Она любила Его.. А Он - никого не любил. Вернее, любил, но раньше, давно - и в любви разочаровался.
- Потому что нет её, любви! Потому что все..все Вы... такие непостоянные!
Поэтому при Нём Она о своих чувствах и не заговаривала: боялась рассердить.
А он всё равно сердился, даже когда она молчала:
- Это же уму непостижимо! Оставила бы ты меня в покое, так нет, всё время рядом вертится.
Ей было очень-очень больно, так, что даже хотелось плакать.
- Не могу.. - с горечью бормотала она. - Никак не могу..
- Чего не можешь?!
- Перестать быть с тобой рядом.
- А ты попробуй!
- Не получается..Это сильней меня.
- О Господи, и мне нужно каждый день, да нет, каждый час, каждую минуту это терпеть! - вскрикивал он и замолкал в исступлении безысходного гнева.
Но не всё было так просто. Не только Его равнодушие заставляло страдать Её. Дело в том, что вокруг него вилась ещё одна.. И эта одна была как-то легче, воздушней, что ли, чем Она; Она - первая и влюблённая.. Иногда Она слышала, как та, Другая, ворковала возле Него:
- О, ты такой надёжный, такой солидный..
- Хм.. Я действительно такой? - как будто неуверенно отвечал он.
- Такой, такой! Мне так приятно быть с тобой рядом..Встречаться с тобой.. - быстро-быстро лепетала та, другая.
- Гм..
- Ты просто блестящий!
- Но..
- Да-да!
И, что самое обидное, эта другая встречалась с Ним куда чаще, чем Она. В то время, как Она видела Его, скажем, пять раз, Другая имела счастье очутиться возле него раз в десять больше. По меньшей мере.
Вот что ещё добавляло Ей муки - присутствие той, Другой..С Ним рядом.
Казалось, страданиям Её не будет конца. Ведь сколько бы ни заговаривала она с Ним, в ответ слышала только упрёки в навязчивости, лишь равнодушие сквозило в Его голосе. Между тем, когда он говорил с Другой, от равнодушия не оставалось и следа. Вот что было обидно Ей, и горько, и невыносимо!
Но однажды случилось неожиданное. Однажды она увидела, как та, Другая, теряет свою ловкость и воздушность. Она как-то замедлялась, как будто тяжелела. И всё дальше и дальше отдалялась от Него. Как Она обрадовалась такой перемене!
Но - что это? - и сама Она, кажется, становилась медлительнее. Но при этом – о счастье! - приближалась к Нему.
Он же, кто и так никогда никуда не спешил, теперь застыл в совершенной монументальной неподвижности - впрочем, тоже не понимая, что же это происходит с ними со всеми.
- Милый! - влюблённым, но всё время будто извиняющимся голосом проговорила Она. - Мне кажется..Мне кажется, судьбе было угодно сделать так, чтобы мы оказались рядом!..Навсегда.
И действительно, она замерла в миллиметре от Него, который теперь смотрел прямо на Неё взглядом, полным удивления и, кажется, пока только начинающегося прозрения. Между тем как та, Другая, окончательно замерла далеко от них - и теперь ничем не угрожала Ей. Да-да, никак не мешала Ей наслаждаться близостью с Ним, любимым.
- Я понял! Понял! - вдруг выговорил он каким-то тягучим, будто неживым голосом. - Они..они..они остано..
И наступила тишина.
Потому что - сущая правда - настенные часы остановились.
И Он - часовая стрелка, и Она - минутная, и та, Другая - секундная - замерли на циферблате, прекратив свой бег, погрузившись в сон. Который, может статься, окажется вечным - ведь в давно не жилом доме вряд ли кто-то будет менять батарейки в старых настенных часах.
Но перед тем, как дом окончательно погрузился в безмолвие, минутная стрелка вдруг как-то вздрогнула на поддерживающей её пружине - и если в тот момент рядом оказался бы человек чуткий, он услышал бы последние Её слова:
- Рядом, рядом… навсегда...Лю-би-мый.

Предчувствия для частного детектива — штука весьма небесполезная. Хотя бы вот и в этот раз: когда ко мне в контору вкатился этот расплывшийся колобок по имени Уорд Бэбкок, тут же вылив на меня весь ушат своих горестей, мне следовало бы повнимательнее отнестись к ледяной дрожи, которая так и пронизала мой позвоночник.
— Кайзер? — осведомился он.— Кайзер Люповиц?
— Что ж, в моей лицензии именно так и значится,— парировал я.
— Мне нужна ваша помощь. Меня шантажируют! Умоляю!
Он трясся, как солист рок-ансамбля. Я пододвинул ему через стол стакан и бутылку пшеничной, которую всегда держу под руками для надобностей не вполне медицинских.
— Ну-ка расслабься. Потом все объяснишь.
— Вы... вы не расскажете моей жене?
Читать далее

(сочинено в припадке сентиментальности)

I

Жила-была на свете маленькая чайка, которая любила летать над океаном в предзакатный час и вычерчивать в небе всякие занятные фигуры.
-Это - ракушка! - говорила она и стремительно описывала в воздухе волнообразную параболу.
-Это - дельфин! - и чайка рисовала в воздухе конус, к которому потом приделывала два умозрительных треугольника - хвост и плавник.
-Как хорошо получилось! - радовалась она.
Эта чайка была настоящей художницей полёта.
Её картины, правда, никто не видел, кроме самой чайки, потому что нарисованы они были не красками, а воздухом во время небесных виражей. А для того, чтобы видеть такие картины, нужно обладать очень хорошим воображением.
Не все птицы, соседи чайки, могли, к сожалению, таковым похвастаться.
-Где же здесь ракушка? И при чём тут дельфин, если я его не вижу? - говорил, бывало, старый альбатрос, который, плотно закусив рыбой, любил иногда показать себя знатоком искусства.
-Уважаемый альбатрос, а вы представьте! - доброжелательно пыталась наставить его чайка на путь истинный. - Представьте, что вот это, - тут она взлетала в небо и стремительно начинала творить свои фигуры, - это - дельфин. Вот это, - она снова кружилась в воздухе, - ракушка, а это, - и чайка виртуозно заходила в пике и выворачивалась из него, - морской конёк!
Альбатрос наблюдал за перемещениями фантазёрки и спустя некоторое время давал свою оценку увиденному:
-Дельфин, как известно, состоит из гладкости и мокрости. Ракушка - из твёрдости и крепости, а морской конёк столь странное создание, что его состав вообще никому не известен. Ничего этого я здесь не увидел. У тебя все они состоят из неба и облаков, из облаков и неба, а это вовсе не соответствует действительности!
И альбатрос, разморенный обедом и отягощённый размышлениями, уходил вздремнуть на скалы.
Читать далее

Патрик Каванах (1904 - 1967) - поэт, мало известный у нас, как, впрочем, и все великие не русские поэты практически для нас неизвестны, пока мы не прочитали их в оригинале. Но даже и на полу-известность Каванаху рассчитывать не приходится - его переводят в гомеопатических дозах и, очевидно, в большинстве случаев - по внутреннему велению, иногда совпадающему с задумками издателя. Так, Каванах до 1991 года был опубликован лишь в сборнике "Поэзия Ирландии" (1988) да ещё, кажется (надо уточнить), в "Западноевропейской поэзии XX века" из "БВЛ" - и всё. Следующая публикация состоялась только в 2006 году, в виде подборки каванаховских стихотворений в журнале "Иностранная литература" (№3). Однако даже и по этим редким публикациям, а главное, по всегда недурным переводам Г.Кружкова и Г. Стариковского, можно судить о - не будем говорить "масштабности" (где составляют точно масштабированные карты поэтических величин?) - но о глубине таланта Каванаха. Ведь талант таланту рознь - один растёт в ботву, другой - в корень. Т.е. в глубину, как в случае ирландского поэта.
В самой Ирландии он давно уже классик, а значит, и посмертно, вторично умерщвлен официальным почитанием и вынужденным признанием его таланта незаинтересованными людьми. Всё же думается, процент истинных ценителей поэзии что в Ирландии, что у нас (а жители Зелёной Страны, как говорят, и так весьма напоминают своим modus'ом vivendi восточных славян) - этот процент примерно одинаков. Так что живой нерв поэзии Каванаха сохранится этими обитателями поэтических катакомб в любом случае.
Меня поэзия Каванаха привлекла по двум причинам, и эти причины, по сути дела, не относятся к поэзии, а как бы предшествуют ей. Во-первых, поэт, как и я, не-поэт, прожил практически всю свою жизнь в местности, удалённой как от городской суеты, так и от городских же красот (впрочем,суетных). Каванах до сорока лет обитал в небольшой деревеньке, причём не как праздный мечтатель, а как самый обыкновенный фермер, пусть и мелкий. Сие мне знакомо: не далее как вчера я собственноручно отделял початки кукурузы от стеблей на одном из полей, мне принадлежащих - и как раз обдумывал пост о Каванахе.
Есть особая метафизика поля, которую можно понять, лишь долгое время проживая вблизи этого самого поля; вблизи полей и нив, и небольших лесов, и родников, бьющих из трещины под корнем дуба, например. Каванах всё это понимал, конечно.
Во-вторых, Каванах был человек с рецидивами озорства. Мне тоже это близко.
И в-третьих, наконец - характер у Каванаха был такой, что не приведи господь. Он открыто говорил всем, что он думает об этих "всех" - и поэтому его "неотёсанность", "наглость", и проч. и проч. стали притчей во языцех. Меня же - человека деликатного (на людях), и как-то обречённо деликатного (так как это не следствие воспитания, а какой-то психологический комплекс), всегда восхищали люди, смеющие брякнуть правду в глаза.

