Это я тот хмельной мальчишка,
Что Тебе взахлеб объяснял,
Как любить будет он без излишка,
И любовь будет будто в книжках,
И любить будет он «идеал».

Это я тот безумный парень,
О котором твердили: «Он
Себя губит в любовном угаре
И любовь слишком многим дарит,
Хоть и не был ничуть влюблен...»

Это я тот уставший рыцарь,
Без меча, без щита и без лат.
Это я не хочу мириться,
Это я презираю лица...
Словно женских сердец пират.

Это я был небесным мальчишкой,
Что Тебе взахлеб объяснял,
Как любить будет будто в книжках.
Ты не верила бредням мальчишки.
Он исчез. Он ушел. Пропал.

И в последнем Твоем желаньи,
Перед выходом в «вечный сон».
Ты, слезу смахнув на прощанье,
Окунувшись в воспоминанья,
Спросишь: «Где тот мальчишка? Где Он?..»

Знакомый город... озаряет нежный свет неона...
Ликует улица в безумстве фонарей и тьме домов...
Играет эхо, повторяя звуки, ниже на полтона...
Ну вот, пришел я, мой кумир! Пришел на зов!

Прости, что в этот нежный вечер без цветов...
Пойдем гулять с Тобой по скверикам и паркам?
Спроси с кем был я далеко, не бойся слов!
Спроси играл я с кем и с кем мне было жарко...

Спроси как много было подружек и врагов,
Спроси какими искушеньями был мучим.
В объятьях страсти я был верен, и готов
Тебе отдать ее сполна, мой нежный лучик.

Спроси, что хочешь, а вообще ...не нужно слов!
Хоть я вернулся, но на ...пять часов и всуе
Не нужно тратить их! Без мыслей – колдунов
Потратим их на нежность рук... на поцелуи...

...Знакомый город предрассветною зарёй
Чуть-чуть омыт. И я наутро, как и прежде,
Уйду в далекий край... В молитвах, а с Тобой
Оставлю розу... пару крыльев... и надежду...

В рассветный час, в минуты пробужденья
Заря лучи всходящих солнц, встречает,
В минуты томного, хмельного освещенья –
Я скучаю...

В вечерний час, когда немые звезды
Играют в небе, страсти обличая,
Когда умы решают давние вопросы –
Я скучаю...

И, обезумев к ночи без надежды,
Я на Тебя одну-одну серчая,
Вдруг прошепчу безумно, как и прежде:
«Как я скучаю!»

...Тихий парк на центральной улице...

- Вот так встреча! Привет!
- Привет...
Не узнала! Прости... (чуть щурится)
- Ничего... Как же тесен свет!
Я тебя вспоминал недавно...
Золотых твоих кудрей лен.
- Да уж... В те времена было славно...
Помнишь? Ты в меня был влюблен...
- Как не помнить...
- А что?
- Было больно...
Говорить Тебе годы подряд,
Что люблю, так безумно, невольно...
- Разлюбил?
- Знаешь, я был бы рад...
Но...
- Неважно! Забудем что было...
- Я забыл. Только помню из льда
Твоих глаз голубых злую силу...
- Я прошу...
- ...ты моя беда...
- Я...
- Не нужно. Прошло. Улетело.
Словно лета сжигающий жар.
Я другой...
- Я другая...
...Несмело
возрождался тот давний пожар...
Тихий парк этим зноем сжигали
Два безумца. Два: «нет» и «да».
И глаза их друг другу шептали:
«Навсегда... навсегда... навсегда...»

Вечер памяти. Вечер простраций и фразочек милых:
«Помнишь?.. Было!» - И все в этом роде. Смешно ли? Но я
Среди давних друзей, лиц недавно еще мне постылых
Нахожу лишь одно – той, что так и не стала моя...

Улыбаюсь, пытаюсь бездумно твердить комплименты –
Та любовь, как заноза засела в моей романтичной душе.
А она также нежно смеется, мол, «всё – сантименты»,
Мол, нет смысла в словах. А «люблю» - это просто клише...

В темноте нас оставят на пару минут. Для беседы?
Никаких лишних слов. Просто я объясняю, как жил,
Как старался не думать, как плакал, как страсти не ведал,
И, конечно, безропотно, глупо, безумно любил!

И итог: я сегодня ей просто, как раньше, не нужен.
В танце тихо вдвоем унесемся, забывшись опять.
...Вечер памяти - вечер иллюзий. Разбей ты их! Ну же!
Как цветное стекло – на кусочки! Чтоб больше не ждать...

Нежный шепот... и губ полусонных касание...
В эту ночь-лицедейку опять только Ты мне нужна...
Ну и что, что сентябрь уж близок? В моем понимании,
Если хочется жить, чтоб любить, значит снова – весна...

Наплевать, что за окнами веет осенней прохладой!
Я согрею Тебя! Обожгу! И, коснувшись рукой,
Назову своей музой, богиней... Других мне не надо!
Для Тебя неизменен всегда, и всегда я другой...

Просто верь! В освещении слов и безумии литер
В эту ночь-лицемерку я Твой. И лишь Ты мне нужна...
Знать поэтому, чтоб за окно я, взглянув, не увидел –
Для меня каждый день, каждый час коль с Тобой я – весна...

