35 градусов, три часа по-полудни. Я одетый в очки и плавки вхожу на пляж, у входа стоит громадный негр, тоже в черных очках, но ещё в черной рубашке, в черных джинсах и черных кожанных остроносых ботинках!
«Пиздец! А почему без черной панамы? Напечет черную лысую головушку!»
- Вэлком! – я обвожу рукой пляж все лежаки которого заняты разомлевшими полотенцами.
Гигант широко улыбается и глаз не оторвать от фарфоровых зубов. Такая улыбка и можно считать день прошел не зря! Гулливер двинулся со мной к шатру где сидят черти запускающие летать на парашюте прицепленном к быстроходному катеру. Нужно признать – негров здесь немного, он – единственный, так еще и такой громила!
- Раздевайся! Давай устроим тебе полет над окрестностями!
- Я не умею плавать! – опять фантастически симпатичная улыбка, верзила снимает очки.
- Не ссы, ты же будешь летать! В воду падать не будем и спасательный жилет на тебя оденем… если налезет!
Баскетболист раздевается, с трудом напяливает жилет и идет к пирсу. О, Боже! Как он двигается! Впечатление, что он сейчас развалится на части, голова, могучие плечи, руки, ноги, торс – все движется в своем ритме, качается, гнется в таких местах, где ни у кого не гнется! Он - просто без костей, резиновый, цирк!
После полета таже походка-болтанка и несходящая ослепительная улыбка. Ложится на соседний лежак, спрашивает:
- Как дела?
- Отлично! Как тебя зовут? – я тоже снимаю очки, для вежливости.
- Франклин, - лежак под ним скрипнул и ножки поглубже вошли в песок.
- Так это твоя фота на долларах? – я прищурился рассматривая его черную лысую голову.
- Не знаю, нужно глянуть..., - смеется и одевает черные очки-авиаторы.
- Откуда ты, Великий Франклин? Где не умеют плавать?
- Коста-Рика.
- Охуеть! Срочные дела в Монтенегро?
- Ага, вечером. Сейчас - балдею.
Я бы его улыбку показывал с утра по телевизору! Особенно зимой!
Вечером компания пляжных чертей затащила меня на концерт заезжей звезды, мы стояли в партере у самой сцены, а посредине сцены стояла ударная установка, а над ней блестела черная лысая голова в черных очках-авиаторах! И когда в середине концерта все музыканты ушли и Франклин играл соло сначала палочками, а потом выбросил их и стучал руками, и очки его слетели, и длинные руки мелькали в воздухе, и голова, и плечи, и торс, и ноги все двигалось в невероятно бешенном ритме, и сотни людей кричали и восторженно хлопали и прыгали в такт, я один орал:
- Еб твою мать, Франклин! Ты не заплатил за полет! – никто вокруг не понимал по-русски.
Да и хуй с ним!

Мы с Эрдемом выросли на берегах одного моря – Черного. Он – на южном, я – на северном берегу. Мы плавали в нашем море и когда смотрели на горизонт, каждый смотрел в лицо другому, но мы не видели друг друга, - наше море такое большое.
Ночами мы смотрели на небо, оно почти не отличается для двух берегов – наше море такое маленькое.
Мы сидим на одном берегу другого моря и смотрим на девушку снявшую купальник и прикрывшую груди руками:
- Если она устанет, я готов так подержать ее сиськи хоть весь день…
- Ага, а когда ты устанешь, я сменю тебя и подержу ее сиськи всю ночь…
Наше море так далеко.
- Ты знаешь, а эти горы такие же, как и у меня…
- А, у меня пляж такой же, даже лучше…
Наше море так близко.
Если бы мы выросли на одной земле, мы были бы – земляки, но мы выросли на одном море…

