Сегодня во второй раз посмотрел "Слишком красивая для тебя",Бертрана Блие знаменитого французского режиссера,чьи картины являют нам тонкую грань между иронией и серьёзом,самоиронией и глупостью неотступно преследующей нас,пусть даже всё просчитано наперед с педантичностью бухгалтера - немца - хотя,тут,опять-таки,эта самая педантичность и переходит в глупость...
Итак,Блие.Небольшой фрагмент интервью с ним.

- Расскажите о своем последнем проекте.

- Я всегда делаю картины, которые направлены против чего-либо, против каких-то удобных, насиженных понятий. Первый фильм, принесший мне известность, высмеивал правительство Пампиду. Есть такие моменты в жизни каждого творца, когда он понимает, что нужно вести себя, как последний негодяй. И сегодня снова наступил такой момент, когда нужно снимать так, чтобы бороться против политической корректности, социальной правильности. Настоящий артист не обязан быть корректным, он должен соблюдать определенные правила в жизни, но не в искусстве. Правда, последний фильм весьма корректный, в нем нет ничего такого сверхъестественного. Начало, возможно, слегка французское, но в остальном это простая история о любви. Когда меня спрашивают, как я мог бы охарактеризовать свои фильмы, я всегда отвечаю: "Да это даже не фильм, а ласковое поглаживание". Это просто история о том, как женщина обнимает мужчину, который ее во всех смыслах помельче. Это история происходит то ли во сне, то ли в кошмаре. Я предпочитаю кошмары, но здесь получилось нечто среднее.

- Вы работали с Жераром Депардье с того времени, когда он был еще начинающим актером. Как человек он сильно изменился?

- Во-первых, надо сказать, что Жерар Депардье не мог измениться в худшую сторону, потому что хуже, чем он был, уже невозможно. Он на старте был негодяем, и на финише будет не меньшим негодяем. Что не мешает ему быть одним из самых великих актеров мирового кинематографа. Его можно сравнить с хорошим французским вином: чем дольше ждешь, тем он становится лучше. Депардье сам выращивает виноград и делает из него вино, но я вам не советую его пить. Если очень захотите пить - попросите лучше воды.

Вчера вечером смотрел "Черный монах" , "Острова" с Юсовым.Утром проснулся - мысли о Тарковском,Юсове,о природе гениальности,о месте настоящего искусства в нашей жизни... - Да,чем занята голова с утра?!- ухмыльнулся про себя,какой из меня,нахрен,работник?!
Так о чём я?Ах,вот - Вадиму Юсову,снявшему добрую половину фильмов Тарковского,оператору,восемьдесят лет сегодня,21 апреля.
Говорят,с ним трудно работать,что часто он навязывает режиссеру свое понимание решения творческих задач.Однако стоит вспомнить хотя бы один из снятых им фильмов,чтобы понять - это выдающийся художник современности,а значит волен поступать так,как велит ему его видение...
Вспомним хотя бы пару,тройку фильмов из этого списка.С Днем Рождения,Мастер!

2009 Большой вальс (в производстве)
2002 Деньги
2002 Копейка
1999 Что сказал покойник
1993 Вспоминая Чехова (не был завершен)
1992 Прорва
1990 Паспорт
1988 Черный монах
1986 Борис Годунов
1982 Красные колокола (Италия, Мексика, СССР)
1980 Карл Маркс. Молодые годы
1978 Юлия Вревская
1975 Они сражались за Родину
1974 Чисто английское убийство
1973 Совсем пропащий
1972 Солярис
1969 Андрей Рублев
1969 Не горюй!
1963 Я шагаю по Москве
1962 Иваново детство
1960 Каток и скрипка (короткометражный)
1960 Лейли и Меджнун (фильм-балет) (телеспектакль)
1957 Обыкновенный человек
1957 Страницы рассказа (короткометражный)
1955 Попрыгунья
1954 Опасные тропы

Отступающие под натиском скрежещущих бензопил девственные леса Сенегала,оставленная первобытная деревня,добрые,наивные люди,верящие могущественному Лотуко - богу дождя.Как противны,мерзки ещё что-то чувствующему сердцу - европейские государства с их правительствами,ложью,лицемерием.Вся наша цивилизация,с ее "золотыми" плодами...
Все выходные смотрел Иоселиани."Апрель","И стал свет".Такой разброс по времени и,вместе с тем,так похоже по мироощущению.Главная тема грузина-космополита Отара Иоселиани,лейтмотив его творчества - гибель культуры,диссоциация традиционных связей между людьми,пустота пришедшая им на замену.При этом автор необычных картин - то ли басен-метафор,то ли псевдодокументальных свидетельств - совсем не сетует,не грозит пальчиком,не вздыхает,он - всего лишь обращает наше внимание,затавляет взглянуть на нас самих,окружающий нас мир со стороны.И это,надо сказать,у него получается.Тут,правда,необходима некоторая оговорочка - мы способны видеть только при условии некоторой подготовки,при условии,что сами не раз задавали себе вопрос - а что,собственно с нами происходит,куда мы идем.И очень даже возможно,что то,что сегодня попахивает гуано,завтра будет цениться выше нероли...