Октябрь

О лиственный желток, в аллеях парка
Ты, собираясь тлеть, предал огласке
Бессрочность бытия. Пускай насмарку
Идет мой век - я вечностью обласкан.

Похожий бриз, теплынь такую память
Удерживает с юности, как будто
Мне к жизни больше нечего прибавить,
Как бы она ни повернулась круто.

Я лучше припаду к асфальту, лишь бы
С землей делить ее дары и долю.
Октябрь пылает, как когда-то, рыжий,
Он грел меня у лисьих нор на поле.

Посев озимых. Плуга рыхлый след.
На плечи давят девятнадцать лет.

Читать далее...

Всё-таки я люблю второстепенных поэтов. Позабытых, затерявшихся в потёмках истории литературы, прямо пропавших без вести.
(...Хотел ещё что-то умнющее написать, но, увы, двухдневная мигрень делает своё дело)
В общем, вот стихотворения Карла Гершельмана, поэта, прозаика и художника. Прожил значительную часть жизни (1899 — 1951) в Эстонии (в 2006 в Таллинне вышел томик его избранных сочинений, но его, конечно, не достать из моей тьмутаракани), учился в Одессе (что меня и заинтересовало: что, да как, да кто - была публикация в адэсской прессе).
Творчество его пронизано рефлексиями о смерти.
Поэзия Гершельмана мне напоминает сейчас, почему-то, такие прочные кубики, даже не кубики, а их остовы - из прочной серебряной проволоки (сама структура стихотворений), и вот эти остовы были окунуты в раствор акварели, синего цвета преимущественно (это у меня от передозировки кофеина?)
И ещё никак не могу понять - можно ли публиковать в лире посты... как это называется - под катом?
Однако, вот Гершельман:

***
Удалось однажды родиться.
Обещали — жизнь впереди.
От надежд голова кружится,
Сколько силы в плечах, в груди.

Вот и юность. — Теперь уже скоро?
Вот и старость. Где же, когда?
— За окном: решетка забора,
Телефонные провода.

Это все? — Конечно, до гроба.
Это жизнь? — А кто же? Она.
— Значит, это лишь так, для пробы,
Значит, будет еще одна.

***
А самое главное? — вот что:
Я живу и жизнь хороша,
Утром солнце из сада, ночью —
Робкий шорох карандаша.

Кто-то вывел меня из потемок,
Поведет он меня и впредь.
Жить доверчиво, как ребенок,
И доверчиво умереть.

И окончится все, как надо:
Если надо: навеки спать,
Если надо — солнце из сада
И стихи, и я сам — опять.

***
Сижу над стаканом чаю,
Вечерние окна глухи.
Я жизнь, как стихи, читаю,
Читаю жизнь, как стихи.

Поэма страниц на триста.
Читаю в один присест.
Растянуто, водянисто,
Лишь пара удачных мест.

Удачны отдельные строки,
Ну, скажем, первые сны
О том, что женские щеки
И розовы, и нежны.

Строки о первом романе:
Как в комнате у нее
Сидели в углу на диване,
Сидели — и это все.

О том, как лежал кадетом
В саду, в траву животом,
И были: сад разогретый
И я, и Жюль Верна том.

Или еще (не вчера ли):
В столовой, молча с женой,
И четко часы стучали,
Стучали часы надо мной...

Отдельные полные строки,
Насыщенной жизни клочки,
Беспримесной и глубокой,
Все прочее — пустяки.

Все прочее — нагроможденье
Пустых и случайных фраз.
Плохое стихосложенье,
Ненужно длинный рассказ

Про годы скучной работы,
Про то, как становишься стар.
Про службу, деньги, заботы
И вечной спешки угар,

И даже про климат гадкий,
Про дождь несносный наш...
Читаю все по порядку
И злобно грызу карандаш.

На каждом шагу заминка,
Вычеркиваю и рву.
Вот эти главы в корзинку,
Оставить одну строку.

Задумано — гениально.
Исполнено — ерунда.
С решительностью похвальной
В корзинку — и без следа.

Сижу над стаканом чаю,
Перебираю клочки.
Я жизнь, как стихи, читаю
Сквозь старческие очки.

***
Мне кто-то подарил окно в весенний сад
И складки легкие оконной занавески,
И сквозь окно в саду отвесных сосен ряд,
Их бурые стволы в косом закатном блеске.

Взволнованно слежу, как медленный закат
Беззвучно клонится, огромен, чист и ярок,
О, неужели Бог когда-нибудь назад
Свой удивительный потребует подарок.

Мы к этому дому, и к этой постели,
И к этому миру привыкнуть успели.
А было — ведь было! — совсем по-иному:
Ни этого мира, ни этого дома,

И было чернее, но чище и шире
В том странно-забытом, дожизненном мире.
Боимся мы смерти, грустим о потере,
И все же влечемся к таинственной двери,

И все же тоскуем о странной отчизне,
О странно-забытой,
дожизненной жизни...
Но дверь отворилась,
взошли на крыльцо,
Нам черное,
чистое
дышит в лицо.

***
В далекой вечности, когда я стану Богом
И наконец сполна вселенную создам,
Я вспомню налегке, как по земным дорогам
Я брел беспомощно, растерян и упрям.

И я пойму тогда, сквозь ласковую жалость,
Зачем такой смешной, в штанах и пиджаке
Стоял я у окна. И солнце расползалось
По лужам мартовским и по моей руке.

Интересно было бы оказаться в такой комнатке в таком доме... А здесь ещё много всякого: http://www.philipstraub.com/

В детстве я верил, что могу вызывать ветер. Для этого нужно было всего-навсего пропеть песню из заставки к сериалу "Робин Гуд", который в середине 80-х ЦТ показывало падким на всякую англоязычность отрокам и отроковицам. В сериале роль благородного разбойника и народного мстителя исполнял аглицкий же актёр Майкл Прайд. В него была тайно влюблена моя сестра, как и старшие сёстры всех моих однокашников. Да и нельзя было остаться к Майклу равнодушным. Даже мальчики почти влюбились в него, но не по причине его красоты, а из-за робиновой крутизны неимоверной: всех врагов поборол, всех дев спас, и то ли ещё будет в следующих сериях.
Так вот, чтобы вызвать ветер, нужно было пропеть следующее: "Ро-о-обин, Ро-о-обин, либэда-а-а"... Что означало последнее слово, не мог сказать в точности никто. Просто так чудилось при каждодневном прослушивании песенной заставки к фильму, и так все и пели, как чудилось. В языковом отношении дети у нас тогда были неиспорченные: знали только родной украинский, русский, да обязательный джентльменский набор обсценных лексем, впрочем, славянских по происхождению.
Когда выпадала безветренная погода, я бежал на улицу (а, может, никуда не бежал, так как уже и постоянно находился на улице) - и в очередной раз проводил свой эксперимент, в одиночестве или сам-друг. Пропевал-проговаривал "либэду" - и появлялся ветер! Не было такого случая, чтоб ветер не подул после "либэды", не откликнулся на моё дурацкое заклинание.
С тех пор прошло много-много лет. Я пересмотрел своё отношение к шерифу из Ноттингема, с грехом пополам читаю английские надписи на компакт-дисках, Майкл Прайд постарел, и, самое главное, сериальная песенка больше не действует на воздушные стихии.
Наверное, она на них действовать, только когда её пел ребёнок - но того ребёнка больше нет на свете. И ветер из моего детства никогда больше не прилетит ко мне.
Но всё же спасибо тебе, Майкл Прайд. Ты научил нас быть справедливыми и мужественными, поэтому нам удалось не разрыдаться, когда в один прекрасный день все наши заклинания потеряли силу - навсегда.