Замусоленный журнал «Бабло и бабки» в загорелых руках Рынды выглядел уныло. Рында же напротив, с интересом слюнявил страницы и чесал затылок.
- Боцман, нихуя я не понимаю. Кризис, мать их, потеряны бабки… Вот, когда я теряю деньги, было пару раз по-пьяни, их обязательно кто-то находит или когда моя мымра у меня их вытащила, так – у нее прибыло. Так? Так. А кто тут-то, это потерянное бабло, нашел? Кто эти удачливые находимцы, а?
- Нету таких. Мелочь попиздили, это – не в счет. Потеряли и все, пиздец.
- Это называется – сгорели! Так и надо писать – просрали бабки, бабло сгорело. Все свободны. Идите по домам. А то – «упали», «обесценились», «кризис»…
- Нихуя не сгорело и не могло сгореть то, чего и не было. Все остальное - правда.
- Как это - не было? Вон, тут даже имена библейские и цифры ебанистические.. – Рында для убедительности потряс лохматым журналом.
- Не ссы за них, «ни одно животное не пострадало при этом», перегруппираются и новые бабки нарисуют. Это не сложно. Это как звания в армии, давай - не убудет, но некоторые – в жопе, а другие – в генералах.
- Так пишут и до нас докатилось! Пишут – дело серьезное, но нам – поебать, у нас ихнего бабла в закромах хуева туча… Нет! Наше бабло в их закромах ими защищено… Нет, блять! Наше богатство в их бабле в их закромах надежно лежит… Тьфу, запутался я! Короче, нам насрать, нас не наебешь!
- Это – точно! В партизанских отрядах деньги не нужны.

Нахуй-нахуй, - буркнули нетрезвые пионеры на призыв поучаствовать в конкурсе « Кто быстрее очистит картошку».
Рында отодвинул нарезанную Докторскую влево, а стаканы вправо и начал читать расчищенную стенгазету «Из искры зажгём костёр». Под названием, цветными карандашами нарисованы курсы валют, ниже речёвка пионервожатого о том, что всё у нас заебись - лучше некуда, ниже, в голубой рамочке, ни чем не обоснованная просьба: «В море не ссать».
Больше всего Рынду заинтересовали валюты, у него возник важный вопрос, но ущемлённое чувство национальной гордости вырвалось вперёд:
- Блядь, а с хуя это, за ёбанный доллар нужно отдать кучу наших рублей? – почёсывая не бритый подбородок обратился он к Боцману.
Боцман засадил свой стакан, понюхал и с треском откусил лучёк, зажевал шайбочку Докторской. Боцман знал ответы на все вопросы, но трезвый изъяснялся туманно и медленно:
- А эти, энтузиасты сраные, сырую или печёную картошку будут чистить?

Заперев ворота на территорию и затем здание завода изнутри я совершал обычный обход цехов и раздевалок, - собирал пакеты молока, проверял окна и все остальное. Было мое второе дежурство. Забрав пару пакетов в раздевалке и уже уходя я с удивлением заметил торчащие ноги из-за крайнего шкафа. В узкой щели между шкафчиком и стеной, плечи почти сомкнулись, спал помятый мужичек сидя на табуреточке и вытянув ноги в рабочих, с круглыми носами и заклепками, ботинках.
- Рабочий класс! – я тряс его за плечо. - Пролетарии всех стран – вставайте! – мужик медленно набирал обороты. – Мы славно поработали и славно отдохнем! – работяга осознал действительность, поджал ноги. – Пора домой, там спать сытнее!
Поддатый, да ещё с просоня он был вылитый клоун.
- Ты чё? Какой спать! Блять, работать нужно! Самый важный заказ, ебёныть, страна ждет! У-у-у, скока время? Ты новый студент што ли? Все ушли? Закрыл? – он выдавал на гора вопросы, деловитый такой.
- Да! – я ответил разом на все. – Время – за полночь, раз радио молчит.
- Заебись! Я быстро! – он ткнул меня пальцем в живот. - А чё ты так смотришь? Тебя чё не предупредили?
- Нет. А почему один работаешь?
- А я, бля, - стахановец, многостаночник, передовик, один нахуярю на всех! Не запали меня, я тебе пригожусь, вот увидишь…
Мы зашли в цех, он сел за стол, разжег горелку гудящую пламенем ему в лицо, взял длинную стеклянную трубку и начал чудодействовать над ней. Я нкогда прежде не видел работы стеклодува, это завораживает. Хрупкое, тонкое стекло превращается в мягкую, скользкую медузу. На трубочке диаметром в палец он поочередно выдул с десяток теннисных шариков соединенных короткими отрезками нетронутой трубочки. Затем на каждом шарике сделал вмятину до центра, попеременно слева и справа. Эту герлянду поместил в стеклянную трубку диаметром с руку, с двух сторон которой приварил элегантные трубочки входа-выхода.
- Охуеть! Да это же самогонный аппарат! Хрустальный! Прозрачный! Ну, ты даешь! – я глаз оторвать не мог.
- А ты чё думал?! Я же сказал – спецзаказ, страна ждет! Тебе сделать? Нет?! Ну, как знаешь!
За пару часов он их сделал десяток. Подигнул мне уходя и ещё раз попросил:
- Не сдай меня студент! Я – твой должник!