Аллен ГИНЗБЕРГ
ВОЙ
Посвящается Карлу Соломону

Я видел, как лучшие люди моего поколения сходили с ума, умирали, голые, бились в истерике,
ползли на рассвете по негритянским трущобам, искали злой дозы,
хипстеры с лицами ангелов, сгорали в древнем звездном динамо механической ночи,
нищие оборванцы, осунувшиеся, под кайфом, дымили в сверхъестественной тьме заледенелых квартир, плыли над городами и видели джаз,
подставляли свои мозги под грохот наземки, видели магометовых ангелов, пьяных и просветленных, на крышах бомжатников,
кочевали по универам с холодным блеском в глазах, прозревали Арканзас и сияние Блейка под громом ученого бреда,
исключенные из академий за крейзонутость и публикацию матерных од в окнах своих черепов,
забившись в небритые номера, в одних трусах, сжигали купюры в корзинах, слушали Ужас сквозь стенку,
как их хватали за лобковые бороды на обратном пути из Ларедо в Нью-Йорк с полными поясами мексиканской травы,
как они жрали огонь в дешевых отелях, глотали смолу и смерть на Парадайз-Элли, а по ночам прочищали свои тела
снами глюками наркотой спиртом хуями и яйцами яйцами,
упоительная слепота; голова, набитая хмурыми улицами и грозой, прыгает меж полюсов Канады и Патерсона и освещает весь неподвижный мир Безвременья,
пейотовая твердость залов, рассветы на зеленых окраинах кладбищ, вино на крыше, одинокие светофоры с неоновыми мигалками отъехавшего наркомана, танец солнца, луны и деревьев в завывающей зимней бруклинской мгле, речи у мусорных баков и легкомысленного короля,
завсегдатаи подземки, под бензедрином, неслись и неслись из Бэттери в Бронкс, в священную землю, пока стук колес и крики детей не заедут им в зубы, не выпотрошат мозги и не высушат блеск в сумрачном мареве Зоопарка,
плавали ночь напролет в подлодке "Бикфорда", выныривали после обеда и сосали выдохшееся пиво в пустынном "Фугацци", внимая трубному гласу из водородного автомата,
говорили без умолку четверо суток подряд, переходя из парка на флэт с флэта в бар из бара в "Бельвю" из "Бельвю" в музей из музея на Бруклинский мост,
погибшее войско перипатетиков, прыгали со ступенек с пожарных лестниц с подоконников с "Эмпайр Стейт" с луны,
орали блевали грузили шептали о том, как было в больнице, в тюрьме, на войне,
семь дней и ночей, со сверкающими глазами, ворох воспоминаний, мясо для синагоги, брошенное на мостовую,
ушедшие в нигдешний дзэнский Нью-Джерси, оставившие на память наборы стремных открыток с видами "Атлантик-Сити Холл",
восточный холодный пот, танжерский скрежет зубовный, китайскую головную боль во время ломки в жутком гостиничном номере где-то в Ньюарке,
бродили бродили бродили по полуночным вокзалам, не зная, куда уехать, и уезжали, не оставляя ни боли ни сожалений,
подкуривали в товарняках-варняках-няках, брели по колено в снегу на далекие фермы сквозь ночь праотцов,
изучали Плотина, Эдгара По, Сан Хуана де ла Крус, телепатию, боп, каббалу, и космос бросался к ногам их в Канзасе,
шатались по дорогам Айдахо, искали индейских мистиков, настоящих индейских мистиков,
видели Балтимор, пылавший в небесном экстазе, и думали, это просто съезжает крыша,
под моросящим зимним дождем садились в машину к Китайцу из Оклахомы,
жалкие и голодные, тащились через весь Хьюстон в поисках джаза, секса, хоть супа, хотели поговорить с богатым испанцем об Америке и о Вечном (напрасный труд!), и потом уплывали в Африку,
исчезали в кратерах мексиканских вулканов, оставив лишь тень от брезентных штанов да лаву и пепел поэзии, рассыпанный в очаге, в Чикаго,
и снова на западном побережье преследовали ФБР, с бородами и в шортах, большие глаза пацифиста, сексуальный загар, и листовки "попробуй врубись",
выжигали сигаретами дырки в руках, протестуя против табачного дурмана капитализма,