У Виктора Топорова очередное разлитие жёлчи и des mots heureux:

"Новые слова и новые смыслы существующих слов весь год обеспечивала экономика. Осенью всех всерьез и надолго напугали «деривативы» (как я уже объяснял на страницах журнала – квазиденьги в третьей степени). Вот вам свежий пример на «деривативы»: 10-томное собрание сочинений издает Андрей Битов. Первые два тома – это то, что он на самом деле за всю свою жизнь написал. Следующие четыре – то, что он написал о том, как писал первые два тома. И последние четыре – о том, как он писал первые два тома и описывал процесс их написания в томах с третьего по шестой. Собрание сочинений могло бы оказаться и двадцатитомным, и даже стотомным (исходя из того же принципа), если бы в США не рухнула ипотека. Только не спрашиваете, как одно связано с другим, - напрямую! Мир-то у нас глобалистский, а кризис – глобальный."
***
"Одно из главных языковых новшеств года тоже проходит по ведомству внешней политики. Я имею в виду «понуждение к миру» (в достойное развитие «братской помощи», «ограниченного контингента» и «наведения конституционного порядка»). Не «принуждение», заметьте, а «понуждение»! Совершенно новое слово, к которому трудно подобрать пояснительный пример.
Ну, скажем, так - говорят дети друг другу: «Мирись-мирись, больше не дерись!» Но это не понуждение, это призыв. А понуждение я представляю себе так: сажают маленького мальчика на горшочек и говорят ему: «Пись-пись!»… Хотя нет, это тоже призыв. А вот если то же самое «пись-пись» повторяют много раз подряд, одновременно не позволяя мальчику подняться с горшка… Да, это, безусловно, понуждение. Остается выяснить, что за птица такая «понуждение к миру».

Отсюда: www.online812.ru/2009/08/17/002/ 

Знаете ли вы, кто такая Оля Пыхович?
Поразмыслите немного, а затем, чтобы проверить правильность догадки  и  заодно  узнать  кое-что  новое  о джигите Багире, зоофиле Маугли и курящем самце гусеницы, пройдите  вот сюда: magazines.russ.ru/voplit/2009/2/eli12-pr.html

Впрочем,  дам  подсказку: О. Пыхович  неким  образом  связана  с  А.Милном. А кто  такой  А.Милн, вы  ещё  помните.

Жила-была река, которая не хотела впадать в море.
-Потому что я самобытная! - объясняла она. - Вы посмотрите, что у меня есть: подводные камни - раз, тихие омуты - два, донных коряг всяких - завались! Никуда никогда не впадала и впредь не намерена!
Так она текла себе помаленьку, действительно никуда не впадая.
Родник, из которого река брала исток, пытался вразумить своенравницу.
-Ну милая моя, ну доченька, ты же всё-таки должна куда-нибудь впасть! Ну как же это так - течёшь, течёшь, и...
-А что такого?! Кому я мешаю, вот интересно мне знать? Ваше дело, папаша, бить из земли, вот и бейте. Я - теку, так радуйтесь хотя бы этому! А то могла бы вообще бы взять бы и не течь!
Это, в общем, была вполне нагловатая речушка.
Но как она гордилась собой! Как она красовалась под тёплыми солнечными лучами перед окружающим её ландшафтом!
-Ландшафт, а ландшафт! - кокетничала она с ним. - Посмотри на меня - я ведь прекрасна.
Всегда углублённый в себя ландшафт лениво взглядывал на реку и медленно проговаривал басом:
-Хороша!
-Спасибо! - отвечала польщённая река.
Через некоторое время она снова интересовалась у неразговорчивого соседа:
-Эй, ландшафтик! Ну ландшафтичек же! Да ты спишь, что ли? Слушай... проснись немедленно! Красива я вот сейчас или нет? Ну же?
-Хороша! - так же кратко ответствовал ландшафт и снова погружался в молчание.
Река обижалась:
-Да ты смотришь на меня или нет?
Но потом успокаивалась и говорила самой себе:
-Да, я красива и самобытна! Самобытна и красива! Это я знаю и без всяких дурацких ландшафтов!
Она была просто уверена в этом.
Иногда, во время дождя, к реке спускалась пожилая и грузная тётушка туча.
-Дэточка, - обращалась она к упрямице, раскатисто грассируя громом, - ты всё-таки должна подумать о своём будущем. Ну что из тебя получится, если ты никуда не впадёшь? Тебе нужно заботиться о русле, в конце концов! Посмотри на своих сестёр, какие они подтянутые, а ты уже выходишь из берегов. Хоть о своей фигуре подумай!
Речка некоторое время обычно отмалчивалась из уважения к родственнице, но потом не выдерживала и шипела вполголоса:
-Знаете что, летели бы вы отсюда...
Однако туча была глуховата и продолжала свои увещевания:
-Кроме того, дэточка. Все твои сёстры уже давно впали в море и счастливы. Им в море хорошо. Они видят такие страны, что ты себе не представляешь. А что ты здесь видишь? Камыш? Какое дешёвое зрелище!
Река шипела все громче и громче:
-Говорю, мчались бы вы отсюда с попутным ветерком... скатертью дорожка...
Однако тугая на ухо туча представляла всё новые и новые доводы в пользу впадания:
-Там так много рыбы! А она настолько полезная! В ней есть фосфор для работы мозга. У тебя есть рыба? Ведь нету же? У тебя есть фосфор? Тоже нет. Боюсь, что у тебя, дэточка, нет и...
-Да иди ты, тётушка, куда подальше!!! - взрывалась река. - Достала уже! Лети-лети, карга старая! Да, карга! Да, старая! Ненавижу!
Остатки последнего уважения к родственнице испарялись, и река, взметнув волну, окатывала висящую низко-низко тучу водой с тиной вперемешку:
-Вот тебе!
-Боже ж мой, какая нахалка! - задыхаясь, хрипела туча. - Что это за поведение и что это за неслыханные слова! Фу, как не стыдно! - и она улетала, ахая и охая, и где-то уже на горизонте нервически вспыхивала молнией.
А река всё так же текла себе помаленьку и никуда не думала впадать.
Она повторяла про себя, как заклинание:
-Ясамобытнаясамомобытнаясамобытная. Якрасиваякрасиваякрасивая.
И снова:
-Ясамобытнаясамобытнаясамобытная. Яумницаумницаумница.
Так она сама себя успокаивала.
Время от времени к реке приходил туман.
-Ты всё здесь? - спрашивал он, таясь в высоких зарослях камыша и рогоза. - Ты всё здесь?
Река что-то бормотала, не обращая внимания на туман и не удосуживаясь отвечать на его вопросы.
-А я вчера был недалеко от моря. Оно такое... такое красивое! Особенно на рассвете. И оно ждёт тебя! Всё спрашивает, медленно перекатывая волны: почему ко мне не течёт та милая речка, о которой мне рассказывают её сёстры? Все-все реки вливаются в меня, а она не хочет почему-то... А я её жду. Я думаю о ней.
-Якрасиваякрасиваякрасивая. Ясамобытнаясамобытнаясамобы... Что ты сказал? - вдруг заинтересовалась река и прекратила своё бормотание.
-Я говорю, - море спрашивает: а ведь та речка самобытная, а мне очень интересны речки, которые самобытные... Я ведь сам самобытный и самобытных очень уважаю, потому что...
Река перебила туманные речи новым вопросом:
-Это море, море само так обо мне сказало?
-Ну да! - отвечал туман. - Которые самобытные, говорит, то я их очень ценю и берегу, и у меня есть для них, говорит, есть для них эти... рыбы, и этот, как его - фос...
-Постой! -догадалась речка. - Это тебя туча прислала?
-Какая туча?
-Старая занудливая туча! Это она меня подкалывала россказнями о всяких рыбах и мозгах!
-Не знаю я никакой тучи! То есть знаю, конечно, но это не она, то есть не туча, а туча, которая сказала...То есть море, море, которое сказало!..
-Ну братец! Ну... не знаю, как тебя назвать! Ну я вас как терпеть не могу всех! Всех! Всех! Всех! Идите прочь, оставьте меня в покое! ОСТАВЬТЕ МЕНЯ В ПОКОЕ!!!
Туман, испугавшись криков и визгов реки, растворился в ночи неслышно.

