— Очень сожалею, Фаина Георгиевна, что вы не были на премьере моей новой пьесы, — похвастался Раневской Виктор Розов. — Люди у касс устроили форменное побоище! — И как? Удалось им получить деньги обратно?

 

— Я была вчера в театре, — рассказывала Раневская. — Актеры играли так плохо, особенно Дездемона, что когда Отелло душил ее, то публика очень долго аплодировала.

 

...Тошно от театра. Дачный сортир. Обидно кончать свою жизнь в сортире.

 

...Ну и лица мне попадаются, не лица, а личное оскорбление!

 

Актеры обсуждают на собрании труппы товарища, который обвиняется в гомосексуализме: "Это растление молодежи, это преступление…" ― Боже мой, несчастная страна, где человек не может распорядиться своей жопой, ― вздохнула Раневская.

 

Бог мой, как прошмыгнула жизнь, я даже никогда не слышала, как поют соловьи.

 

В театре меня любили талантливые, бездарные ненавидели, шавки кусали и рвали на части.

 

Воспоминания — это богатства старости.

 

Говорят, что этот спектакль не имеет успеха у зрителей? — Ну, это еще мягко сказано, — заметила Раневская. — Я вчера позвонила в кассу, и спросила, когда начало представления. — И что? — Мне ответили: «А когда вам будет удобно?»

 

Деньги съедены, а позор остался (о своих работах в кино).

 

Для меня всегда было загадкой — как великие актеры могли играть с артистами, от которых нечем заразиться, даже насморком. Как бы растолковать, бездари: никто к вам не придет, потому что от вас нечего взять. Понятна моя мысль неглубокая?

 

Если бы я, уступая просьбам, стала писать о себе, это была бы жалобная книга — «Судьба — шлюха».

 

Жемчуг, который я буду носить в первом акте, должен быть настоящим, — требует капризная молодая актриса. — Все будет настоящим, — успокаивает ее Раневская. — Все: и жемчуг в первом действии, и яд — в последнем.

 

Жизнь — это небольшая прогулка перед вечным сном.

 

Жизнь проходит и не кланяется, как сердитая соседка.

 

И что только ни делает с человеком природа!

 

Как я завидую безмозглым!

 

Кино — заведение босяцкое.

 

Когда мне не дают роли, чувствую себя пианисткой, которой отрубили руки.

 

Когда в Москве, на площади Свердлова, установили памятник Марксу работы Кербеля, Раневская прокомментировала это так: ― А потом они удивляются, откуда берется антисемитизм. Ведь это тройная наглость! В великорусской столице один еврей на площади имени другого еврея ставит памятник третьему еврею!.

Кто бы знал мое одиночество? Будь он проклят, этот самый талант, сделавший меня несчастной...

 

Мне осталось жить всего сорок пять минут. Когда же мне все-таки дадут интересную роль?

 

Молодой человек! Я ведь еще помню порядочных людей... Боже, какая я старая!

 

Ничего кроме отчаянья от невозможности что-либо изменить в моей судьбе.

 

Ну эта, как ее... Такая плечистая в заду... (Раневская забыла фамилию актрисы, с которой должна была играть на сцене).

 

Одиноко. Смертная тоска. Мне 81 год... Сижу в Москве, лето, не могу бросить псину. Сняли мне домик за городом и с сортиром. А в мои годы один может быть любовник — домашний клозет.

 

Одиночество как состояние не поддается лечению.

 

Он умрет от расширения фантазии.

 

Оптимизм — это недостаток информации.

 

Ох уж эти несносные журналисты! Половина лжи, которую они распространяют обо мне, не соответствует действительности.

 

Паспорт человека — это его несчастье, ибо человеку всегда должно быть восемнадцать, а паспорт лишь напоминает, что ты можешь жить, как восемнадцатилетняя.

 

После спектакля Раневская часто смотрела на цветы, корзину с письмами, открытками и записками, полными восхищения — подношения поклонников ее игры — и печально замечала: — Как много любви, а в аптеку сходить некому.

 

Птицы ругаются, как актрисы из-за ролей. Я видела, как воробушек явно говорил колкости другому, крохотному и немощному, и в результате ткнул его клювом в голову. Все, как у людей.

 

Сотрудница Радиокомитета N. постоянно переживала драмы из-за своих любовных отношений с сослуживцем, которого звали Симой: то она рыдала из-за очередной ссоры, то он ее бросал, то она делала от него аборт… Раневская называла ее "жертва ХераСимы".

 

Спутник славы — одиночество.

 

Стареть скучно, но это единственный способ жить долго.

 

Старость — это время, когда свечи на именинном пироге обходятся дороже самого пирога, а половина мочи идет на анализы.

 

Старость — это просто свинство. Я считаю, что это невежество Бога, когда он позволяет доживать до старости. Господи, уже все ушли, а я все живу. Бирман — и та умерла, а уж от нее я этого никак не ожидала. Страшно, когда тебе внутри восемнадцать, когда восхищаешься прекрасной музыкой, стихами, живописью, а тебе уже пора, ты ничего не успела, а только начинаешь жить!

 

Старость, это когда беспокоят не плохие сны, а плохая действительность.

 

Тот слепой, которому ты подала монетку, не притвора, он действительно не видит. — Почему ты так решила? — Он же сказал тебе: «Спасибо, красотка!»

 

У этой актрисы жопа висит и болтается, как сумка у гусара.

 

Узнав, что ее знакомые идут сегодня в театр посмотреть ее на сцене, Раневская пыталась их отговорить: — Не стоит ходить: и пьеса скучная, и постановка слабая... Но раз уж все равно идете, я вам советую уходить после второго акта. — Почему после второго? — После первого очень уж большая давка в гардеробе.

 

Четвертый раз смотрю этот фильм и должна вам сказать, что сегодня актеры играли как никогда.

 

Я — выкидыш Станиславского.

 

Я жила со многими театрами, но так и не получила удовольствия.

 

Я не признаю слова «играть». Играть можно в карты, на скачках, в шашки. На сцене жить нужно.

 

Я провинциальная актриса. Где я только ни служила! Только в городе Вездесранске не служила!..

 

Я, в силу отпущенного мне дарования, пропищала как комар.