раздавали на Юнион-Сквер ультракомми-брошюры, плакали и раздевались под плач сирен в Лос-Аламосе, и плакали на Уолл-стрит, и паром Стейтен-Айленда тоже оплакивали,
голые, с криком падали в обморок в белых гимнастических залах и трепетали при виде строения прочих скелетов,
кусали копов за шею и сладострастно визжали в "клетках", виновные лишь в содомии да в собственном кайфе,
ползали на коленях и выли в метро, махали яйцами и стихами, когда их стаскивали с карнизов,
подставляли послушную задницу безгрешным мотоциклистам и стонали от радости,
отсасывали у матросов, этих земных ангелов, и давали отсасывать им, о нежность Атлантики, о Карибская нега,
трахались утром, трахались вечером, в зарослях роз, на газонах общественных парков, на кладбищах, и раздаривали сперму каждому, кто мог и хотел,
силились рассмеяться, но только икали и всхлипывали под конец в кабинке турецкой бани, а нагой белокурый ангел пронзал их мечом,
променявшие своих мальчиков на трех одноглазых старух судьбы: старуху гетеросексуального доллара, старуху, мигающую из утробы, и старуху, отсиживающую свою жопу и режущую тонкую нить интеллекта на ткацком станке ремесла,
те, кто трахался исступленно и ненасытно с банкой пива с подружкой с сигаретами со свечкой и падал с кровати и трахался на полу и в прихожей и, сползая по стенке, видел божественную пизду и кончал, извергая последнюю сперму сознанья,
кто лизал клитор миллионам девчонок в дрожащих лучах заката, просыпался с красным лицом и снова лизал клитор заре, и светил своей задницей возле сараев и голый купался в пруду,
кто блядовал в Колорадо, в сотнях украденных джипов, Н. К., тайный герой этих стихов, ебарь, Адонис денверской радости, сколько девочек ты перетрахал на пустырях в подсобках кафе на расшатанных стульях кинотеатров и в пещерах на вершине горы, сколько тощих официанток с задранными юбочками на обочинах, и вы, соллипсизмы бензоколоночных даблов и кусты родного села,
кто исчезал на широких, убогих экранах, растворялся в снах, внезапно будил Манхэттен, вылезал из подвалов, весь пропитанный бессердечным токаем и стальными кошмарами Третьей авеню, и ковылял на биржу труда,
кто целую ночь шатался в ботинках, залитых кровью, по заснеженным докам и ждал, когда Ист-Ривер откроет двери в жарко натопленном доме с грудами опия,
кто создавал великие суицидальные драмы на жилых берегах Гудзона под голубым военным прожектором месяца, и чьи головы навсегда увенчает лавр забвенья,
кто питался тушеной ягнятиной воображения и переваривал крабов в вонючих канавах Бауэри,
кто рыдал над городскими романсами, тележками с луком и старой шарманкой,
кто ночевал в картонных ящиках под мостами и настраивал клавесины на чердаках,
кто харкал кровью на шестом этаже гарлемских трущоб, в ореоле туберкулезных огней и оранжевых ящиков богословия,
кто составлял ночами возвышенные заклинания, а наутро, лишь только забрезжит рассвет, понимал, что за чушь написал,
кто готовил завтрак из падали, легких, сердца, ножек, хвостов, борщи и тортильяс, мечтая о чистом вегетарианском царстве,
кто рылся под грузовиками с мясом, силясь найти хоть яичко,
кто выбрасывал с крыши свои часы, голосуя за Вечность вне Времени, и потом будильники падали им на головы десять лет кряду,
кто резал вены три раза подряд, но все три безуспешно, отчаивался и открывал антикварную лавку, где чувствовал себя таким старым и плакал,
сожженные заживо в своей простодушной фланели на Мэдисон-Авеню среди взрывов свинцовых виршей, густого гула железных отрядов моды, нитроглицериновых воплей рекламный фей и горчичного газа хитрющих проныр-издателей, раздавленные бухими такси Абсолютной Реальности,
кто прыгал с Бруклинского моста (и это сущая правда!), непризнанный и позабытый, навсегда исчезал в Чайна-тауне, в призрачных дымках супов, средь пожарных машин (ну хотя бы бутылочку пива!),
