Я никогда не хотел быть таким. Это сопливая метафизика, подержанные чудеса для изголодавшихся по потустороннему людей. Я был приземлен и прагматичен как пиранья – найти, укусить, переварить и не попасться самому. Все эти ахи-вздохи, все это слюнявое сострадание и чудотворчество, как я считал, годятся лишь для последних страниц бесплатных газетенок. Ну, ты в курсе, сестренка – тетки в косынках, выпученные искуственно благочестивые глаза, пойманы камерой в момент совершения каких-то странных пассов руками. Чепуха для неудачников. Так я думал пару дней назад.
100% здоровья
В проходе метро двигалось что-то почти умершее, вонючее и тошнотворно бормочущее – бесполое, с протянутой черной рукой. Пассажиры в основном внимания не обращали, устало пялясь в пятна рекламы или в свои книги и газеты. Лишь пара совсем уж сердобольных (или пытавшихся казаться таковыми на публике – ты в курсе, они с гордостью говорят в кампаниях «Я всегда подаю!») бросила в руку звякнувшее. Я, как назло, стоял на самом пути этого существа, и постарался максимально отжаться от прохода, когда существо подползло ко мне. Перед моим носом появилась израненная грязными морщинами ладонь, и жалостливое «Бубубубу» потекло. Терпеть не могу попрошаек. «Идикатынах», сплюнул ему сквозь зубы. Ладонь тут же исчезла, и гадкий запах вместе с существом пополз дальше по вагону.
Когда я вышел из вагона, меня нагнал какой-то пацанчик. Лет 15-ти. Тощий, длинный, с лохмотьями нестриженных волос над красными ушами. Заглянув мне в лицо обжигающими глазами, он ткнул пальцем в сторону существа и сказал мне тихо «Помоги ему».
И что-то бросило меня к бомжу. И как-то я понял, что, пока не вылечу гнилое нутро бродяги, не смогу уйти. Руки мои сами вытянулись к тщедушному тельцу, и я почувствовал, как из меня уходит что-то. Подруга, помнишь эти игры в детстве? Как «нитку» из ладони тянули? Вот так тянулось по всему телу. Я понял – уходит жизнь. Моя, матьвашу, жизнь! Я видел чем-то, похожим на душу, как мои силы втекают в бомжа и лечат, исцеляют, греют его смрадное нутро. Противно и щекотно.
Бомжара встал и поплелся куда-то к выходу из станции. А я, опустошенный и будто оплеванный, сполз вдоль мраморной колонны на пол, привалился к ней головой и стал пережидать, пока пройдет головокружение. Дико болела печень.
Как только я пришел в себя, меня дергануло вдаль.
76% здоровья
Рядом со скамейкой лежал, постанывая, парень на роликовых коньках. Нога свернута в сторону, и на защитного цвета штанине уже расплывается темное пятно крови. Поодаль, метрах в трех, остановились две девки лет пятнадцати и, тщательно вылизывая мороженое, с коровьими лицами тупо глядели на парня. Хоть бы пискнули, суки мелкие! Просто стояли и глазели.
Меня раньше немного раздражали эти попрыгунчики в штанах с висящей у коленей мотней, ну да ладно. Сейчас, правда, ворочался внутри гаденький червячок мстительности: «Допрыгался?», но меня уже тащило, мои руки уже протянулись к нему, что-то внутри меня уже приготовилось к жертве. Уже покалывало кожу. Парень, увидев меня, попытался то ли встать, то ли уползти, но, задев раненой ногой скамейку, со стоном рухнул обратно.
И опять пошло теплое, живительное, мое.
Пацан с испуганным лицом начал ощупывать ногу, потом привстал и начал тщательно отряхивать свои парашютные штаны. Я держался за край скамейки. Меня мотало и тошнило, и дико болело колено – будто мне самому рвануло что-то внутри. В горле скопилось что-то металлическое, и, к своему удивлению, я сплюнул кровью. Пацан, закончив отряхивать свое тряпье, осторожно отступил от меня на пару шагов. Мне вдруг стало обидно:
- Ты хотя б поблагода....
И меня опять швырнуло.