****

Прошло несколько лет.
Однажды так никуда и не впавшая река проснулась на заре и уловила в воздухе какой-то неприятный аромат.
-Что это? Что это так...
Она не могла определить, откуда исходит, прямо скажем, вонь.
-Ландшафт! Эй! Что это за ужасный запах?
Ответом реке было молчание. Только спустя долгое время будто из-под земли донёсся глухой раскат грома:
-Хороша!
-Да я не о том тебя спрашиваю, дурень! Что так омерзительно воняет, ты мне скажи?
Но ответа не было.
Река не знала, что и думать. И ничего не могла сделать: ни найти источник запаха, ни скрыться от него.
На следующий день, проснувшись, река снова почувствовала ужасный смрад.
-Да что же это такое! Я самобытная, но зачем же меня травить такими ядовитыми испарениями, испарениями... ядовитыми...- задумалась речка. - Ядовитыми...
-Да меня хотят отравить! Мои враги! Чтобы я задохнулась в этой вони! За мою самобытность! За мои коряги, омуты и подводные камни! За непохожесть на других! За вечное сопротивление неизвестно кем установленному порядку!
-Ха! Не на ту нарвались! У меня хватит сил противостоять вашей подленькой вони! Завистники! Не дождётесь! Не впаду, не переживайте! Не вольюсь! Дудки вы меня на измор возьмёте!
-Не нужно мне ваше море! Подумаешь - новые горизонты! Ах восходы на море! Ох закаты на море! Лужа ваше море! Дуры ваши рыбы! У меня ещё есть силы для борьбы, и я вам ещё покажу!
Однако на следующий день запах стал абсолютно невыносимым.
Река заскулила тихонько, чтоб никто не слышал:
-Да что же это делается-то... Гады... нравственные пигмеи... ничего из себя не представляющие… только вонять горазды... потому и губят всякую оригинальность... всякую самобытность... они... они...
Но кто - они, река и сама не знала. Хотя, нет, знала:
-Враги-и-и!..
Впрочем, скули не скули, а дышать легче не станет.
И река поняла, что нужно делать. Нелегко ей далось это решение. Это был, можно сказать, переворот в её мировоззрении - вынужденный, произошедший под давлением обстоятельств, но всё же переворот. Река решила спасаться от мерзкого запаха бегством. То есть - течь в море. Впадать в него. Окончательно и бесповоротно вливаться.
Река была морально раздавлена. Разбита и уничтожена. Но другого выхода у неё не было. Иначе – гибель. Позорная гибель от зловония. Однако начать своё бегство днём она не решилась. Враги увидят - заулюлюкают: ага, сдалась! дала слабину! наплевала на самобытность!
Нет, это было бы чересчур. Поэтому река дождалась ночи...
-Ландшафт, ты слышишь меня? - она прислушивалась некоторое время, и, поняв, что ответа не последует, объявила вполголоса: - Я начинаю течь к морю. Так надо. Так будет лучше. Для меня.
И в полной темноте она натужилась... ещё... и ещё... Но ни на йоту не продвинулась вперёд!
-Да что это со мной? - удивилась река.
Она снова натужилась. И опять... Реке вдруг стало холодно-холодно, хотя воздух вокруг неё был пропитан летней жарой. Она не могла сдвинуться с мета. Куда там ещё влиться - с места сдвинуться не могла!
-Ну теки же, теки, моя дорогая, - приговаривала река самой себе, напрягаясь и тужась в попытке потечь. Тщетно! Истина состояла в том, что течь она больше не могла.
Она остановилась, замерла, разлилась... Кажется, это произошло уже давным-давно?
И вдруг ночное молчание взорвалась диким вскриком каких-то неизвестных доселе голосов.
-Ква-ква-а! - выводил невероятный, многоголосый хор. - Ква-ква-а!!!
Это было грандиозно. Река ошалело вслушивалась в диковинное пение... и оно ей всё больше и больше нравилось.
И вот она совсем забыла о том, что хотела течь и впадать куда-то...
Ей даже начал нравиться этот... позвольте, да разве такой уж ужасный запах?!
-Хороша! - наконец-то отозвался неизменным басом проснувшийся от хоровых раскатов ландшафт.

*********

Когда на рассвете солнце, поднимаясь ввысь, осветило землю, полуспящую, раскинувшуюся в дремотной неге на необозримых пространствах, оно первым увидело чудесную метаморфозу:
совершенно непонятно каким образом, но своенравная и самобытная река превратилась в самое обыкновенное зловонное болото.

Это была последняя жёлтая роза, расцветшая в цветнике. В самом начале сентября. По вечерам воздух уже становился опасно прохладным, как лезвие ножа, забытого на ночь в траве после весёлого пикника. И листья деревьев обрызгала ржавчина. Воробьи, ещё недавно оголтело носившееся стаями в поисках случайной добычи, куда-то исчезли. Осталась - жёлтая роза, вечерняя и утренняя прохлада, медленно падающие листья и дожди.
Дожди начались, как долгая унылая песня. Они лили и лили. И холодные струи стекали по лепесткам розы.
Но роза не знала, что дожди - печальные и холодные. Она радовалась всему, что видела вокруг.
-Ах, какие чудесно мокрые нити щекочут меня! Я сейчас засмеюсь! - она, кокетливо покачивая стеблем.
-Ух, какой бодрящий морозец подкрадывается ко мне по вечерам! И чего он только хочет от меня?
Её ослепительно жёлтый бутон весь день напролёт дрожал и вертелся во все стороны.
-Ох, как ласкает меня ветер! Как он любит меня! Но не так сильно, не так сильно - мой лепесток вот-вот улетит!
Ей было очень хорошо в этой начавшейся осени. Всё восхищало её, всему она радовалась. А когда однажды утром она увидела вокруг себя остро сверкающий белый песок, она едва не захлопала в листья.
-Ух! Как красиво! Как сказочно! А что будет дальше - дух захватывает, что я увижу завтра или послезавтра!
Ну очень хорошо было жёлтой розе в начале холодного, ветреного, дождливого сентября, с неожиданно ранним снежком.
И можно только предполагать, что увидела бы роза, останься она и дальше в цветнике... Но случилось вот что.

Однажды утром возле розы проходил мальчик - внук хозяйки цветника. Как же удивился он, увидев жёлтую, пусть несколько уже вяловатую, но ведь живую ещё, розу! Розу под полупрозрачным венчиком инея!
Он побежал с удивительной новостью к бабушке и уже через минуту они вдвоём стояли возле стойкого цветка.
-Почему она не мёрзнет, бабушка?
-Это особый сорт. К сожалению, когда морозы усилятся...
-Но я не хочу, не хочу! Я хочу видеть эту чудесную жёлтую розу и зимой! Я сейчас срежу цветок!
-Постой, постой. Ты срежешь цветок, и он завянет всё равно. Если ты хочешь, чтобы и зимой роза цвела... Давай, знаешь, что сделаем? Выкопаем её с корнем и посадим в большую кадку. Поставим возле печки - и роза, хочешь - не хочешь, не уснёт. И расцветёт, да ещё, глядишь, прямо под Новый год!
Так они и сделали.

***************
...Уже целую неделю роза стоит возле печки. Ей тепло, на неё не сыплются с неба холодные брызги и колючий снег. Ветер не треплет её лепестки... почему же ей так невыносимо грустно?
-Бабушка! Что с этой розой? Разве мы неправильно её посадили в кадку? Почему она вянет? Почему у неё осыпаются лепестки?
-Я и сама не знаю, внучек. Мы сделали всё по правилам... Может, слишком близко к печке поставили? Разве только это. Ведь и удобрения все, какие положено, она у нас получает. Странная роза...