кто отчаянно пел из окна, выпадал из окна вагона метро, прыгал в блевотный Пассеик, набрасывался на нигров, орал на всю улицу, плясал босиком на осколках бокалов, разбивал пластинки с тоскливым немецким джазом 30-х, доглатывал виски и с ревом блевал в окровавленный унитаз, и стоны, которые их оглушали, и оглушительный свист паровозных гудков,
кто с ветерком громыхал по дорогам минувшего, чтоб навестить дружка в одиночке Голгофы или само воплощение бирмингемского джаза,
кто мчался проселками четверо суток подряд, чтобы узнать, было ли у тебя виденье и было ли у меня виденье и было ли у него видение Вечности,
кто уехал в Денвер, кто умер в Денвере, кто вернулся в Денвер и напрасно прождал, кто смотрел на Денвер, кто думал, кто мучился в Денвере и все-таки уехал и обрел Время, и Денвер осиротел без своих героев,
кто стоял на коленях в оглохших соборах и молился о всеобщем спасении, и ничтожный кусочек его души достигал на миг просветленья,
кто бился лбом в тюремные стены и мечтал о немыслимых гангстерах с золотыми мозгами и с искрой божьей в сердцах и посвящал Алькатрасу томные блюзы,
кто свалил в Мексику и сел на иглу на Скалистые Горы и поклонялся Будде в Танжер к мальчишкам на "Сазерн Пасифик" к черному паровозу в Гарвард к Нарциссу в Вудлон к педикам или в могилу,
кто кричал, что радио всех зомбирует, кого проверяли на дурке, и судили, но отменили решение,
кто швырял картофельным пюре в профессоров, читавших лекции о дадаизме, а потом стоял на гранитных ступенях дурдома, наголо бритый, разглагольствовал о самоубийстве и требовал немедленной лоботомии,
и вместо этого получал бетонный удар инсулина, метразола, электрошока, гидротерапии, психотерапии, трудотерапии, пингпонга и амнезии,
кто, лежа в кататонии, опрокинул один-единственный символический теннисный столик, всерьез протестуя,
и через много лет вернулся, теперь уже вправду лысый, в жиденьком парике из крови, пальцев и слез, и влачил остаток бессмысленной жизни в палате восточной психушки,
зловонные коридоры Рокленда, Штата Паломников и Грейстоуна, мечущееся эхо бездомной души, раскачиваясь на полуночной одинокой качалке нежного царства дольменов, жизнь как кошмар наяву, окаменевшее тело, тяжелое, как луна,
мать ***, и последний умопомрачительный том вышвырнут из окна квартиры, последняя дверь закрылась в 4 утра, и последний телефон в ответ размозжился о стену, и из последнего номера вынесли последнюю мебель психики, и бумажная желтая роза висит в туалете на железном крючке, да и это только в воображении, микроскопическая галлюцинация нереальной надежды,
Карл, Карл, пока ты в беде, я тоже в беде, а ты угодил в костедробилку времени,
кто несся по обледенелым улицам, ослепленный внезапной вспышкой алхимии, многозначительным умолчанием, метром, и каталогом, и дребезжащей плоскостью,
кто видел сны и расставлял их образы в разрывах Времени и Пространства, кто заманивал ангелов в силки между образами, кто был заодно с первоглаголами, кто совмещал имена и потоки сознания и подпрыгивал в воздухе, ощущая себя Pater Omnipotens Aeterna Deus,
воссоздавал ритм и синтаксис скупой человеческой прозы и безмолвно стоял, дрожа от стыда, отрицал существованье души, а затем изливал свою душу, стараясь попасть в такт мыслям, бурлившим в его безмерной лысой голове,
безумный бродяга, безвестный битник с ангельскою душой, который надиктовал мне то, что осталось сказать после смерти
и се восстал из праха в призрачном саване джаза, в золотистом сиянье оркестра, и нежно выдул муку голой американской души в рыдающем соло на саксе "или или ламма ламма савахфани", потрясшем эфир всех городов
абсолютною нотой поэмы жизни, выжатой из их тел, которую слушать и слушать тысячи лет.