Я успею Тебя проводить до последнего пирса
Кораблей наших глупых надежд и безумных идей.
Потонув во грехах и вине, управляемый тирсом,
Раздарю свою страсть, как герой-донжуан, лицедей...

Ты протянешь мне руку, красивая, строго-святая,
Понимая, что я все же твой, но ничуть не простив.
За окном только дождь... и листва... и немножко светает...
За окном только дождь... И, поверь мне, покуда я жив

Буду помнить Твой синий укор глаз пленительно-нежных.
Хоть в далеком краю, хоть с другой, говоря ей «моя»,
Я не буду любить, как Тебя – также свято и ...грешно...
Я не буду любить. Просто точка. Финал: Ты и Я.

Вакханалии чувств... Только вот, управляемый тирсом,
Мой корабль отчалит, оставив мечты позади...
...Я успею Тебя проводить до последнего пирса,
Но успею ль за пару мгновений шепнуть «подожди»?

Ты не будешь со мной никогда... даже если на свете
Станет черное белым, а сны оживут наяву.
Даже если акация томно зимой будет в цвете
Ты не будешь со мной. И, поверь мне, я с этим живу...

Ты не будешь со мной, даже... даже простив свои слезы...
Даже нежно коснувшись меня, сознавая, что твой...
Знаешь, дело не в том, что теперь нам с Тобой слишком поздно.
Ты не будешь со мной никогда, ты не будешь со мной...

Ты не будешь со мной никогда... даже если на небе
Сотней звёзд, мириадами роз небосклону всему
Объясню, что люблю. Ты взлетишь, как отчаянный лебедь...
Ты не будешь со мной никогда... Только вот, почему?

Ты не будешь со мной. Впрочем, мне это даже не важно...
Каждый звук твоих слов, каждый вздох заставляет забыть,
Что со мной Ты не будешь. Но, знаешь, мне вправду так страшно,
Что стереть тебя в памяти – сложно. И с этим мне жить...

Ты не будешь со мной, даже если смогу измениться.
Стать таким же как все, не играть в пустяки и с судьбой,
Ты не будешь со мной... никогда... нужно просто проститься...
Ты не будешь со мной никогда... ни со мной,ни с другим...

Он ушёл в грешный мир на пятнадцать бушующих вёсен,
Чтоб играть не по правилам в то, что зовётся «любовь»...
Чтоб терять, находя... И Его в этом мире не спросят,
Кто же снится Ему каждой ночью с тоской, вновь и вновь...

Бросив в сумку альбомы, мечты и тетрадь со стихами,
Он встряхнёт головой, отгоняя сомнений туман...
Он пытался забыть Её – тщетно. Играя словами,
Лаской глупо делился с другими, бывая так пьян...

В этот вечер вернуться – судьба – звёзды в небе так ярки,
За окном – тишина, вроде осень... а, может... весна...
Прогулявшись для смелости в старом заброшенном парке,
Зашагает к подъезду, где Та... может, также - одна...

Он всё помнит – этаж тот же, третий, квартира тринадцать,
Надпись: «Сашка плюс Лилька равно ...» как и годы назад...
Он взлетит по ступенькам, как будто Ему снова двадцать,
И как будто как прежде любви восклицает: «Виват!»

Вот он! - Третий! Достиг! Не спеша, Он поправит прическу.
Дрожь в коленях, как раньше. Рука нажимает звонок.
Раз – другой – и короткий – как прежде – приметно и броско –
Так Она узнавала Его. В прорезь бросив цветок,

Он нажмёт еще раз. И, заслышав шептанье паркета,
Заслезятся глаза. Сожаленье? Иль что-то ещё?
Дверь откроется... в жёлтых лучах непривычного света –
Та любовь, что чрез пару минут скажет тихо: прощён...

.................................................................................................

Он ушёл в грешный мир на пятнадцать бушующих вёсен,
Чтоб любить незабвенно лишь ту, от которой сбежал...
Он вернётся... как вдруг возвращается год високосный,
Чтоб шептать Ей о том, что когда-то так часто шептал...

Я смотрел, как Она говорит и смеется красиво...
Как играет словами, чтоб только меня рассмешить...
Как потом, наигравшись, целует меня так счастливо,
Будто только и может, что мною, лишь мною прожить...

Я смотрел на Неё... Боже! Как Она чутка и нежна!
Как по-детски смешна и забавна, по-женски мила!
Я смотрел на Неё... понимал: это так неизбежно –
Нам быть с Ней. Я смотрел... а Она безмятежно спала...

Прикорнув на плече моём, сладко сопит, улыбаясь...
Я просил у Неё очень много, но отдал Ей всё...
...Уходя, улыбнусь... Улечу, улечу не прощаясь...
Снова ветер реалий в пучину дорог унесёт...

Вспоминая Её, я заплачу с тоскою невинной.
Отплачу Ей собой! Буду вечно Её лишь любить!
Очень сложно на свете остаться мужчине – мужчиной,
Но почти невозможно для женщины – женщиной быть...

Я сожгу свои кипы тетрадок, в которых порою
Нежной болью и томной тоской окликались слова.
Чтоб сверкнуть хоть безумством, красивой и яркой звездою –
Может, ты наконец-то поймешь, что была неправа...

