глупый, очень глупый поступок. На две трети лишенная способностей, я была так же беспомощна перед загрызнем, как любой из жителей Замшан.
Рядом со мной — о диво! — появился староста с факелом в руке. Пламя то жалось к палке, то отрывалось клочьями и уносилось прочь, неизменно возрождаясь из едва тлеющей искры.
— Что вы делаете? — заорала я, пытаясь перекричать ветер.
— А вы? — рявкнул он в ответ.
— Что б я знала!
— Ото ж!
Мы снова услышали свист — длинный, призывный.
— Туда! — скомандовала я сама себе, вырывая у старосты факел. — А вы — домой, и хорошенько заприте дверь!
Тот отрицательно помотал головой.
Ночь, метель и мороз начисто отбили у меня охоту спорить с очередным самоубийцей. Упрямо наклонив голову, я пошла на свист, раздвигая плечами тугой снегопад. Староста поплелся за мной.
Мы наткнулись на Отлученного неожиданно, я чуть не выронила факел.
— Что вы тут делаете? — раздраженно крикнул он, оборачиваясь на свет. — Убирайтесь! Это не ваша охота!
— Ваша, что ли?
— Да!
— Предъявите лицензию!
— Проваливай отсюда, идиотка!
Только сейчас я увидела, что в руке у него снова зажат обнаженный меч.
— Он тебя не узнает! Прошло слишком много времени, управляющие чары давно развеялись!
— У тебя вообще ни единого шанса, ведьма!
— Ото ж!
Староста тонко, по-бабьи охнул, обрывая нашу непринужденную беседу. В трех локтях от него стоял загрызень. Снег, запорошивший его шерсть, белым пухом наметал контуры поджарого тела.
— Ters't! Lokki! — Незнакомец поперхнулся снегом, закашлялся.
Тварь оглянулась на голос, с быстротой молнии развернулась всем корпусом. Верхняя губа приподнялась над черным провалом пасти, на землю капнула нитка слюны.
— Свят-свят! — истово крестился староста. — Чур меня!
Загрызень покосился на него с явным презрением.
— Lerrin dar'en, kert! — Голос Отлученного вновь набрал силу. — Kert, All'adriena!
Загрызень припал к земле, сгорбившись для прыжка и перекатывая комья мышц над торчащими лопатками.
— Иди сюда, — властно повторил голос. — Ко мне, Верная!
Она поползла к нему на брюхе, скуля и угодливо виляя хвостом. У самых ног человека перевернулась на спину, подобострастно, с обожанием заглянула в холодные, мертвые глаза хозяина.
“Я выполнила твой приказ. О, как я старалась, чтобы угодить тебе! Ты доволен мной, Хозяин?”
Свистнул меч.
Тело загрызня изогнулось в судороге и обмякло, медленно проявляясь, только задние лапы продолжали конвульсивно подергиваться, пока белый парок клубился над отрубленной головой.
Сгорбив плечи и понурившись, человек медленно развернулся и нетвердыми шагами пошел прочь. Меч в опущенной руке истекал черной кровью, прожигавшей дорожки в снегу.
— К-к-как он эт-т-то с-с-сделал?! — К старосте наконец вернулся дар речи — правда, в довольно жалком состоянии, изрядно подпорченный заиканием.
Я молчала, глядя, как остекленевшие глаза загрызня заволакивает быстро тающими хлопьями снега, словно слезами.
— Да кто он, леший возьми, что эта проклятая тварь побежала к нему, как собачонка?!
— Хозяин, — коротко ответила я.
— Отлученный? — сообразил староста. — Один из тех проклятых некромансеров, что затеяли последнюю войну? Да что же вы молчали, госпожа ведьма?! Люди!!! Ловите его! На костер! На кол его, лиходея!
Вздохнув, я провела рукой в воздухе.
Заклинание действовало одинаково хорошо и на болтливых баб, и на чрезмерно крикливых мужиков.
Да и вряд ли кто-нибудь осмелится выйти из дому до утра. Хотя бы потому, что оттащить от дверей всю имеющуюся в доме утварь, от шкафов до подушек (наиболее ретивые и испуганные наверняка сумели придвинуть к ней даже кирпичную печь),— дело непростое.
На подоконнике стояла зажженная свеча, прилепленная воском к маленькому глиняному блюдечку. В окно, как замерзающая птица, бился снег.
Староста угрюмо посапывал над полупустым стаканом. Он никак не мог простить ведьме, что по ее вине упустил убийцу-некромансера. Вместе с тем он был рад, что ведьма осталась ночевать в его избе. Не многие из его односельчан смогут похвастаться крепким сном этой да и следующими ночами. Староста хмыкнул в бороду, подумав, что ведьма небось тоже мечтает выспаться, иначе не сбежала бы от Регеты с ее непоседливой дочуркой.
— И все-таки зазря мы его отпустили, — не выдержал староста. — Кто его, упыря, знает — вчера загрызня на людишек напустил, завтра еще чего-нито удумает. Кончать его надо было, и весь сказ.
Ведьма равнодушно крошила в тонких пальцах подгоревшую корку хлеба. Староста уже решил, что не дождется ответа, когда она подняла голову и впилась в него своим колючим взглядом.
— Что было вчера, вы точно не знаете, что будет завтра — тем более. А сегодняшний день не стал для нас последним лишь благодаря проклинаемому вами “некромансеру” — кстати, магистру белой магии. Думаете, ему легко было так поступить?
— Убить загрызня?
— Убить единственное преданное существо, когда против тебя — весь мир.
— Ну вы и сморозили, госпожа ведьма! — расхохотался староста. — Нашли по кому горевать! Это ж загрызень! А не дай боги, вас бы сожрал, что бы вы тогда запели, а?
Не отвечая, я смотрела в окно.
Поверженных магов не уничтожили. Их лишили магических способностей и отпустили на все четыре стороны. Некоторые сами покончили с собой. Некоторых четвертовал или сжег озлобленный народ. Единицам удалось скрыться, возможно, даже оставить после себя учеников — Ковен не искал их, не преследовал. Словно чувствовал себя в чем-то виноватым, хотел забыть, навсегда вычеркнуть из своих летописей эту позорную страницу.
Не нам судить, кто был прав и кто виноват. Историю пишут победители. Побежденные уходят в вечность с клеймом отступников и тиранов.
Где-то там, в холодной снежной мгле, брел человек, однажды совершивший ошибку.
Я не была уверена, что однажды не окажусь на его месте.
Утро выдалось ясное, но морозное. За ночь намело сугробов вровень с крыльцом, ветки деревьев обросли белой шерсткой инея, искрившейся под солнечными лучами. Одинокий заячий след лихо петлял под самыми окнами избушек.
На дубу сидело что-то большое, черное, шевелящееся.
Староста протер глаза.
Воронья стая с самодовольным карканьем снялась с веток.
"