Я работал ночным сторожем стеклодувного заводика уже третий месяц, и вот опять обнаружил торчащие из-за шкафчика ноги моего ночного внеурочника и должника. Разбудив его я предложил ему стаканчик холодного молочка.
- Ой, блять, убери прошу тебя! Убери! Я на него смотреть не могу! У меня от него понос и тошнота, а с утра голова болит! – его всего передернуло, кривляясь он улыбнулся.
- Что, Прометей, побили приборы что-ли? Или города и веси просят пополнения?
- Ой, просют! Наша модель, ну, ты сам видел, очень полюбилась народу! Я уже сам и не гоню, со мной «слезой» расплачиваются. Принести? Лучше любой водки!
- Спасибо! Я ж в институт сразу еду, с молоком еще пускают, а вот с самогоном – выпиздят – не спросят как звать!
- Но я должен тебя отблагодариь! Ты что не понимаешь? Слушай! А у твоей девченки когда день рождения? Скоро? Во! А можешь мне соли калиевой принесть? Должна у вас там на кафедре химии быть, мне приносили твои друганы прошлые. Не спрашивай – зачем! Увидишь!
Я без труда взял этой соли, может она и не калиевая была, помню точно – соль. На следуещее моё дежурство он ждал меня трезвый и немного смурной.
- Не обращай внимания, начальство заебало.. да, хуй с ним. Соль принес? Отлично! Пойдем.
И опять я неотрываясь смотрел на чудодейство, как стеклянные трубочки превращались в цветы – тюльпаны! Три разных тюльпана, один – склонил раскрывшийся цветок, другой стоял ровно, третий – только-только распустился! Соль была нужна чтобы окрасить прозрачные цветы в алый цвет, притом на кончиках лепестков цвет был ярче! Стеклянный букетик он поместил в простую, но элегантную вазу.
- На! Эти долго не завянут! И не разобьются пока ты ее любишь.
Целы ли они сейчас? Уж очень хрупкие они были…

Я по наследству устроился ночным сторожем на завод им. Эрисмана на Таганке; маленькая стеклодувная шарашка, где несколько десятков вечно пьяных стеклодувов выдували сотни пробирок, колбочек, реторт, пипеток и прочих, не понятных с первого взгляда стеклянных диковин для нужд медицины. Выдували они эти полезные загогулины днём, сидя за металлическими столами и в лицо им горело голубое пламя газовой горелки; за этот вредный труд им полагалось по литру молока в день, которое они брезгливо оставляли где попало – от раздевалки до туалетов, даже не вскрывая. Я молоко любил, да к тому же – не пить же в одно рыло, а друзья?! Вот я и обеспечивал несколько комнат в нашем общежитии. После смены ехал сразу в институт. Выглядел я конечно комично, в 6-30 утра в метро, с авоськой в которой пять голубых пакетов молока и больше нихера. Особенно веселились на проходной в институте, они дежурно спрашивали где я раскопал работающий молочный магазин в такую рань. Девчата с потока называли меня молочником, когда я заходил в аудиторию и раздавал по пакету молока корешам – не таскать же мне их самому! По-моему, для всех так и остались загадкой эти пять литров молока два раза в неделю, после каждых ночь-через-трое.

Я подолгу смотрел на удивительные узоры и когда выпадал особенно красивый, нес трубочку показать кому-нибудь, нес аккуратно, чтобы случайно не нарушить узор. Затем начиналась борьба – хотелось оставить понравившийся узор, также хотелось увидеть новый, возможно еще лучше, но для этого необходимо разрушить существующий! Желание нового всегда побеждало. Крутишь-рушишь, смотришь на свет, действительно – превосходно! Вот - самый лучший! Но, опять желание нового, а впечатление о прежних медленно растворялись и они забывались. Сохранить впечатления не было никакой возможности, либо остановиться и смотреть на один, но он надоедал как бы не был красив, либо крутить, крутить ради новых, неизвестных и получать новые и новые удовлетворения от новых и новых узоров. Калейдоскоп… Сейчас удивляет другое – как я смог остановиться тогда? Не помню…