Я дарил тебе то, что другим подарить невозможно –
Грохот рифм, нежность строк, буйство стиля. Дарил, не скупясь...
Всю внезапно прильнувшую нежность дарил. Ты же ложно
Целовала по-русски, так грубо и нежно... смеясь...

Просто чувствуя то, что любовь – это нечто иное,
Нечто большее чувствуя, так не сумев объяснить,
Я играл. Не в любовь. Просто так я игрался с тобою
В ту игру, что придумала ты, чтоб меня обличить...

Но сегодня уже без тебя, понимая как сложно
Не прощать, не страдать, не молчать, я смогу объяснить,
Что дарил тебе с нежностью то, что дарить невозможно
Лишь тебе я дарил, что другим я б не смог подарить...

Я сожгу свои кипы тетрадок, как старое эхо,
Окликавшее мысли, коверкая с чувством слова.
Чтоб сверкнуть хоть звездой, хоть в поэзии важною вехой,
Чтобы ты, наконец, поняла, что была неправа...

Я напишу Тебе семь тысяч фраз любви!
Пошлю их в сотни уголков твоей Вселенной!
Давай сегодня просто так и визави
Сыграем в нежность лаской слов, самозабвенно?

Прочти в октябрьских словах сиянье глаз –
Оно сорвет последний штрих твоих сомнений...
Весь этот мир, вся эта осень – всё для нас!
Ты муза грез моих, Ты мой красивый гений!

Голубоглазый мой кумир, прочти сейчас
То, что узнает каждый в этом затхлом мире,
То, что Тебе я напишу семь тысяч раз
Под каждой строчкой напишу, подвластный лире:

Как солнце греет поутру дыханьем нас,
Как небо тянет в свой предел, любя, прощая,
Я в Вас влюблен... я Вас люблю... лишь Вас... лишь Вас,
Моя красивая, далекая, святая....

«Вне зоны покрытия». Где-то по смерзшимся трассам
Ты мчишься "под 100", не боясь полуночных ГАИ.
На каждый звонок без ответа - смешливое «грасиас».
А в глупых мечтах - ресторан, «файв-о-клок» на двоих...

На карие вишни небрежно срывается челка,
«Вне зоны покрытия». Русская темная даль...
Ты помнишь себя не простившей и вздорной девчонкой,
Оставившей мне телефон и в довесок - печаль.

Встряхнешь непокорными кудрями черного цвета -
Мой маленький дьявол с крылами из тонкого льна.
На заднем сидении - томик Бодлера, газеты...
На нежных ресницах которую зиму - весна...

«Вне зоны покрытия». Чертовы трассы Урала!
Ты скоро в шампанском мой образ навек разопьешь...
Ты очень... ты очень... ты очень... ты очень устала...
Глаза заслезились. В глазах сожаленье... И что ж? –

Ты мчишься всё также... Я также звоню. Полуночной,
Невидимой нитью связала нас крепко мечта...
«...Когда? Через час уже будешь? Нет, правда? Ты точно
Приедешь? Ты знаешь ведь здесь без тебя - пустота...» -

Почудилось было... И где-то на смерзшихся трассах
Твой след не смело - он остался! он где-то там есть!
«Вне зоны покрытия». Старая-старая сказка.
И номер твой в памяти: два-девять-девять-семь-шесть.

Маленький мальчик плачет и плачет:
Слёзы, как ветры – сами бегут.
Кто-то обидел... Думает мальчик:
Я буду лишним в чащах минут...

Кто-то далёкий, кто-то неблизкий
Мальчику дорог... Дорог! И всё!
«Как это плохо! Как это низко!»
Вечность мальчишку в мыслях несёт...

Кто же обидел? Кто же заставил
Мальчика нынче плакать, рыдать?
Кто-то забросил? Кто-то оставил?
Мальчик рыдает... Где ж отвечать?!

...Где-то в туманах, где-то в столицах
Плачет девчонка, девочка-боль...
Ей не до песен – ночью не спится –
В сердце, на рану падает соль...

Кто же ответит? Кто же ответит? –
Что же влюблённым так нелегко?!
Нет искупленья боли на свете,
Боли сердечной... Там далеко

Плачут, как эта – сотни девчонок,
Сотни мальчишек, вечно слепых...
Слёзы, как ветры – встанут, спросонок
Льют. И не смогут сдерживать их

Тыщи девчонок, тыщи мальчишек
Вечная пьеса: юная кровь
Вечно не верит – всё будет! Слышишь?! –
Всё будет лучше – если ...любовь...

Пришли мне во сне свой по-женски прелестный привет...
Знакомою ручкой махни, улыбаясь, как прежде...
Я все эти долгих семнадцать с копейками лет
Прожил для того, чтоб расстаться с последней надеждой...

Я не был ни близким, ни дальним, но разве ж судьба
Нас просто с Тобой раз за разом приводит ко старту?
Вкус слёз Твоих кровью застыл на беззвучных губах
И спутал, шальной, как и прежде последние карты...