II

Кто ты, сфинкс из бетона и алюминия, взорвавший им черепа и высосавший их мозги и мечты?
Молох! Одиночество! Грязь! Уродство! Помойки и ни шиша в кармане! Дети, плачущие под лестницей! Мальчики, хнычущие в казармах! Старики, всхлипывающие на скамейках!
Молох! Молох! Бредовый Молох! Беспощадный Молох! Сумасшедший Молох! Безжалостный судия людей!
Молох! Мировая тюрьма! Молох! Тюряга с адамовой головой! Собранье скорбей! Молох! Эти здания как приговор! Молох! Гигантский булыжник войны! Молох! Очумевшие политиканы!
Молох! Вместо ума -- машины! Молох! Вместо крови -- деньги! Молох! Вместо пальцев -- полкИ! Молох! Вместо груди -- мотор-людоед! Молох! Вместо уха -- дымящаяся могила!
Молох! Вместо глаз -- мириады слепых окон! Молох! Нескончаемые небоскребы, как бесконечный ряд Иегов! Молох! Заводы хрипят в полуночной мгле! Молох! Паутина труб и антенн над дремлющими городами!
Молох! Вместо любви -- только нефть, и камни, и нефть! Молох! Вместо души -- банки и электричество! Молох! Здесь бедность -- знак гениальности! Молох! Твое будущее -- водородный бесполый гриб! Молох! Твое имя -- Разум!
Молох! Мне так одиноко внутри тебя! Молох! Мне снятся внутри тебя Ангелы! Молох, ты безумец! Молох-хуесос! В тебе ни любви, ни мужчин!
Молох! Ты так рано вошел в мою душу! Молох! Ты раздел мою душу, ты снял с нее тело! Молох! Ты обломал мне кайф! Молох! Да пошел ты к чертям! Молох! Проснитесь! Свет струится с небес!
Молох! Молох! Узилища роботов! призрачные предместья! сокровищницы скелетов! ослепшие капиталы! бесовские заводы! полудохлые нации! всемогущие психбольницы! гранитные елдаки! исполинские бомбы!
Вознесли Молоха до небес и сломали себе хребет! Тротуары, деревья, транзисторы, тонны! вознесли этот город до Небес, а Небеса нас окружают повсюду!
Видения! знаменья! галлюцинации! чудеса! экстаз! все утонуло в американской реке!
Мечты! восторг! озаренья! религии! целые трюмы прочувствованного дерьма!
Мистические прорывы! на тот берег! бичевания и распятья! все камнем пошло на дно! Эйфория! Прозренья! Отчаянье! Десять лет звериного воя и самоубийств! Ум! Любовь! Рехнувшееся поколение! разбилось о рифы Времени!
Священный хохот стоит над рекой! Они видели всё! бешеные глаза! священные вопли! Они попрощались! И прыгнули с крыши! в одиночество! махнув на прощанье! с цветами в руках! прыгнули в реку! затылком о мостовую!

III

Карл Соломон! Я вместе с тобою в Рокленде
где ты безумней чем я
Я вместе с тобою в Рокленде
где тебе так бесприютно
Я вместе с тобою в Рокленде
где ты словно тень моей матери
Я вместе с тобою в Рокленде
где ты порешил двенадцать своих секретарш
Я вместе с тобою в Рокленде
где ты хохочешь над непрозвучавшею шуткой
Я вместе с тобою в Рокленде
где мы два великих писателя стучим на одной кошмарной машинке
Я вместе с тобою в Рокленде
где твое здоровье резко ухудшилось о чем сообщили по радио
Я вместе с тобою в Рокленде
где череп больше не может вмещать червяков ощущений
Я вместе с тобою в Рокленде
где ты сосешь чаёк из сисек старых дев Ютики
Я вместе с тобою в Рокленде
где ты потешаешься над телами сиделок-гарпий с Бронкса
Я вместе с тобою в Рокленде
где ты проиграл первозданному хаосу в теннис и визжишь в холщовой смирилке
Я вместе с тобою в Рокленде
где ты лупишь по клавишам кататонического фортепьяно потому что душа безгрешна душа бессмертна она никогда никогда не умрет за решеткой дурдома это кощунство
Я вместе с тобою в Рокленде
где полсотни электрошоков не вернут твою душу назад из странствия ко кресту в пустоте
Я вместе с тобою в Рокленде
где ты обвиняешь врачей в паранойе и готовишь иудео-социалистский переворот против национал-фашистской Голгофы
Я вместе с тобою в Рокленде
где ты разорвешь небеса над Лонг-Айлендом и поднимешь живого человека Иисуса из гроба сверхчеловека
Я вместе с тобою в Рокленде
где двадцать пять тысяч товарищей по палате хором поют последний куплет "Интернационала"
Я вместе с тобою в Рокленде
где мы обнимаем и лобызаем под одеялом Соединенные Штаты которые кашляют по ночам и не дают нам уснуть
Я вместе с тобою в Рокленде
где нас вырывает из комы рев наших душ-самолетов что кружатся над крышей бросают небесные бомбы и больница вдруг озарилась картонные стены пали сонмы тощих тел выбегают на улицу О зведно-полосатый шок милосердия извечный бой и победа раздевайтесь все догола мы свободны
Я вместе с тобою в Рокленде
во сне я вижу как ты идешь возвращаясь из плаванья промокший насквозь по шоссе через всю Америку плача ко мне в калифорнийской ночи