На четверых нам 145 лет, 8 детей, три года общего режима, хуева туча грамот, кубков и не долеченных спортивных травм. Я люблю этих разъебаев уже за то, что оторвавшись от рассовывания денег по карманам, отложив молоты и сдув пыль с наковален, отставив косы, положив серпы, они приехали к оговоренному времени минута в минуту.
Все речи за здравие, красноречивые пожелания, обьяснения в любви, заверения в мужской дружбе, уложились в один-единственный тост в адрес именинника: «Чтоб хуй у тебя стоял!», собственно, им же, закончились и разговоры о бабах.
Три часа неспешных, смешных историй под вино и пиво, заканчивающихся общим смехом и подъёбками рассказчика.
Когда ресторан притих перед началом футбола, мы расплатились и встали уходить.
- Вы что, не любите футбол? – спросила симпатичная девушка с соседнего столика.
- Нет, ну что Вы, не любим мы – хоккей… - ответил один из нас, остальные дружно покивали головами.

На асфальте возле 2-го подъезда надпись: « Мой котёночек, доброе утро, я люблю тебя!!!»
Вот именно так, с тремя восклицательными знаками. Возле моего гораздо короче, но не менее эмоционально: ХУЙ Даже без точки.

В 18 шагах от стены Кёльнского собора, где лежат мощи святых волхвов, находится Музей Людвига с самой большой коллекцией Пикассо, с его эротической графикой и Арлекином с перекинутым через руку хуем. Я люблю Пикассо и мне нравится этот висящий на предплечье конец, я не уверен, что я понимаю то, что хотел сказать Пабло, но это и не важно ни для меня, ни для него. А вот этих французских старпёров во главе с Моне я очень даже понимаю, собственно с их картин для меня и открылась живопись. Именно увидев Винсента и Писсарро я понял, что картинка может вызывать чувство и передавать впечатление непосредственно, прямо с листа. Ебануться, неряшливые мазки чистыми красками, больше теней, отражений, силуэтов чем самих предметов, практически полное отсутствие людей ( Гоген и Ренуар мной исключены ввиду непонятности, не моё) и чистый воздух льётся на меня с непрокрашенных фанерных крышек. Я думаю, это не случайно – отсутствие человеков на картинах где нарисованы не пейзажи, а впечатления от пейзажей. Нарисуйте не человека, а ваше впечатление от него! Ну,… вот и получается – Арлекин с хуем через плечо.

Слова из гимна Кёльна. Города основанного две тысячи лет назад женщиной. Не припомню я больше городов основанных женщиной. Города с самым большим готическим собором, в котором покоятся мощи трёх Королей – волхвов. Тех самых которые принесли весть о рождении Иисуса. Мощи сначала были украдены во время крестовых походов из Константинополя, а позже из Милана. Город с потрясающими Романскими церквями и монастырями, забытыми на фоне подавляющего Собора. Город с сохранившимся до сегодняшних дней собственным языком – Кёльш, не понятным для остальной Германии. С древнейшей еврейской общиной в Европе. С пивом – Кёльш, которое варится только здесь и подаётся в маленьких стаканчиках. Свободный город на протяжении Средневековья. Город Бёлля и Отто. Практически нет исторических зданий – город полностью разрушен бомбардировками союзников. С козлом в качестве герба городской футбольной команды. С карнавалом и парадом сексуальных меньшинств. С самым большим количеством музеев в мире. Пронизан духом свободы и терпимости. Судьба раз за разом приводит меня сюда. Спасибо.

Я просто сформулирую то, что знают 40-летние, догадываются 30-летние и подозревают 20-летние носители ХY-хромосом.
Можно, конечно, церрозить печень на рыбалке и охоте, потеть над предоплаченной едой в Турипте и Египции, возвращаться в гипсе и с растяжением в паху с Высоких Гор, экономно ебать «детей» в Таиланде, научиться забивать косяк одной рукой на Бермудах или просто охуеть на Карибах, можно, но не нужно ебать мозги себе и советовать это же дерьмо пожевать другим, вот это – не нужно! А что нужно? А нужно, - набраться смелости и признаться, что лучший и единственный отдых для мужчины это: С проститутками на яхте! Я просто призываю прекратить споры об отдыхе и ясно сформулировать идеал. Конечно, это не дёшево (про яхту) и не просто ( женщины на корабле). Понимаю, бабла не хватает и поэтому едем на Селигер двумя машинами, тремя семьями и одной тёщей в придачу, едем, сам такой же.
Чем вас успокоить и умерить разбушевавшуюся фантазию? Ну, вот чем, например: Те редкие дАртаньяны, кто смог осуществить идеальный отдых, находятся в растерянности: Что же желать теперь? Ничего не остаётся, как менять размер яхт и количество проституток, рутина и однообразие… А у нас, - у лошадей дАртаньяна, остаётся цель и мечта, и ради неё мы встаём рано по утрам, идём к молотам и наковальням ковать своё счастливое будущее!