Звони мне! Пиши! Я безумно скучаю и жду,
Что где-то в уютном кафе я, ведомый судьбою,
Глазами усталыми столики все обведу
И вдруг, как во сне, повстречаюсь глазами с Тобою...

Надеюсь, что взгляд этот будет исполнен любви,
А, может, какой-то обычной чарующей «дружбы»...
Знакомою ручкой, как прежде, смеясь, мне махни,
Хоть нынче Тебе я ни капельки, в общем, не нужен...

Переступая маленькими ножками,
Уходит юность в маревый закат.
И хлопья снега тающими крошками
Её уход красивый освятят.

Под бой курантов снежными заносами
Поздравит ветер, вздыбится земля...
И каждый шепчет маленькими тостами:
Ну, за тебя, мой милый, за тебя!

Я буду пьяным счастием и винами,
Отправлю сотни писем всем «своим»,
Слова простые, славные, невинные:
Я просто рад, что вами всё ж любим!

И за смешными, простенькими фразами
Сокрою нежность, что прольёт душа.
Куда ж ты, детство, детство темноглазое,
Уходишь, тихо ножками шурша?

Ты мне нужна... Завьется ветер в кудри,
Метель поплачет, щечки теребя...
Смеясь в блаженстве, юном и немудром,
Сплетутся двое, нежность пригубя.

Ты мне нужна... Луна затихла в тучах,
Всем существом своим желая больше знать.
И рад любить, но вот выходит - мучить.
И рад бы жить, но хочется мечтать.

Ты мне нужна... и нечего стыдиться...
И пусть давно закончилась весна,
Ворвется в окна крик воздушной птицей:
«Ты мне нужна! Нужна! Нужна! Нужна!»

И пусть январь здесь правит безраздельно...
И пусть метель поплачет... ерунда!
Ты мне нужна... весеннею капелью...
Ты мне нужна... хотя бы ...навсегда...

Ты - первая. Усталыми руками
стираю пыль с альбомов, чтоб спросить:
Как дни твои проходят? За полями
конфетами по прежнему разит
коктейль из трав? Скрипит ещё шасси
в тележке, где обкатанное детство
от радости горланит? И в сердцах
твой пёс картавый совершает бегство -
по-прежнему - от окриков отца,
сметая по дороге? Солнце то же -
и также Фаэтон теряет вожжи -
сомнений нет. И где-то на ручьях,
где спит сосна - сидалище для беглых
двоих. И "Я + Ты" уже поблекло
и ночь всё та же, но уже ничья.

Куда ушло? И было ли? И будет?
Я взрослый - это значит - очерствел.
Из подсудимых за мгновенье - в судьи.
И ты в супруги - прямо из невест.
А дальше - темнота и амальгама
из будней и отброшенных долой
надежд. Но вижу словно бы с экрана,
как ты глядишь по-детски, с хитрецой
в глаза мои и говоришь мне: рано.

...

И лишь напоминает криком мама,
что мне уже давно пора домой.

Какая глупая затея:
любовь на дальнем берегу -
И проводить её не смею,
и встретить тоже не могу.

И всякой нечистью нагружен,
смурной, живу за нас двоих.
И жду случайных и ненужных,
попутчиков и проходных.

А Ты мелькаешь где-то тоже,
пестришь на сером фоне дня,
и солнцу подставляешь кожу,
и ждёшь, но тоже не меня.

Чего уж проще? - не встречаться -
любовь взвести на эшафот.
Но тем свидание венчальней
Но тем Ты ближе, чем отчаяннней,
нас расстояние гнетёт.

Не ночью обожженные глаза,
а бирюзой и солнцем обведенные,
глядят в мои (давно опустошенные),
пытаясь мне о чём-то рассказать,
как бабочки, слепые и бездомные,
пылавшие в невинности своей
на жертвенном огне.

Но ты не смей
сгореть, летя на свет моей лампады -
он солнцу даже близко - не родня
(доказано!). И если ты меня,
любимая, пока что не достигла,
то крыльев не пали живую ткань.

Таящийся напоминает тигра,
стремящийся - напуганную лань.
Бросок! - Но, вопреки миросложенью
меняя роль, побег боготворю,
и бабочкой взлетаю к освещенью,
и, сам себя не слушая, горю.

...

Любимая, когда гремящий город
уходит в грезы, и негромко ночь
по мостовой стучит - в такую пору
себя сдержать мне более невмочь -
Я ранее спокойный и смиренный
взлетев на крышу начинаю выть
И свет твой отражаясь от луны
слепому мне покой даёт священный.

Но звезд неисчислимый караван
уйдёт к утру, едва тревожа гравий.
А ночь меня опять слепым оставит
и в этом будет в общем-то права.

Она когда-нибудь поймёт,
когда январь невыразимо
не гарью, серой и бензином,
а свежей проледью вздохнет,
когда без всяческих преград
загомонят морозом ночи,
и заблестят и заискрят
и там, над крышей, между прочим,
сухое небо захлопочет
и выдаст звездный снегопад,
такой, чтоб я открывши рот
глядел и счастлив был до дрожи.

Она меня тогда поймёт,
когда понять никто не сможет,
Когда мой собственный Орфей
во мне отыщет царство мертвых
(я и тогда останусь с Ней,
но это дёготь в бочке мёда -
певец без голоса - плебей).