Пасха...двадцать два года назад,таким же Светлым днём умер отец.Старик под окном,видимо перенесший инсульт,ступает по дорожке как когда-то мой больной отец - размашистый полноценный бросок палкой вперед и десять,семенящих ей вослед,шажочков.Грустное зрелище.Но он не сдается,кланяясь встречным прохожим с Христос Воскрес! - получает взамен улыбки молоденьких парочек,ответные приветствия народа идущего с пасхальной службы с корзинами полными куличей и расписных яиц!
- Ах,вот,- возвращается с виноватым видом к старику женщина,- возьмите яичко - Христос Воскресе!
Я,ни в коем случае,ни судья, - мне бы и самому прожить по-человечески,понять что-то,как можно менее причиняя неудобство и боль окружающим, - но,сдается мне,старик этот мало говорил добрых слов в своей жизни,я чувствую это - оттого и бежит теперь от одиночества,христосуясь с случайными прохожими.
Яичко в карман,дедушка,аккуратно,не разбей,смотри.Пара конфет.Придя домой,он аккуратно снимет пальто,свой старомодный берет,сядет за стол и дрожащими пальцами неспешно повертит поданное яичко.Вся его жизнь явится вдруг в ладонях - один оборот и - конец - нечего отнять иль прибавить.Хрустнув,скорлупа упадёт на поверхность стола,освобождая нежную гладкую белую поверхность яйца,внутри которого спрятано небольшое солнце - несбывшаяся возможность новой жизни...

Как-то Макс подарил мне бамбуковую флейту.Стоило мне услышать его игру и придти в восторг,как тут-же он протянул мне её - на,она твоя!Играть я,разумеется,на ней не умел,не умею и сейчас,и прошло не менее полугода,прежде,чем мне удалось извлечь из неё маломальски полный звук.Но зато какой звук!С тех самых пор я периодически прикладываю её к своим губам.
Стоит ли говорить,что однажды прикоснувшись к ней,я не переставал интересоваться - а что же это за инструмент,каковы - традиция и разновидности?
Кохаширо Мията,Тадзуми Тадаши,американец Райли Ли.Их игра не перестает трогать меня,иногда утешая,а когда успокаивая больные нервы.
Очень интересная мысль пришла мне в голову - сакухачи - так называется эта самая флейта - обладает уникальным свойством среди музыкальных инструментов - в то время,когда на скрипке,фортепиано,кларнете можно сыграть абсолютно всё - все жанры им по плечу - от веселого до драматичного - обыкновенный обрезок бамбука,с просверленными в нём семью отверстиями очень строптив - он никогда не опустится до пошлости и праздного веселья толпы,голос его рождается из Пустоты,сладостного средоточия твоего собственного уединения...

- Не время для созерцания,Влад,-заявила мне Ма - так называл свою матушку Керуак - в ответ на мое утверждение - что самый страшный грех,на мой взгляд,это когда один человек мешает жить другому,пусть даже намерения его и благородны.
Большую часть своей жизни я думал,что моя Ма является самой умной,тонкой,интеллигентной женщиной,и,несмотря на частые наши ссоры и разногласия,я готов был доказывать это кому угодно,даже самому себе,когда,ругаясь с ней,мне казалось,что я посягнул на святыню,подняв на не голос.
Куда делся былой пиетет перед ней,ветхозаветное почитание грозного Элохим,незримо следящего за каждым моим поступком,присутсвовующего в каждой невоплощенной мысли моей - всё растаяло,кануло - моя Ма теперь - старая,неизменно ворчащая женщина,уставшая от стоического сопротивления ветрам жизни,подобна теперь старому умирающему дереву,из кроны которого как и прежде доносится звонкий гомон птиц,но ветви его уже не ощущают лёгкости,обретших среди них кров,печужек.
Крепкое дерево - мёртвое дерево,так,кажется,говаривал Лао Цзы.Откуда-то из глубины квартиры доносится флейта Тадзуми Тадаши,завораживая тоскливыми всхлипываниями и придыханиями,в которых я узнаю ностальгию,ностальгию по ностальгии,ностальгию по созерцанию...