***************
Посему розу было решено переставить на окно. А она чахла и чахла. И ничто ей не помогало. Она стала очень слаба.
-Я здесь, но почему - не там? - думала роза, и даже просто думать ей было тяжело. - Почему меня лишили снега, ветра, дождя и принесли к этому чудовищу с красной пастью, которое они называют печью? О, как мне грустно! О, если бы вернуться - туда... в тот мир... или он только... приснился мне? Где же он? Как туда вернуться?
Роза не знала... И уже сомневалась, что она росла когда-то совсем не на окне и не у печки.
И вот, когда она уже стала совершенно слаба, одним серым утром, роза вдруг взглянула в окно, но не так, как обычно она это делала - НА стекло, а ЗА стекло...

Боже! Там было - белым-бело!
-Это снег! - догадалась роза.
И она увидела, как по снегу метёт косматая позёмка.
-Это ветер!
А потом она заметила, как стекло окна покрывается каким-то причудливым изогнутым рисунком.
-Неужели это мороз?!
Так значит, ТОТ мир, её желанный мир, со всеми его радостями - там, за окном!
Вот что поняла роза в какую-то долю секунды.
О, любой ценой - туда!
И снова - жить!
ЖИТЬ-ЖИТЬ-ЖИТЬ!
...Роза собрала последние силы... Кадка подвинулась...
Затем раздался звон стекла, восторженный свист ветра, глухой удар.
И уже лёжа в сугробе, вся в щепах разбитой кадки, роза почувствовала, как её друг ветер ласково укрывает её мягким одеялом снега.
-О, мир! О, свобода! Друзья мои, как я люблю вас!
И в один момент мастерица позёмка намела вокруг освобождённой розы прекрасный белоснежный бутон.

**********
Но ещё долго внук и его бабушка не могли понять, как могло такое произойти. Кто разбил окно? Почему роза, прочно стоявшая на подоконнике, вдруг вывалилась в сугроб?
-Бабушка, может, это голодная ворона хотела её склевать? А роза пряталась в нашем уютном домике...
-Не знаю, внучек! Это странная история. Странная история, которая произошла с самой странной розой, которую я когда-либо видела.
И печка мирно потрескивала сухими поленьями - в то время, как за окном выла и шелестела своими жёсткими крыльями разгулявшаяся метель.

"Есть люди, которые всю жизнь учатся, «лекции» и все, — и у них самое элементарное отношение к книге. Элементарное отношение к самомалейшему рассуждению, к стихотворению, к книге — которую начали читать.
А 12 лет школы за спиною. И есть «ученье рабо­ты», и уже почти начинают сами читать лекции.
Какое-то врожденное непредрасположение к книге, неприуготовленность к книге.
Отсюда я заключаю, что «книга родилась в мир» совсем особо, что это «новое чего-то рождение в мире» и далеко не все «способны к книге». Что есть люди, «врожденно к ней неспособные» — и такие, сколько бы ни учились, ни читали, ни старались, к ним «книга» так же не идет, как к корове «горб верблюда».
Я присутствовал раз при разговоре о стихотво­рениях одной не кончившей курс гимназии, и еще одной лет 20-ти, с молодым ученым, который не только «любит стихи», но и сам пишет стихи, при этом недурные, формально недурные, — «с рифма­ми» и «остроумные».
И то, что недоучившейся гимназистке было с по­луслова понятно, — именно понятны «тени» и «по­луоттенки» слов, выражений, синонимов, омонимов, «украшений» — ученому осталось целый вечер не­понятным. И он высокомерно спорил. Гимназистка же «взяла глаза в руки от удивления», — почти не веря и видя, что он ничего не понимает.
В спорах, в критике, в журналах — это сплошь и рядом. Редакторам журналов и издателям книг на ум не может прийти, что «ученый молодой человек» или «начинающий критик», приносящий им руко­пись или «к изданию — книгу», на самом деле не имел никакого отношения к книге, родился до Эль­зевиров, до Альдов и Гуттенберга, и есть, собствен­но, современник Франциска Ассизского, — хотя за­нимается «естествознанием» и «по убеждениям — позитивист». И вот он написал свою новую статью «по грамматике Грота» и с методами Бэкона и Милля: не догадываясь, что он родился вообще до кни­гопечатания.
То, что я говорю — очень важно, очень практич­но. Не было бы и не возникло бы половины споров, если бы люди были все одинаково «после книгопе­чатания». Но тайна великая «литературы и науки» заключается в том, что % 75 — 80 «пишущей и уче­ной братии» родились до Гуттенберга и в «породу книжности», в «геологическую породу книжности» — никак не вошли и самого ее «обоняния» не име­ют; что они суть еще троглодиты, питающиеся «мя­сом и костями убитых ими животных», — хотя уже писатели, критики, иногда — философы, читают лекции и составляют книги.
... Я книжен. И передаю это мое таинственное наблюдение."

Из книги Адриано Челентано "Рай - это белый конь, который никогда не потеет":

"В доме на улице Глюка я познал счастье. Я впервые заметил, что счастлив. Это случилось так. Мне было четыре года, и мама имела постоянную привычку отправлять меня в постель после обеда, особенно летом. Но я редко засыпал. Она укладывала меня насильно, и я просил: “Нет, мама”. Каждый день та же история. “Мама, но сегодня я не хочу спать, я хочу играть”. “Нет, сначала поспи, а потом поиграешь”. В общем, в кровати я кувыркался, падал и тому подобное, пока, обессиленный, не засыпал. Засыпал я в последние полчаса. Но в тот раз я заснул сразу и проснулся раньше. Я заснул, проснулся и встал. Все мои друзья тоже отправлялись спать после обеда, и после отдыха мы встречались внизу, чтобы идти играть. И, так как летом я всегда ходил босиком, и мои друзья ходили босиком, мы выходили на улицу босиком прямо с утра. И это было прекрасно – выйти, не надевая обувь. То есть, слезть с кровати и продолжать, как будто День был прекрасный. Небо было таким голубым, что дома резко выделялись на фоне этой глубочайшей лазури, и солнце делило двор надвое: на свет и тень. И я остановился, залюбовавшись этой картиной. Я стоял посреди двора и смотрел на маму, штопавшую чулок. И на тетю. Они иногда перебрасывались словами. Я ждал, когда придут мои друзья, сидя на земле, и она была горячая. Я сказал себе: ”Как же хорошо! Я просто счастлив, что родился. Смотри, как красиво, просто прекрасно - солнце, небо! И тетя тоже хорошая, и мама, которая шьет. И вообще, мне нравится все, земля, этот теплый пол”. Я лег. Я был так счастлив, что поцеловал землю. Потом я поднялся и задумался: “Однако, это странно, что я замечаю, что мне сейчас хорошо”. Меня поразил тот факт, что я отмечаю, что счастлив. Потому что обычно об этом вспоминают после, по прошествии времени. Говорят: “Помнишь, как было хорошо...” Но в ту минуту я не говорил “Помнишь...” Я был счастлив, и знал об этом в тот же самый момент."

***
Я сам несколько раз в жизни испытывал такое состояние - осознание счастья, настигшего меня прямо "сейчас". Поводом к этому служило иногда нечто совершенно банальное, вроде покупки жевательной резинки (да-да!) или вообще непонятно было, почему я счастлив, с какой такой радости.
Так, я помню, как в детстве я с родителями поехал в Одессу на нашем автомобиле (родители отправились туда "пошоппинговать"), и мне купили, между прочим, пакетик жвачки - мятной, такой "пластиночной", штук 5 пластинок было в упаковке. И когда мы ехали домой, а был уже вечер, темно, я лежал на заднем сиденье, и, держа в руке эту упаковку, чувствовал, что счастлив - незатейливым счастьем обладателя вот этой вещи... Не знаю, были ли тогда жевательные резинки так распространены, как теперь, скорее всего, нет, и по этой причине ещё - "у меня есть то, чего нет у других!" - я был счастлив. Это, ей-богу, странно.
Потом, помню, я был счастлив, и осознавал это очень ярко, в месте, совершенно не подходящем для того, чтобы чувствовать себя счастливым. Абсолютно не подходящем. И однако же мне хотелось петь и танцевать, и я всё-таки подпрыгнул раза два до потолка, когда никто не видел.
Вот эти два момента. Может, были ещё и другие, но сейчас помню только эти два.
Я подозреваю, что состояние счастья, в отличие от состояния радости, мало зависит от внешних причин. Вернее, причины эти глубоко скрыты и трудно находимы. Это похоже на то, что вот как будто мы живём своей жизнью, "встаём, ложимся, щёки бреем", а в это время наша душа совершает какое-то магическое путешествие. По миру нашему и не нашему, дольнему и горнему. И вот она попадает в такой воздушный поток и несётся там на сумасшедшей высоте, как чайка над морем. И внезапно складывает крылья и залихватски устремляется вниз, за невидимой рыбой на поверхности вод.
И в этот момент её свободного падения - ах! - помните, как в детстве мы качались на качелях и сердце замирало и хотело вылететь (вверх-вверх-внииииииз!) - так вот, в этот момент мы испытываем приступ счастья. Иногда - в самых неподходящих, с точки зрения обыденного сознания, условиях.
Но чайка-душа поймала свою добычу в водах неведомого мира! И мы подпрыгиваем до потолка.