А ведь когда-то на висках
белеть начнёт неловко время
(и им я тоже буду предан) -
тогда уйдет наверняка
моя безнравственная ревность
и безвозмездная тоска.

Они моих стихов быстрей
сбегут в забвение и прошлость,
как судьбоносная оплошность
теряясь в сотне мелочей.
...
Пойми меня и не жалей,
что понимать меня так сложно.

На стенах никотиновые пятна,
где ранее - обойные холсты
скрывали первобытность красоты
некрашеных и потому приятных
перегородок. Дерево насквозь
пропитано набором ароматов.

Кто тут бывал? Наверное, когда-то
десяткам посетителей пришлось
прослушивать полтысячи известий
и не найти одну благую весть.

Мы рядом. Но пока еще не вместе.
...Зачем не здесь Ты?
...или всё же здесь?
Какой паркет Твои ласкает ноги?
не этот ли, мещанской простоты?
...Чьи туфли прозвучали у порога?!
Зачем не Ты здесь?..
Или всё же Ты?..

Мне стыдно - без стекла пустуют рамы,
слепые, словно вдовы моряков
и пол твердит цитату из клочков
не посланной когда-то телеграммы.
Взбешен. Топчу словесные останки.
Но снова то же самое рука
выводит на сыром и желтом бланке:
Люблю ТИРЕ бесспорно ТЧК.

Бросаюсь в дверь, чтоб добежать до почты.
Замок! ключи! и распахнуть скорей!..
...И Ты, непререкаемая точность
уже стоишь за дверью за моей.
Прекраснее самой Кассиопеи,
Ты жестом умоляешь не шуметь.
Я падаю и более не смею
хоть что-нибудь подобное посметь.
Прости мою смешную многоречность.
и гнев мой Ты, пожалуйста, прощай.

...

Здесь одному мгновенье - бесконечность!
Не оставляй меня.
Не оставляй.

Когда уходит девушка обычно
на улице промозгло моросит,
и кажется безумно неприличным
стандартный бред водителя такси

о бренном. Если девушка уходит -
обычно батарея на исходе.
И описать бы в клетке SMS,
как чувствуешь себя почти животным...
и хаос очертаний на полотнах
Делакруа. Но вот сигнал исчез

с экрана. Что таксист еще буровит?
Про климат, про газеты, про Собчак.
Тебе бы, друг любезный, помолчать!
Ведь девушка! Она... она уходит!
Наперекор болезненной природе
мой тяжкий мир уносит на плечах!

А я как манекен себе сижу -
недвижимый властитель задних кресел,
где я не первый, голову повесив,
в резиновые коврики гляжу.

За окнами - динамика и бег -
фонарный столб бежит, как угорелый,
стыдливо пряча в объявленьях тело,
он нервно выбегает на проспект.
И кажется, что мир - один проект -
бегущая за жизнью запотелость

на стёклах, где мне чудятся опять
её глаза за слоем конденсата.
Когда уходит девушка? Когда-то,
когда не можешь больше удержать,

когда, как обветшавший мезонин,
ты к разрушенью - первый и один,
а остальное - подлежит ремонту,
когда бегут раздетые, в дождях,
любимых переносят на руках,
а ты идёшь одетый и под зонтом -

один... И смотришь волком на других,
как на детей - беспомощность бесплодья.
Обычно, если девушка уходит,
то цокают особо каблуки,

и самое обычное в цене,
и фото убегает на стене,
размером восемнадцать на тринадцать.
...
Таксист! Попробуй здесь притормозить -
она решила рано уходить,
а мне еще не поздно возвращаться.

Ты хочешь многое найти
в моей кладовке полутёмной,
куда сложил я (Ты прости)
лишь позабытость и никчемность.

А чувства - как ручная кладь -
мне их в пыли держать не надо
и обсыпать крысиным ядом,
отравой горькой обсыпать.

Они под кодовым замком,
я им нашёл прекрасный дом.

И если пробуют взломать -
Я - их в охапку - и сбегаю.
Ведь Ты, я знаю, Ты сама
к себе других не подпускаешь.

И впредь, прошу, не подпусти
И даже если я в пути.

И даже если я ищу,
куда бы бросить тленность тела -
Тебе оставил ключ от чувств,
а Ты с ним что захочешь делай.

Но никому не отдавай
любовь мою - тоску без меры -
ведь лишь она всегда права,
а значит можно ей поверить.

Синоптики говорят,
что ветер бежит на Запад
и будет бродить в полях
фартовый и импозантный,

что летом грядут дожди,
а холод придёт с Востока,
и с ним уже на пути
туманная поволока.

Мне хочется верить, что
тепло к Тебе доберется
и пусть без меня, потом
в окно Твоё глянет солнце.

И глядя ему в глаза,
Ты скажешь, смеясь, погоде:
Он всё это предсказал.
А значит и он - синоптик.

Я люблю Тебя очень, когда Ты смеешься,
белозубостью солнцу бесстыдно хвалясь,
и когда Ты сонливой персидскою кошкой
мои ноги царапаешь, гордо ложась.

Я Тебя обожаю, когда Ты краснеешь,
если взглядом целую Твой ласковый взгляд,
когда рядом с Тобой шевелиться не смею
и вперед устремляюсь, не глядя назад.