Тебя интересует моя жизнь в Биг Суре? Сегодня Биг-Сур уже не затерянный аванпост на Дальнем Западе. Туристов и всякого приезжего люда с каждым годом становится все больше. Только один «Путеводитель по Биг-Суру» Эмиля Уайта привлек целые орды любителей достопримечательностей к нашему порогу. Что поначалу заявляло о себе с девичьей скромностью, теперь грозит превратиться в золотую жилу. Первые поселенцы вымирают. Если их громадные земельные владения будут разделены на мелкие участки, Биг-Сур может быстро стать предместьем (Монтерея) с неизбежными автобусными остановками, ресторанчиками с барбекю, заправками, однотипными магазинами и прочей мерзостью, делающей Пригород таким отталкивающим.
Это пессимистический взгляд на будущее. Возможно, нас не захлестнет вся та дрянь, которую несет с собой поток прогресса. Возможно, прежде, чем он затопит нас, наступит тысячелетнее царство.А пока…
Должен признаться, что, «окапываясь» одиннадцать лет назад в Биг-Суре, я ни на миг не задумывался о жизни здешней общины. Мне даже не приходило в голову считать какую-то сотню душ, живших в удалении друг от друга на огромной площади в несколько сотен квадратных миль, «общиной». Моя община тогда состояла из пса Паскаля (эту кличку он получил за свой скорбный взгляд мыслителя), нескольких деревьев, канюков и зарослей сумаха, которые притворялись джунглями. Единственный мой друг, Эмиль Уайт, жил в трех милях дальше по дороге. Еще тремя милями дальше были горячие серные источники. Там община и кончалась, с моей точки зрения.
Мне, конечно, скоро стало ясно, что я заблуждался. Моментально со всех сторон начали появляться соседи, — будто выныривали из кустов, — все с уймой подарков и благоразумных и дельных советов для «новичка». В жизни у меня не было лучших соседей! Каждый из них был столь тактичен и чуток, что я не переставал ими восхищаться. Они приходили только тогда, когда чувствовали, что ты нуждаешься в них. Как во Франции, мне казалось, что я вновь среди людей, которые умеют не досаждать вам попусту. И всегда, когда ты нуждался в еде или общении, ты был желанным гостем за их столом.
Поскольку я был из тех «беспомощных» неумех, которые способны жить только в городе, довольно скоро мне пришлось обращаться к соседям за помощью. Вечно у меня что-нибудь не клеилось, вечно что-то ломалось. Я боялся подумать, что случится, если придется во всем полагаться только на собственные силы! И вообще, вместе с помощью, которую мне всегда охотно и с готовностью оказывали, меня учили самостоятельно управляться по хозяйству — наиболее ценный дар, какой мне могли предложить. Я очень скоро увидел, что мои соседи не только исключительно приветливы, обязательны, щедры во всем, но, что было сокрушительно для моего самомнения, — еще и люди куда более сведущие, умные, самостоятельные, нежели сам я. Община, представлявшаяся поначалу невидимой паутиной, постепенно становилась более осязаемой, более реальной. Впервые в жизни я увидел, что меня окружают добрые души, которые думают не единственно о собственном благополучии. Во мне стало укрепляться неведомое прежде чувство надежности. Более того, я похвалялся перед гостями, что теперь, когда я стал жителем Биг-Сура, со мной уж наверное не может случиться ничего плохого. И осторожно добавлял: «Но сперва нужно показать себя добрым соседом!» Хотя говорилось это гостю, имел я в виду себя. И часто, проводив его, я мысленно повторял эту фразу, как молитву. Видите ли, тому, кому всю жизнь приходилось бороться за выживание в джунглях большого города, требуется время, пока он поймет, что тоже может быть «соседом».
Должен откровенно и не без сожаления сказать, что я, несомненно, наихудший сосед, каким может похвастать любая община. И то, что меня по-прежнему не просто терпят, но прекрасно ко мне относятся, до сих пор меня удивляет.
Часто я чувствую себя настолько посторонним в этом мире, что единственный способ «вернуться» — это взглянуть на него глазами моих детей. Всякий раз я вспоминаю о своем прекрасном детстве, прошедшем в убогом квартале Бруклина, известном под названием Уильямсберг. Я пытаюсь отыскать связь между теми грязными улицами и убогими домами и этим бескрайним окоемом океана и гор. Я думаю о птицах, которых никогда не видел, кроме воробьев, пирующих на кучке дымящегося навоза, или редких голубей. Ни сокола, ни канюка, ни орла, ни малиновки или колибри. Я думаю о небе, разодранном на куски крышами и отвратительными дымовыми трубами. Я вновь дышу тем воздухом, в котором убиты все ароматы, часто тяжелым и гнетущим, пропитанным ядовитым дымом. Я думаю о том, как мы играли на улице, не ведая, что где-то есть манящие река и лес. Я думаю, и думаю с нежностью, о своих маленьких товарищах, кое-кто из которых позже попал в тюрьму. Несмотря ни на что, это была настоящая жизнь. Можно даже сказать — чудесная. Это был первый «Рай», который я познал, там, в старом квартале. И хотя он ушел в небытие, он по-прежнему живет в моей памяти.