Придумал же кто-то!

У всех небольших городков на морском побережье летом першит в горле от цветущей амброзии.
Распластанные под душным одеялом жары, они зачарованно слушают дальние громы, возвещающие о желанной прохладе. Циркули молний между тем чертят круги далеко в море.
"Вода притягивает воду" - говорят старики. Они также делят облака на "хмары-бабы" и "хмары-деды". От их громкого соития чудесно появляются на свет барабаны дождя, гитары ветра, цимбалы града. Новорожденный оркестр мчится над городом, как сумасшедший босиком по лужам. Тогда зонты стреляют в небо охапками брызг и на стёклах окон появляются прозрачные стрелы, но не кружки.
Город, закрыв глаза, замирает под пронзительным небесным душем. Одеяло разорвано в клочья. На головах памятников зелёные монетки акаций.
Аккерман - это Зурбаган, выучивший сто языков и забывший родной гриновский. Хоть от города до моря - рукой подать, но стоит он всё же на берегу лимана. Бычки запутываются в водорослях, водоросли запутываются в сетях, сети приносят на лиман рыбаки-матерщинники, а одно кило бычков покупает на рынке некая женщина, которая, наконец, и находит в желудке бычка пригоршню песка и золотой перстень.
В июльский полдень улицы Аккермана как русла притоков Леты, выложенные булыжником. Ближе к вечеру - как коридоры погребов. Ночью у них загораются кошачьи глаза и автомобильные фары.
Крепость - это каменное сердце города. Ров зовёт, как бездна, а стены ждут взглядов, как осады. Греки, римляне, генуэзцы, турки, румыны... И прочая, и прочая, и прочая - правят незримо в этой стране холодных стен и упрямых былинок, ищущих трещин между камней.
Пушкин, конечно, поднимался на крепостную башню, вспоминал о римском изгнаннике, потом что-то писал тростью на песке. Свирепый ветер с лимана стёр все надписи до единой и для надёжности засыпал место охапкой сухих листьев.
Когда умерла старуха Изергиль, и виноградники возле Аккермана выкорчевали из-за филлоксеры, в город приезжал Артист. Он пел и картавил для горстки изгнанников, говоривших нервно по-русски. Пел, не накладывая грима, потому что не грим делает Пьеро.

Войны и оккупации как вина и яды пьянили город. Он впадал в безумие, а то вдруг подтягивался как-то и жил дальше и был корректен, как бухгалтер - старый холостяк. Но иногда загуливал. Бил витрины и бутылки, ходил на парады расхристанный. Прощали, ибо никуда от него не деться, старого.
В городе можно жить, прячась, но напоказ. Дудаевцы поют свои песни в кафе, владыки злата и булата. Давно забытый всеми вор вспоминает о былой славе и плачет на кладбищах.
У церквей горят купола и снова отстраиваются, святые источники текут обильно, как слёзы восставшего с одра паралитика.
Что-то здесь проходит безвозвратно (кто теперь заправляет сифоны и играет в морской бой на игровых автоматах?), что-то останется навсегда (а вот что? здания? воздух? шорох волн у плит старого причала?).
Когда-то, уже, кажется, давно, в этом городе родился я.
Господи, благослови эту обитель памяти и ожиданий и отправь меня в дальнюю дорогу. Я готов идти.