69% здоровья
Яркая богатая комната, неожиданный, несвойственный богатству, вкус в оформлении. Ни капли золота или пурпура, никаких пошлых стеклянных столиков и легиона безделушек. На тахте изгибается во все стороны молодая женщина, руки молотят воздух. За те несколько секунд, пока я пытался отдышаться, я успел заметить, что женщина того типа, который я терпеть не могу – иссиня-черные крашеные волосы, губы, привыкшие брезгливо поджиматься, брови, обычно поднятые в снисходительном удивлении. Ухоженное богатое тело профессиональной содержанки колотилось в судорогах. Шлюхе было плохо, и мое нутро поняло, почему.
Меня она заметила, но сделать ничего не могла – сила, терзавшая ее изнутри, ни за что не отпустила бы ее до самой смерти. Близкой смерти. Смерти, которая уже заглянула в окно и медленно вплывала в комнату.
Из меня опять пошло в нее, а из нее – в меня. Ее тело билось все слабее и слабее, мне же становилось невыносимо больно. Будто в мой живот, куда-то в нутро, впилась веселая безжалостная пила, и стала гулять там, наматывая на себя мои внутренности. Это уже не боль, это отрицание всего, что может быть спокойного и здорового в человеке, это дикость, это касание смерти, это горячо и холодно одновременно.
Постепенно меня отпустило. Я упал вперед лицом, на покрывало тахты, коснувшись головой ее руки. Какое-то послевкусие, послечувствие боли медленно сочилось из меня.
- Кто ты?- прохрипел голос рядом.
Я приподнялся на локтях. Женщина прижалась к стене, зачем-то прикрывшись от меня подушкой. Шлюха меня боялась, шлюхе было не до чудес. Рядом с ней лежал окровавленный комок.
В миг я все понял и узнал. Ей оперировали грыжу три месяца назад. И растяпы в белых халатах забыли во внутренностях салфетку. Или тампон, я не успел понять. Чего-то оно там перекрыло, подгнило, и через пару часов ее сильное гибкое тело стало бы трупом.
- Кто ты?
Ее рука медленно тянулась к мобилке на тумбочке. Глупая шлюха, я помог тебе, я сейчас не боюсь никого и ничего после той муки, что я испытал. Мы же делили ее на двоих, я же принял все на себя, дура ты силиконовая!
Меня бросило.
45% здоровья
Ребенок. Перед мной по тротуару ковылял пацан лет 12-ти. В несуразно больших ботинках, на носочках, колени не сгибаются. Лицо спокойное, но глаза... такие глаза бывают только у изувеченных детей. Описать невозможно – это не страдание, это не мудрость, это... это просто понимание того, что ты не можешь быть ребенком, живя в теле ребенка. Ты не знаешь ни дурачества в воде, ни сладкой усталости после пыльного футбола, ни гордости после удачной драки, ни бега, ни валяния в траве. Это глаза больной осторожности. Осторожные шаги, осторожные загнанные взгляды, осторожная смерть.
Сейчас, когда я видел это дитя, над которым изуверски поглумилась природа, мне было стыдно. За свое здоровье, которое я так бездумно гробил раньше табаком и сивушной дрянью, за свою лень телесную, за свои беспочвенные депрессии, вызванные скукой, за свой пафос невнятной креативности. Я встал перед мальчишкой на колени и приготовился к боли.
Странно, удивительно, но боли не было. Скорее мне казалось, что кто-то мягко тянет меня за стопы ног – вежливо и тщательно. Где-то минуту продолжалось, где-то шестьдесят секунд мое тело в ответ дарило мальчишке успокоение. Потом в моих глазах мелькнули яркие пятна, и все прекратилось.
Я стоял на коленях перед излеченным пацаном. Тот, как мне показалось, понял все в самом начале. И теперь смотрел на меня спокойными, благодарными глазами, в которых начинало разгораться все то, что он упустил – мечты, озорство, битые колени, мегалитры йода, девчоночьи косички и рваные кеды.
Эти глаза я запомнил навсегда, и меня опять кинуло.
26% здоровья
Горы. Не знаю, на какой я высоте, но мне не холодно. Наоборот, жестоко печет солнце. Забавно, летнее солнце в царстве снега. Я стоял спиной к высоченной скале, а передо мной корчился мужик. Альпинист. Упал он страшно. То, что я видел, называлось агония.