До недавнего времени я с нескрываемым презрением относился к Эрме, Картье и иже с ними, это были тухлые остатки юношеского максимализма. Ну какая-то херня, записаться за полгода на покупку ёбанной сумки-авоськи за шесть штук и это далеко не самая дорогая! Откуда-то из глубины пионерского детства поднималась зелёная муть и говорила о справедливости, неравенстве, помощи голодающим голодранцам, спасении диких лесов, восстановлении храмов если эти бабки отдать нечёсанным активистам всех мастей.
Окончательно добила эти сомнения котомка Эрме за стошестнадцать тысяч, с НДС. Отметку таможни для получения этого НДС – почти девятнадцать тысяч евро, я и получал в аэропорту. Таможенник долго рассматривал чек вынув его из специального теснёного конверта, зачем-то несколько раз смотрел на чистую обратную сторону, посмотрел на свет – полюбовался аристократическими кобылами. Позвал помощницу и они вместе смотрели на шесть цифр до запятой. С трудом оторвавшись от чека, поправив наручники и пистолет, попросил показать торбу. Я поставил на стол оранжевый пакет с кобылой, развязал на ручках ленточку с надписью для непонятливых, достал картонную коробку того же цветы и с теми же кобылами, открыв коробку и развернув шуршащую бумагу предложил ему достать сумку самому. «Нет-нет! Достаточно!» - замотал головой верзила и улыбнулся. Перевожу: «Нахуй – нахуй! Ебанулись совсем!» Сумка стоила значительно больше его трёхлетней зарплаты. Он покачал головой. Я пожал плечами.
Хуяк! Хуяк! Два штампа на чек и на таксфри. Девятнадцать штук к возврату!
И ведь действительно – ебануться! Я восхищаюсь Эрме! Ну как ещё можно заставить человека в своём уме заплатить 116.000 евро за кожанный мешок величиной с полведра? Интересно, если бы я мог позволить себе покупать такие сумки, я бы купил? Не знаю…

- 88 – бабьи жопы! – и пуговички расселись по местам.
Каждый вечер во дворе дома, в Кемерово, моя бабулька со своими подругами собиралась на турнир.
- 45 – баба ягодка опять! – не зевай, переспрашивать нельзя.
Ставка – по копейке, деревянные бочонки в холщовом, потёртом мешочке.
- 18 – в первый раз! – у всех по несколько карточек. Нужно успеть, да ещё кто-то ответит: «Это ты – в первый…»
- 6 – повис! – отвечают разное, кто-то: «Так поднимай!»
Они всегда мягко так прогоняли меня, им было неудобно так шутить при пятилетнем мальчике. А я же не мог оторваться от бочонков, пуговичек, копеечек и домиков!
- 3 – сиськи! – одна из бабулек: «Висят до самой письки!»
-Ты чё, при ребёнке! Иди сынок погуляй, вон там, с девочками!
- 69 – туда-сюда! – «И там и здесь!»
Я не обращал внимания на эти их шутки, я был единственный, кто был увлечён самой игрой, было так жалко уходить…
- 1 – кол! – «Давненько не было!» и все дружно смеялись.
Теперь я понимаю, что вот этот смех и шутки были самым главным в игре.

Если вы легко можете оторвать взгляд от полной Луны в августе, то читать вам дальше не стоит. Только зрение портить.
Старик жил в маленькой, обветшалой лачуге у самого леса. Днём он смотрел на горы и на отражение солнца в воде, чтобы не портить и так уже плохое зрение. Он думал о том, что самое малое всё таки можно разделить пополам, а самое большое можно удвоить. Он думал о Том, Кто раскидал звёзды.
В окрестных сёлах он слыл мудрецом. Люди приходили и спрашивали его о предстоящем урожае, о целебных мазях, о том как назвать сына. Правильные и нужные вопросы, но он не знал ответа на них; да и не хотел знать.
Над дверью он повесил обветренный козий череп, на камне у дома нарисовал два чёрных креста и круг с треугольником, на ступеньках несколько слов на непонятном языке, а в окне повесил сброшенную шкуру змеи.
С тех пор дом колдуна обходили стороной и пугали детей рассказами о горбатом старике.
Когда он умер, никто не заметил, как не заметили и того, что в лесу на одну певчую птичку стало больше. Да что ж в этом такого, люди редко замечают главное.