Есть такая писательница - Карен Бликсен. Вернее - была, так как умерла она в 1962 году (а родилась в 1885). Она датчанка, но писала книги на английском и французском и собственноручно потом их переводила на родной язык. Вот только что прочитал, что о Бликсен сообщается в Википедии - и, честно говоря, ужаснулся (цитирую): "отец покончил с собой в 1895 г., узнав, что болен наследственным сифилисом". Но мало того, "в 1914 вышла замуж за двоюродного брата, шведского охотника и писателя Брора фон Бликсен-Финеке, с которым отправилась в Кению осваивать кофейную плантацию, чем и занималась до 1921, когда обнаружилось, что супруг заразил её сифилисом, после чего супруги разъехались, а в 1925 развелись". Да что ж это за сифилитическое проклятие? Далее: "в 1926—1931 гг. Бликсен сблизилась с путешественником и охотником Деннисом Финчем Хаттоном, пережила две неудачные беременности, после его гибели в авиакатастрофе оставила плантацию, вернулась в Европу и целиком занялась литературой". О, Господи - испытание за испытанием. Теперь я понимаю, почему она ТАК выглядела в старости. А в молодости вот какой она была (фото слева; целая морока с размещением этих картинок, ей-богу!)
О жизни на плантации Бликсен написала в книге "Прощай, Африка!". Я в электронном виде скачал эту книгу из сети, но руки и очи пока до неё не доходят. Чем-то эта книга, по-моему, напоминает "Уолдена" Генри Торо - только тот жил в глуши (но не совсем в глуши) лесной, а Бликсен - в дебрях африканского края, упражняясь в аскетизме каждодневного своего существования там (всё-таки условия и сам способ жизни в Африке - отнюдь не среднеевропейский).
Но я хочу рассказать о другой её книге...
Да, конечно, Карен Бликсен мало кто знает - у нас здесь, на постсоветском, пост... культурном, постисторическом (история именно у нас, по Фукуяме, закончилась, и плавно перетекла в регресс историек и анекдотов), в общем, пост каком угодно пространстве. Книги удивительной (да-да) датчанки у нас издавались редко - пальцев одной руки хватит, чтобы пересчитать случаи. Ну вот, смотрите: "Пир Бабетты" - в 1990 и ещё раз в 2002, "Прощай, Африка" - в 1997, потом книга "Из Африки" (та же "Прощай...", но под другим названием, что ли?), и "Старый странствующий рыцарь" в 1996. Это так в Википедии сообщается, но я-то знаю, что была ещё одна книга Бликсен.
"А было это так..." (как герой Евгения Леонова в старом глуповатом фильме мечтательно щурюсь и начинаю рассказ...) Тогда я как раз, покинув на время родные пенаты, поехал в пенаты двоюродные - то есть в город Одессу на сдачу сессии, на сбычу мечт. Каких? Конечно, накупить побольше книжной продукции во время оного сессионного промежутка. Чем я и успешно занимался в свободное от потебней и прочих энклитиков время, рыская в основном по букинистическим лавочкам и букиноидным развалам. В Одессе есть такое "Куликово поле" - площадь возле какого-то административного здания (кто там сидит, губернатор, что ли?), в десяти минутах ходьбы от Привоза. И возле того поля есть тропка асфальтированная, выходящая к площади же, но Итальянской. Вдоль той тропинки на такой небольшой отделанной мрамором стеночке раскладывают каждое недождливое утро книгопродавцы свой заманчивый скарб - книги, книжищи, книжонки, книженьки. И я там был, правда, ни мёд (аллергия), ни пиво (не люблю) не пил, но часто покупал обветшалый, чего греха таить, товар. Но зато по приемлемым ценам. И главное - иногда такой товар, который не найти нигде, кроме как в Моссель... то есть вот здесь вот, на книжных этих развалах.
Была зима. Но снег не падал. Позёмка злая не мела. А дальше - прозой: я, уже немного дрожа, но не от предвкушения, а от начинающейся лихорадки гриппа, в тот день в очередной раз подошёл к развалам, влекомый... чёрт его знает чем, скорей всего просто по привычке. Тут-то я и увидел книгу в синей обложке с претензией на серебряное тиснение. Называлась она "СЕМЬ ФАНТАСТИЧЕСКИХ ИСТОРИЙ". Написала эти аж семь историй некая неведомая мне тогда Карен Бликсен. Издательство - "Северо-Запад", Спб., 1993. Что такое, кто такая - неизвестно, но почему-то решил купить. А в самом деле, почему? Да потому, наверное, что в аннотации было написано: эта книга - собрание новелл в готическом стиле. А готический стиль (не готов и не архитектурную стародавнюю готику, хотя и её тоже, а готику литературную, вот тут, что "предромантизм") - готический стиль я люблю.
А потом я заболел этим своим любимым гриппом, на манер ехидного кащея кашлял с утра до ночи и на квартире, где я жил, и, самое невыносимое, на парах в университете - так что стыдно было там находиться: я больше кашлял, чем преподаватель говорил. Уступив чувству стыда и даже - вины (оно обычно отличает библиофага от обыкновенного homo sapiens), я перестал ходить на лекции и начал лечиться дома, т.е. в гостях. Собственно говоря, лечила меня квартирная хозяйка - Лидия Цветковна (Цветковна - это отчество), пожилая черногорка, человек стоического характера и иногда ницшеанских причуд. Она поила меня горячим молоком с мёдом и сливочным маслом, я сипел "спасибо" - за каждую выпитую огромную чашку (черногорцы - любители гиперболизации во всём, как я понял), и удалялся в свою комнату ничего не делать. А вернее, читать. Из тех 25, кажется, книг, что уже были мной приобретены, я выбрал всё-таки Бликсен и с интересом недоверия погрузился в... в общем, погрузился. О, как глубоко я погрузился - в считанные минуты после начала чтения - в глубь и так удивительно глубокого повествования о выдуманных - но ведь живых! - персонажах.
Главное качество стиля Бликсен - изящество представляемых, скажем так, "сценок" (конечно, тут и переводчик постарался). Ибо манера её письма - театральна, и питается традициями, что ли, чуть ли не театра марионеток. Моё впечатление от её прозы: бескровная хирургическая операция предлагаемых обстоятельств, где скальпелем служит гностически заострённая мысль. Художественный мир Бликсен: да, театр, в котором актёры вдруг - в конце представления - узнают, что они - именно актёры, даже куклы-марионетки; а ведь до этого они числили себя Творцами, демиургами.
Бликсен хочется цитировать:
"Да знаете ли вы, что Бог именно и мечтал всегда создать Дон Жуана, Гомерова Одиссея и Сервантесова Рыцаря Печального Образа? Для них-то и старался он, создавая свой рай и ад. Или вы полагаете, что Всемогущий собирался коротать вечность в обществе моей тёщи и австрийского императора? Люди - лишь глина в руках Всевышнего, его материал; мы же, художники, мы - его орудия, его шпатель и резец, и, когда статуя выполнена по его замыслу в мраморе и бронзе, он нас разбивает и отбрасывает, и мы иного не стоим. Когда вы умрёте, монсеньор, вы загаснете, как свеча, и ничего-то от вас не останется, а по вечным чертогам гуляют Орландо, Мизантроп и моя бедная, несчастная донна Эльвира". (из новеллы "Дороги вокруг Пизы")
Я такого ни у кого не читал, кроме Бликсен. Вот ещё оттуда же:
"Бог любит нас, как мы любим наших собачек: когда он в добром расположении, веселы и мы и виляем хвостиком, а случись ему нахмуриться из-за каких-то небесных распрей, тотчас мы сникаем и толкуем о самоубийстве. Если же он в порыве ангельских чувств решает соорудить лунную светлую ночь, мы радостно трусим за ним по пятам".
Ну разве не замечательное соображение?!
"Ему важно было выглядеть в глазах света волшебником, постигшим тайны белой магии и способным это исчадие Дьявола - девушку - преобразовать в то близкое херувимам сладостное существо, каким является мальчик. Он учил крошку латыни и греческому. Он пытался ей передать мысль о красоте высшей математики. Но когда он ей объяснял бесконечную прелесть круга, она спросила: раз он так красив, то какого он цвета? Он голубой? Нет, отвечал он, у круга нет цвета. И с той минуты он начал опасаться, что мальчика из нее не получится".
"Бог, когда создавал Адаму и Еву, отвёл мужчине в тех отношениях, о которых мы рассуждаем, роль гостя, а женщине - роль хозяйки. Вот мужчина и принимает любовь легко, ведь честь и достоинство дома не ставятся им на карту. И можно ходить в гости даже к тому, кого вовсе не собираешься принимать у себя."
А вот из новеллы "Старый странствующий рыцарь", и эти слова - абсолютная, абсолютная правда:
"Была в мире сила, которая присматривала за мной, оберегала меня, предпочитая всем прочим людям. Вот когда эта вера иссякнет, когда ты начнёшь догадываться, что и ты в этом мире заброшен, как все остальные, - значит, ЮНОСТЬ ТВОЯ МИНОВАЛА".

"Женщины, когда настолько состарятся, что уж не стараются быть женщинами и слабым полом, могут оказаться сильнейшими существами на свете" ("Обезьяна").
И эти цитаты - только микроскопическая часть удивительного - всегда изящного - глубокомыслия Бликсен.
В общем, всячески рекомендую к прочтению - "Семь фантастических историй", Карен Бликсен. (Издание 1996 года "Старый странствующий рыцарь" - это, предположительно, те же "Истории").

Вода течёт по острым камням в глубине волшебной страны. Из родника, вырытого ударом упавшей древней ели - за полем пшеницы и маков. Это холодная, даже морозная вода. Но как ярко в ней отражается луна в дни полнолуния. Эту воду с луной жадно пьёшь и не можешь напиться ею.
Чернильные, густые тени обступают тебя даже днём, когда ты пробираешься через лес в глубине волшебной страны.
Этот лес - без деревьев. Он из камня. Каменный лес. И по подножиям этих камней течёт ослепительно-студёная вода елового родника.
Камни - совершенно различных, трудно представимых форм. Одни - похожи на камни, другие - на отрубленные пальцы великана, третьи - на окостеневшие цветы: гвоздики, розы, первоцветы.
Случайно я обнаружил здесь камень, похожий на меня самого. Он стоял возле другого, похожего просто на камень. Я вгляделся внимательно в своего двойника.
Это был серого цвета каменный человек с оранжевыми искрами, мерцающими на шершавой поверхности недвижного тела. Подбородок вытянут, глаза открыты и в них - блеклое отражение то луны, то ярких звёзд в ночном небе. Руки прижаты к груди.
Почему-то он замер на своём месте и, в отличие от меня, не собирался покидать свой пост в этом странном лесу. Он стоял как стражник там, в глубине волшебной страны.
И только теперь, вспоминая его, решительного в своей неподвижности, я понимаю, что то был - именно я, я сам, а кто-то другой... Кто-то другой... с тех пор пошёл бродить по свету вместо меня.
Однако кто же я сейчас?
Мне некогда об этом думать. Я бегу, бегу по мягкому, выстланному водорослями руслу и яростно, сияя серебряным отсветом в ночи, хлещу своими мокрыми волосами по ступням каменного болвана, навеки застывшего в лесу мёртвых камней. В глубине волшебной страны.

Из земли произрастает земля. В комочках мягкой земли - ещё и ещё земля.
("Сделал брение, помазал мои глаза и сказал мне...")
В земле - земля. И в ней, и у неё - есть свои вены, своя печень, своё сердце, своя селезёнка - свой человек. Это земляной человек. Его тело - это земля. Он живёт в каждом комке поднимаемой к солнцу почвы. Я видел его глаза, выглянувшие из-под панциря запёкшегося на солнце грунта. У него синие глаза с красными зрачками. Он улыбнулся мне. Это земляной человек.
Он прошептал: "Я здесь". И я увидел, вслед за синими глазами, большие руки таинственного труженика. Он месит ими самого себя, взбивает, как тесто, переворачивает своё тело и подставляет его лучам солнца.
Ночью он уходит вглубь, ещё глубже, он грызёт корни винограда и орешника и высасывает из них, разжёванных, живящую влагу вкусной воды. Дождевые черви отдыхают в полночь на его голове.
Такой большой и необозримый, что рот его от скулы отстоит, как июнь от августа.
Я ощущаю голыми пятками мощные, глухие удары его земляного сердца. Сейчас он дремлет, в полдень, смежив глаза, и только тёплое ароматное дыхание со свистом вырывается из его гортани, запрятанной в глубине земли.
Это земляной человек.