Это жалкое время! Оно беспощадно!
Оно жадно крадёт наши сладкие дни...
Вот выходишь Ты с сумкой из двери парадной,
исчезая мгновенно в салоне такси.

Появись, где я молча Тебя ожидаю
и молчаньем моим околдуйся сама.
...Что сказать Тебе, если от счастья с ума
понемногу схожу я, моя дорогая?..

Этот город красив,
он десятками солнц освещается.
Он из самых приятных
и самых волнующих слов.
Мы не делим постель,
но дыханье твоё ощущаю я,
даже через проспекты
и стены уснувших домов

Эти долгие дни!
Как же зябки движения каждого!..
Но, до звезд завершив
расписание вечного дня,
устремляюсь в кровать
и она мне согретою кажется.
Если можешь... пожалуйста!..
Грей её впредь для меня!

Я больно и мучительно влюблён
в ту девушку, которую не знаю,
как в хвойные вершины Таганая
сапсаны до безумья влюблены,
как в звонкие раскаянья струны
влюбляются от Лены до Дуная.
Любовь свою, как дочку обнимая,
мы каждый по отдельности - смешны.

И я смеюсь над тем, что я влюблён
в ту девушку, хоть это мне перечит.
Я сам себе кажусь огромной течью
в истерзанной обшивке корабля,
который без команды и руля
идёт своей погибели навстречу,
и слышит, как на тысячи наречий
ему в последний раз поёт Земля.

Я также из последних сил влюблён
в ту девушку. Она необъяснима,
как вечные исканья пилигрима
в борьбе за снисхождение небес,
как самая опаснейшая смесь,
как самая прекрасная картина.
Она моим умом неукротима,
она в моём сознаньи - тёмный лес.

А если вдруг посмею возразить,
что я её хоть чуточку, но знаю,
то голос мой навеки засверкает,
но ястребы пусть вырвут мой язык!

Ведь это Ты меня уберегла
от прежних дум и стен непониманья.
Снега смели условность расстоянья
и Ты со мною, где бы ни была.

И если борт мой тонет, накренясь -
любой удар конец мой приближает.
А Ты хотя б меня не обижаешь,
и это много значит для меня.

Я помню дома большие,
огромные словно горы
и как не считал ушибы,
летая через заборы,

как пахло в подъезде супом,
и изредка табаками,
как ты зашивала брюки
заботливыми руками,

как позже, когда я вырос
боялась сказать и сглазить.
И слезно Богам молилась,
чтоб я не коснулся грязи.

Сегодня я правлю балом,
я стал по ошибке взрослым.
Тебя у меня не стало,
а что-то исправить - поздно.

Но знаешь, я также плачу,
когда обижают дети,
и тот пухлощекий мальчик
во мне до сих пор заметен.

Он падает, разбегаясь,
на мягкую спину пола,
и бабушке улыбаясь
рассказывает про школу,

и, к ней придвигаясь ближе,
татарские учит фразы.
А я его ненавижу
за то, что ты с ним осталась.

Всё уходит, всё! Неотвратимо -
По каналам в картины.
Поминутно в рутину
Обращается яркость.
Я - скотина.
Я шагаю путями
Неживых, нерадивых.
Громыхаю словами
(За душою ни звука -
Лишь проруха). Годами
Берегу свои руки
От живого.
Противно!
(Помню: бледные лица
Моей бабушке пели.
Я рыдал. И капелью
Мне хотелось разлиться
В неживом её теле.
Но простить и проститься –
Различимы на деле).
…Завывает в кассете
Запыхавшийся ветер.
Неживой по природе,
Я сегодня заметил,
Что люди уходят…

Я видел как-то собачий рай:
зеленый остров - не видно края.
И ни душонки - хоть вечность лай,
а не умеешь - научат лаять.

Там дождь бывает со всей душой -
приходит славный к собакам в гости.
Но вместо тучи - большой мешок
роняет громко на землю кости.

А сотни тысяч мохнатых лап
и глаз, глядящих по-человечьи,
несутся дико, забыв дела,
и лают тихо на синий вечер.

Я человеком попал не в ту,
не в ту эпоху - ментов и прачек.
И так бывает невмоготу,
что сердце воет ну... по-собачьи.

И также точно, как дикий пёс
собачьей воли хочу тогда я,
чтоб до заката, до самых звезд,
бежать и лаять... бежать и лаять.

Я был дворовым котом
в какой-то из жизней прошлых.
Голодным бывал. Зато
любимым был каждой кошке.

Гулял по ночам один
и звездами мерил крыши.
И десять домов будил,
и слушал, как люди дышат,

как в ванных шумит вода...
...Но время мешает судьбы.
И кто-то, как я тогда,
теперь меня ночью будит,

и на языке котов
ругает мою породу
за мелочность и за то,
что я разменял свободу.

А с кем ты сегодня спишь?
И сколько считают ноги
ступенек? И на пороге
кому ты теперь кричишь,
что снова устала жить?
Кто точит опять ножи
в твоей идеальной кухне?
Какие опять потухли
за окнами фонари?
Каков теперь твой Париж?
Он также дождлив и весел?
И те же гудят дома,
секреты свои храня,
на гладких ладонях лестниц?..