Отшвырнув в сторону воткнувшийся рядом с ним при падении ледоруб (было бы милостью небес, если бы ледоруб воткнулся не рядом, а в голову незадачливому альпинисту), я присел рядом с ним. Он был почти мертв уже, лишь немного подрагивали поднятые вверх руки. Бессильные руки, синие руки – мертвый памятник мертвому человеку, решившемуся быть смелее других.
Я взял его руки в свои и начал отдавать жизнь.
Холод побежал по моим венам, по моим затрещавшим костям, по моей отвердевшей коже. Холод обнял меня, обернул меня собой, схватил мои глаза и показал мне то место, где нет жизни, а только тихий покой бессловесных. Я замер.
Я пришел в себя.
Щеки альпиниста порозовели, он спал. Но уже был близок к пробуждению – его веки подрагивали, и он тихо бормотал что-то сквозь свой короткий покой.
Мне было плохо.
1% здоровья
Я спрятался, когда за скалолазом пришли его коллеги. Коллеги – такие же бородачи с умным безумием в глазах - дико удивились тому, что он мало того, что жив, так еще и здоров. Хлопание по плечам и хохот – здоровый, сильный хохот уверенных в себе людей. Как я завидовал этому хохоту. Я никогда так не смеялся в своей жизни – был слишком мелок и зависим от мнения других.
Я следил за ними часа два. Брат, знаешь, что они сделали? Они снова полезли вверх. И спасенный мной тоже вместе с ними. Ну дает! Вот человече, вот странный! Ведь уже занес ногу над Вечным, ведь уже глянул в потустороннее, и все равно лезет вверх. Сестричка, ты понимаешь таких? Они ушли вверх, к своей ледяной тайне.
0,9% здоровья
Чувствую, утекает. Слишком мало жизни во мне осталось, чтобы жить, незачем держать эти последние крохи, бессмысленно. Эти чудеса убили чудесника. Была ли доброта в чуде?
0,8% здоровья
Доброта? Во мне не было ее, это точно. Я не хотел быть добрым, какого черта, я плачу собой? Но так было поначалу. Меня швыряло, моя воля была подавлена, мои желания были шорохом пыли. Но
0,7% здоровья
постепенно я понял прелесть сострадания. Это была сила. Сила, хоть и пожирающая меня, но самая мощная сила на свете – когда ты МОЖЕШЬ подать
0,6% здоровья
руку тому, кто в этом нуждается. И вдвойне ты силен, когда ты ХОЧЕШЬ ее подать. Делай зло – вернется бумерангом стократ, делай доброе – никто не заметит, кроме облагодетельствованного тобою, и
0,5% здоровья
добро вернется к тебе в мизере, минимумом. Если вернется вообще. И многое не понял, вопросы жгли, жгли. Было ли добром то, что я делал? Добро из-под палки, по принуждению – добро или
0,4% здоровья
нет? Помощь другим – это потребность или дежурство? Или это не важно, а важен лишь результат? Помощь любой ценой – ценна ли? Спасение чужой кровью - спасет ли?
0,3% здоровья
Я понял, что, несмотря на боль и страдания, несмотря на мучения плоти моей, мне было хорошо, когда я помогал. Оплатил свое высокомерие и снобизм в жизни «до» жертвенностью «сейчас», будь она неладна. Пацан в метро, ах ты гад, что же ты сделал? Ведь моя кровь уходит, моя….Но понял теплоту. Понял лишь сейчас, потому что раньше просто не знал, не ведал, не ощущал теплоты других рядом с собой. Одиночество – вот мой
0,2% здоровья
бич, мое проклятие, барьер хорошему и нужному, источник моего дешевейшего цинизма. Жизни все меньше, мыслей все больше. Господи, почему я раньше так мало думал? Не важно о чем, неважно ради чего, почему я был растением? А? Пацан, ответь!
0,1% здоровья
Я тут не один. Ко мне медленно подходит девушка. Тоже поневоле чудесница, тоже опустошенная почти до самого дна. Подходит ко мне, зная обо мне. Ее жизни так ж ничтожно мало, как и моей. Обнимает меня и кладет голову на мою грудь. Прячется от ветра. Странно, ветер меня не тревожит. Ах, она прячет слезы...а куда мне прятать мои?
Мои капли жизни текут в нее. Ее крохи переливаются в меня. Мы обречены на вечность. Вечность на лезвии жизни.