...Необходимо было готовиться к написанию дипломной работы, упорядочивать текст, выправлять комментарии - и надо же было такому случиться, что в библиотечной картотеке я наткнулся на фамилию "Розанов", притом именно - "Розанов В.В.", и, конечно, новеллы-проблемы автора-бабели-лютовы-дискурсы-шмискурсы-корреляты были отложены даже не в долгий ящик, а просто в сторону. По интеллектуальной насыщенности эти часы за чтением Розанова - лихорадочным чтением, пропускающим многие страницы, ибо просто - не успеть иначе дочитать до конца недели - так вот, по духовной насыщенности эти чтения были одной из самых обильных библиофа...гических (?) трапез в моей жизни. Розанова я открыл для себя, конечно, задолго до тех библиотечных грёз под видом бдений, но путешествия вместе с увлекающимся мыслителем "во дворе язычников" и "в мире нерешённого и неясного" были - и будут - незабываемы.
Исписал я тогда цитатами из Розанова целую толстенную тетрадь.
А теперь у меня завелась "тетрадь" виртуальная (даже несколько "тетрадей"). И вот - не пропадать же добру - здесь я периодически буду приводить самые интересные (для меня в первую очередь) цитаты из Розанова. Они могут быть не связаны по смыслу друг с другом, но это как раз и будет в розановском духе.
..........................................................................

Главное в христианстве - не Евангелие. Главное - сам человек и тот сок, который он дал из себя, реагируя на Евангелие. Христианство в страшной тяжеловесности своей, необозримом объёме, невыразимой красоте и есть застывший и ставший вечным, наконец, ставший осязаемым и видимым этот сок души человеческой, - подобно как камень и янтарь, вытекающий из ствола дерева. Дерево - человек: Евангелие его секло, царапало, запечатлевало - и всё тёк и тёк сок, там тёк, везде тёк, потом застывал, принимал формы, и вот это-то, т.е. сок человеческий, текший в ответ на Евангелие, и есть "христианство", "христианская цивилизация", "христианская культура", "христианская жизнь". Вся эта янтарность, пахучесть христианства - от сердца человеческого, восприимчивого, благородного. Молитва, конечно, - к Богу. Но молитва - из человека. В эмпирической действительности всё-таки молящийся человек есть главное, есть постоянное зрелище религии, есть факт религии... а прочее - именно "неведомое и высшее", что, конечно, есть, но мы его не можем ни ухватить, ни созерцать, ни рассуждать о нём.

Мыслим ли мы с помощью языка? Скорее всего нет. Всё дело здесь в том, чтобы уловить момент cogito - а это очень трудно - и понять, что это - язык или до языка?
Наверное, всё-таки последнее. Сначала является какое-то эмоционально-сверхрефлективное расположение, а затем уже оно (лакуны его, лакуны ожидающие) наполняются знаками языка.
Да, именно расположение, т.е. некий знак, ментальная графема (Деррида?), а потом уже - язык объясняет её самоуверенность и проталкивает её в сонм иных возникающих расположений-уверенностей.
Язык - тень, система теней чего-то, до него существующего. И эта система теней говорит о богатой архитектуре Доязычья.
У Торо в дневниках есть эскизы к эссе о молчании. Мне кажется, в них он пытается уловить структуру именно такого Доязычья, Главного Мира, в котором Бог живёт до произнесения слова. В сущности, Бог и остался там, во внеязыковом хронотопе вечности. Апофатическое богословие есть в конце концов попытка отказаться от слова и заменить его (или их, слова) интеллигибельной графемой Бога. И ввергнуться в великое Молчание. То есть в подлинную жизнь, а отнюдь не в жизнь среди теней, среди языка.
Об этом же - и притчи Христа о Царствии Небесном. Оно прежде всего невыговариваемо, следовательно, не имеет ничего общего с языком. Каждое определение Царствия Небесного неверно и требует уточнения, потому что его подлинная суть - вне слова, вне этой сферы прозвучавшего слова ("и Слово было у Бога"), которое называется бытием, и находится в точке развёртывания бытия, как пустота, откуда всё возникло. Честертон пишет в своей книге о Франциске Ассизском (цитирую по памяти): он любил всё в мире, потому что во всём явленном в мире прежде всего любил ничто, nihil, тот божественный задаток, когда Бог ещё не приступил к творчеству. Этот "пустой" задаток и объединяет всё бытийствующее в мире. А язык - разъединяет.

Есть люди, которые носят жизнь, словно сумку через плечо. Сумка при этом имеет вид не то что изношенный, нет, а, скорее - нОский, не ПОжившая она, а скорее ОБжитая, в общем, уютно-немодный, скажем так, у этой сумки вид. Это - мой случай.
Есть люди, которые носят жизнь, как дипломат. То есть как чемоданчик такой специальный - ровненький, аккуратненький, пыль с него смахивают, замочки-крючочки протирают, чтоб блестели поярче.
А то ещё есть люди, которые носят жизнь, как барсетку. Часто это именно мужчины носят так жизнь. Барсетка же в руках представителя сильного пола - вид мужского кокетства. Но если женщины кокетничают, так сказать, "в мире чувственности", то мужчины - в мире "социальности". Социальная роль закрепляется наличием барсетки. Предполагается, что если это и не первая роль, то, во всяком случае, не последняя. Новая барсетка хорошо пахнет кожей.
Есть люди, которые носят жизнь, как хозяйственную сумку. Прежде всего это женщины так носят жизнь, особенно определённого, постбальзаковского возраста; тот их тип, который на французском языке называется так, как я не знаю, как правильно написать, а по-русски переводится с помощью слова-аналога "кумушки". Однако и в авоське есть своя добродетель.
Есть люди, которые носят жизнь, словно баян через плечо. Ну или как гитару. Исходя из эстетически-музыкальных предпочтений. "Бродяги и артисты".
А есть такие люди, которые ходят с пустыми руками. Самые выдающиеся из таких людей - это святые.
Я пока крепко сжимаю рукой свою сумку через плечо. Иногда она, сумка эта, натирает мне плечо своим ремнём. Иногда становится тяжелее, иногда - легче.
Когда-то в ней было полно всякой дребедени: пластмассовых и резиновых игрушек с пищалками, штук пять-шесть книг о приключениях "на суше и на море", парочка конфетных фантиков. Потом ничего этого не стало в сумке. Но сумка после не стала легче. Отнюдь.
Одно время я таскал в ней болезнь, пока не додумался вытряхнуть её из сумки куда подальше.
Потом там оказалось полно ученических тетрадей. Вот они и посейчас там - тетради, которые мне нужно успеть проверить.
Что окажется в сумке завтра, когда я открою её, расстегну с тихим жужжанием вдруг "заедающую", ни с того ни с сего, молнию?
Будет ли там вообще хоть что-то?
Мне некогда размышлять об этом. Я иду со своей сумкой вперёд, вперёд и вперёд по нашей круглой, круглой планете.

Что такое дерево? Не в биологическом смысле, а, так сказать, в онтологическом?
Сегодня я сидел возле русла полупересохшей реки и смотрел, как ветер гнёт кроны деревьев. Акаций, ив, клёнов. Было видно, насколько деревья живые и выражают в своих принуждённых движениях идею рассеянной мощи. Ведь обыкновенно деревья только стоят, или - растут, но мы их роста не замечаем. Они цветут, дают плоды - но всё это как-то статично, вязко. Для того, чтобы уловить присутствие жизни в дереве, нам нужно увидеть его в движении. И вот ветер создавал это движение кроны, ветвей, листьев.
Как будто по верхам дерев шло невидимое быстрое божество. И деревья - жили. Они поддавались порывам ветра, но как-то спрохвала, словно не замечая их.
И я понял, в чём тут дело.
А дело в том, что деревья устремлены к солнцу, к небу, хоть и произрастают из земли. Они всеми своими листьями, как сотнями лиц, словно люди, вытянувшись на цыпочках и задрав кверху головы, смотрят только на небо и на солнце. Только. Они просто нас не замечают. Когда мы подходим к деревьям, они не принимают нас в расчёт, потому что привыкли быть в обращении к миру горнему.
Попробуйте, подойдите к дереву и попытайтесь интуитивно уловить его онтологическую позицию - и вы почувствуете, что это - так. Дерево выше нас, созданных из праха, даже если оно нам только по плечи.
Оно смотрит вверх, живёт - вверх, оно отвелечено от всего, что не есть небо.