У нас теперь всё не так -
ЧП то и дело, встряски.
И ныне в фаворе Басков,
а Ургант снимает "Смак".
В кино, не поверишь - Бонд,
но правда теперь не Броснан.
Ну что там сейчас с тобой?
Вот я, например, подросток
по-прежнему. Но в душе.
А это опять клише...
Твой муж (как его зовут?)
тебя обожает, точно.
Детей, я уверен, хочет,
красив и ничуть не скуп.

Привет ему передай
от мальчика из России,
который в душе красивый,
и страшно не любит чай
(ты помнишь?). Еще? Ну что ж...
Курю теперь, но немного.
И стал, не поверишь, вхож
к придворным поэтам Бога.
Но это уже приврал...
Прости мне мою нечестность.
Тебе уходить пора,
задвинь за собою кресло.

И также, прошу, уйди
из юной моей груди.

Я курил, ты прости.
Я опять убивал сигареты.
Не целуй меня. Запах
табачный тебе неприятен.
Уложи наши сны,
словно не засыпающих деток,
нашалившихся впрок
и проливших на белую скатерть

ненавистный им чай -
Я его недолюбливал тоже,
когда было мне пять,
а быть может и все восемнадцать.
Он такого же цвета,
как крапинки мраморной кожи,
твоей северной кожи,
не смеющей боле смущаться

моим юным словам.
Я включаю последнюю скорость,
разгоняя авто...
(это, кажется, не интересно).
Арестуй наши сны,
словно бы незадачливых воров.
Посади их в темницу -
для них подходящее место.

Пусть встречают рассвет
и закат, но уже за решеткой.
Пусть хлебают из мисок
под строгим надзором Селены.
Пусть ногам их достанутся
лучшие в мире колодки.
А рукам по традиции -
наипрочнейшие стены.

Вас не искал Париж
в сотнях старинных улиц,
тех, где подчас тонули
тысяча, даже три
тысячи юных глаз.
Не вспоминали Вас
парки и тротуары
города на Неве.
Вас обнимает век,
где господа гусары
слушают мой романс,
где похищает Вас
переплетенье слова
Пушкина и иных,
где Вы – прозрачный вихрь
чувства и недомолвок,
горечи и тоски
юной моей руки,
пишущей эти строки,
не ожидая отклик
(в точно таком ключе)
и не поняв зачем?..

А дождь ничего не понял,
Мешая портвейн и водку
В кафе на углу Мон-Мартр.
Раскачиваясь в поклоне,
Со мной заключая бартер,
Он мне показался кротким
И милым простолюдином,
Роняющим капли в спину
Таким же, как я - животным,
Таким же, как я - кретинам
Из плоти и сумасшествий.
Он мне показался честным,
Довольно забавным малым.
Но что-то мне подсказало,
Что наша договоренность
Разорвана будет только
Он тело своё упрячет
Подальше от барной стойки.
…А я попросил, к несчастью,
В окно одно постучаться,
И, как на парижской сцене,
Напеть что-нибудь Дассена...

Не согнулись деревья от ветра
В три погибели, засмеяв.
Это я - переулок света
Послесветие - тоже я.

Специально хожу напыщенный,
Как заправский комедиант...
...А октябрь играет в нищего,
Хоть лицом - раздобревший франт.

Слишком теплое непогодие,
Мне уже не успеть простыть.
Эх, октябрь, моя пародия
На тебя не смешна. Прости...

Ты не любишь большие праздники
И гуляешь лишь сам с собой.
Между мной и тобою разницы
Никакой.

Твой - восемнадцатый маршрут.
Моторы воют и ревут,
И то и дело замерзают.
А Ты, красивая такая,
По пешеходному идешь.
Завязан шарф, блистает брошь
На запыхавшейся груди...
Иди! Пожалуйста! Иди!
Ступай к мигающим значкам
У запыленных остановок.
В моих расширенных зрачках
Ты - наиглавнейшее слово,
Наипрекраснейшая ложь!
Я этот шарф и эту брошь
Давным-давно запечатлел.
Их знает Куба и Израиль,
Я их - камнями на скрижалях
И гравировкой на колье...
Ну что Ты мне?! Ну кто Ты мне?!
Застывший в небе листопад
Под голос гулкий Паваротти,
Сибирский лес, японский сад,
Сильнейший (Боже мой!) наркотик.
Найти бы мне скорее суть...
Но Ты - ценнее этой сути.
Беги уже! Тебя же ждут
На восемнадцатом маршруте,
Сглотнувшем смех и голоса,
Несущем прямо в небеса...

Бежали скорые, шумя
Переливающимся светом,
В неутихающее лето,
Бежали, бешено стремясь
Спасти Тебя или меня...
Или Тебя, или меня.
От полнолуния до дня,
Когда уснули мотыльки,
Я ждал руки, Твоей руки,
Чтоб ей отдать себя сполна,
Чтоб неотложка ни одна
Не смела миссию менять -
Спасти Тебя, убив меня...
Бежали скорые, шумя.
Переливался синий свет...
…Мне было врсемнадцать лет,
Тебе – минуло двадцать три.
Никто не верил нам с Тобой:
Пока жива Ты - я живой.
Пока я жив - жива и Ты...