Мы еблись то у неё дома, то у меня. Мы еблись в гостиницах, на кораблях, в туалетах ресторанов, в машине стоящей в центре города, в лифте, в парке, мы еблись везде, где нам приспичит. Маленькие промежутки между еблей мы заполняли вином и сыром, большие – выставками, музеями и кинотеатрами, ах, да, в последнем мы мастурбировали. Мы доеблись до того, что нам показалось, что мы любим друг друга.
Однажды она взяла немного вещей и перебралась ко мне в квартиру. В течении недели выяснилось следующее: я - не опускаю стульчак унитаза, она - гладит уже глаженные вещи, я – не хочу ехать к её родителям, она – мечтает жить за городом, я – много читаю и тупо сижу перед телевизором с выключенным звуком, она – выдавливает зубную пасту не с конца тюбика, я пялюсь на сиськи её лучшей подруги, она – хочет что-бы я звонил когда приду с работы, я недостаточно сильно люблю её, она – любит меня больше ВСЕХ.
Я не успел даже отдать ей сделанные вторые ключи от подьезда. Не уберегли мы любовь.

В маленьком рассказе Тургенева, парнишке подфартило и он стоя у волшебного дерева с тремя плодами, может выбрать один из трёх: красное яблоко – и он станет умнейшим, белое – и станет сказочно богат, сморщенное жёлтое – и его будут любить пожилые женщины. Приторно-липкое морализаторство писателя заставило бедолагу выбрать любовь старух. Произойди такое в жизни, конечно же, все выбрали бы бабло. Что и правильно.
А я вот подумал, - почему выбор всякой халявы в книгах достаётся мужикам? Богатырь у камня на развилке, старик у моря с Золотой Рыбкой, Емеля со Щукой, этот, забыл как его – хрен с Лампой Алладина, все – мужики! А где ж мадемуазельки?
Вот, на месте этого долбоёба, что бы выбрала милая девушка: ум, богатство или любовь старпёров? Ответили? Вот то то же!

Она всегда утром встаёт раньше меня. Пока она в душе, я успеваю сделать ей апельсиновый сок. Кофе она не доверяет делать мне, - я грею молоко. Завтракать я сажусь с мокрой головой.
- Когда уж уймёшься? Ты стал похож на облезлого, серого помойного кота, – она смотрит на меня и улыбается.
Я приглаживаю двумя руками волосы и распрямляя плечи сажусь попрямее. Она смеётся:
- Не старайся, этим не поможешь.
- Хочешь, я звезду тебе достану? – сказал и сам чуть не поперхнулся, утром мне лучше молчать.
- Нет, спасибо. Вечером достанешь. Положи в косметичку, подругам покажу.
Я мою чашки, слушаю её шаги по ванной и стук баночек-скляночек.
Когда она красит губы я протираю её туфли, мне нравится держать в руках эти маленькие штучки на длинных каблучках.
Я целую её и слизываю приятный вкус помады со своих губ.
- Пока.
- До вечера.
Ну, когда же уже наступит зима?!

- Я тебе всё просто обьясню, что-бы ты понял. Поверь мне, я старше тебя на 10 лет, и это самые важные 10 лет. В эти 10 лет ты не узнаёшь ничего нового, ты просто понимаешь что происходит и что всё это значит. Слушай. Мужики хотят отъебать как можно больше баб, у кого на сколько хватает денег и здоровья, точнее, - что из этого быстрее заканчивается. У баб одно на уме – подороже продать ту единственную манду которая у них есть, они называют это – устроить жизнь. Всё. Всё остальное крутится и наварачивается на это. Любовь, дети, семья, долг, верность. Всё лишь бы наебать тебя. Всё. Бабы они как, хуй в рот взяли и всё, думают Жар-птицу поймали! Понял?
- Не-а, не понял. Чё делать-то, Алик?
- Чё делать? Чё делать.. Да, ни хуя не сделаешь…