Встреча в кафе. Дальше - дома и арки,
Улицы слов... душами нараспашку...
Ты расцветешь дикой ромашкой в парке,
Впрочем, прости, я не люблю ромашки.

На кольцевой мы разойдемся к ночи.
Гладок асфальт, словно покрытый лаком.
Буду грустить, буду рыдать по-волчьи.
Впрочем, прости, я не умею плакать.

Ты теперь слишком близко...
Бьешь по лицу мне веткой.
Если уйдешь - я - в петлю
Черных британских Индий,
В Лондон начала века,
Как его видел Диккенс,
В крепость дешевых виски...
Близко! Ты слишком близко!
Бьешь по лицу мне веткой.
Крепко сидит в рассудке:
Если уйдешь - я - в петлю
Стен и дверей больничных,
Реек и промежутков
Грубой спины паркета...
Не догорает спичка -
Я понимаю, где Ты...
Ты уже слишком близко...

Уютно... Сижу за столом,
Читая новости.
Звонит телефон,
Картавит из трубки друг.
Чиркаю, испортив вид
И злую линованность
Тетрадной бумаги,
Берущей с моих лишь рук.

Уютно... Кофейный Бог
Со дна улыбается.
Оконную дробь
Тоскливо скрывает Бах.
Держу на прицеле тучи,
Нависшие палицей
Над городом сонным,
Хранящим свой дикий страх.

Уютно... Оставить всё
Приятным и красочным,
Чтоб быстро бежать,
Никого к себе не впустив.
...Я просто покой
Не успел ощутить достаточно,
А ныне я им упьюсь
До конца пути...

Она красива... О, как красива!
В уютном платье из марципана,
Как будто фея. Уже пора нам...
Я пересилить себя не в силах -
Я преклоняюсь. Она красива...
Она безбожно невыносима.
Когда шагает по тротуару,
По красноватому серпантину -
В её движеньи - струна гитары,
В её движеньи - пейзаж картины.
Я замираю... Она - как дива...
Она безумна, неугасима...
...Её колени я обнимаю,
Не понимая, не унимаясь...
Не потому, что она красива,
А потому лишь, что жестом строгим
Мне указала мою дорогу...

И у кого еще такая девушка?
Я задыхаюсь в нежности и горе,
Я эту девушку сравнил бы с морем,
Но и оно сравненья недостойно.
Я бы сравнил тогда Ее с течением
У родников - бесшумным и спокойным,
С бесперебойным током, со свечением
Живых галактик, с блеском откровения
И с рядом мыслей, глупых и нестройных -
Я их связал в одно прикосновение,
Но и они, конечно не достойны.
Ведь у кого еще такая девушка?..

Я постараюсь не спешить и Ты
Не обернись сапсаном на рассвете,
Чтоб разорвать остатки красоты,
Как ветер,
На простыне оставивший следы
Всего на свете.
Ты и только Ты -
Моё столетье,
Мои цветы,
И буду петь я
До хрипоты,
До обесцветья,
Что Ты...
Ты...
Ты...

Одна и та же видится мне жизнь
Я каждый раз одно не успеваю -
То высь не та, то это и не высь,
Но я стремлюсь, хоть часто спотыкаюсь.

Пишу, пишу... И голос не утих,
Но хоть мой слог точеный и красивый,
Слова мои не более других,
Не более других они правдивы.

И хочется бежать. И навсегда.
Чтоб помнили меня одни дороги -
Куда-нибудь бы только не туда,
Где солнце тоже всходит на востоке,

Где также замирают соловьи,
И сольно задыхается гитара,
Где чьи-нибудь, но только не мои
Читают по субботам мемуары.

Она прислонила голову
К худому его плечу.
За взглядом холодным оловом
Играли метели чувств.

Косичкой теперь роскошные
Когда-то ветра волос.
И еле заметно прошлое
Гранитом сложило мост.

Не гложут сейчас движения
Метущийся в прошлом стан.
Не нужно теперь спасения
Тогда дорогим глазам.

Такой не к лицу задорное
В спокойствии серых дней...
...Не эта ли та, которую,
Когда-то я звал своей?..

На песке у моря волны словно бы
Ищут свой разрушенный причал.
Я устал, я мыслями любовными
Для Тебя дорогу застилал.

Месяц очень яркий и увесистый,
Звездами забавно окружен.
Этот месяц надо мною свесился,
Прерывая вечный моцион.

Что не так? Да просто всё лучистое,
Всё блестит феерией ночной.
Ты устала, значит просто чистила
Небо над моею головой.

Я там не буду, там, где всё
Пленяет холодом не тающим,
Где ветер улицы пасёт,
Пастушьей флейтой завывающий,

Где вековая пустота,
Где ничего не переменится..
Там новый день уже настал,
Назвав Тебя своею пленницей...

Там пестрых улиц тишина
Сверкает снежными фигурами.
И край луны сквозь дым окна
Похож на что-то крайне хмурое.

Я там не буду. Там - не Ты,
В холодном шелесте отчаянья.
...Я не успел еще остыть,
Но и гореть не получается...