Но сейчас, сейчас, когда я смотрю на своих детей, играющих перед нашим домом, когда вижу их силуэты, выделяющиеся на фоне синего Тихого океана в белых барашках, когда вглядываюсь в огромных, грозных канюков, лениво парящих в вышине, описывающих круги, камнем падающих вниз и вновь кружащих, вечно кружащих в небе, когда смотрю, как тихо покачивается ива, как клонятся долу ее длинные тонкие ветви, еще более юные и нежные, чем мои малыши, когда слышу лягушек, квакающих в пруду, или птиц, поющих в кустах, когда, резко обернувшись, замечаю, как наливается спелым соком лимон на низкорослом деревце или распускается камелия, я вижу детей и вечное место действия. Они даже не мои только дети, но просто дети, дети земли... и я знаю, они никогда не забудут, никогда не отрекутся от места, где родились и выросли. Я представляю, как они возвращаются из дальних краев, чтобы взглянуть на старый свой дом. Глаза мои увлажняются, когда я смотрю, как они с любовью и благоговением идут, окруженные роем золотых воспоминаний. Заметили ли они, спрашиваю я себя, то дерево, которое хотели помочь мне посадить, но забыли, заигравшись? Заглянут ли в маленькую пристройку, которую мы соорудили для них, и станут ли удивляться, как они только могли уместиться в такой комнатушке? Остановятся ли у окна моей крохотной мастерской, где я просиживал целыми днями, и постучат ли снова по раме, зовя поиграть с ними — или мне надо еще немного поработать? Отыщут ли мелкие камушки, которые я собирал по саду и прятал подальше, чтобы они их не проглотили? Постоят ли, погрузившись в грезы, на лесной поляне, где неумолчно лепечет ручеек, и станут ли искать игрушечную посуду, в которой мы понарошку готовили завтрак перед тем, как нырнуть в лес? Взберутся ли по козьей тропке на гору, чтобы с удивлением и страхом посмотреть на дом старого Троттера, шатающийся под порывами ветра? Помчатся ли к Россам, хотя бы только в воспоминании, чтобы узнать, удалось ли Хэрридику починить сломанный меч или не даст ли нам Шэнаголден банку варенья?
За каждое чудесное событие моего золотого детства они должны получить дюжину несравненно более чудесных. Ибо у них были не только их маленькие друзья, их игры, их таинственные приключения, как у меня, но еще и чистейшая лазурь небес и густой туман, пробирающийся по каньонам на невидимых лапах, изумрудно-зеленые холмы зимой, а летом — уходящие за горизонт горы из чистого золота. Они получили даже больше, ибо была еще почти непроницаемая тишина леса, сверкающая беспредельность Тихого океана, солнечные дни, и звездные ночи, и: «Ой, папочка, иди скорей, посмотри, в луже луна!» И, хотя восхищаются им соседи, олух тот отец, который предпочитает убивать время, играя с ними, вместо того чтобы упражнять мозги или постараться самому быть добрым соседом. Счастлив отец, который всего лишь писатель, который способен оторваться от работы и с радостью вернуться в детство! Счастлив отец, которого с рассвета до заката теребят двое здоровых, неугомонных малышей! Счастлив отец, который учится вновь смотреть на мир глазами своих детей, даже если превращается при этом в последнего глупца!

Не знаю,как у других,но в моей жизни книги сыграли существенную роль,а если взять отдельных писателей,некоторые оказали на мою судьбу столь сильное влияние,что я могу считать их своими учителями.Хотя,если разобраться,чему научили они меня,за исключением разве что одного – быть тем,кем ты есть,невзирая ни на что?!Так на своем пути,пролегающем вдалеке от шумных улиц,я встречал родственные души,а их книги,пусть и в дешевых переплетах,стоящие теперь на моей полке,стали мандатом,удостоверяющим не только их,ну и мое право на существование.Вот таким гуруджи,а вместе с тем и корешем,подарком судьбы стал старина Генри.
Стоит ли говорить о том,что всё что не случается с нами в жизни – встречи,разлуки,расставания - происходит не зря,и то что вершится,казалось бы,на фоне совершенно заурядных декораций,на деле не менее драматично – а,порой,и комично - чем то действо,которое разыгралось некогда у стен Илиона,пред взором скучающих божеств.
Как-нибудь я еще вернусь к этой теме, я довольно часто возвращаюсь в воспоминаниях к обстоятельствам нашего знакомства,но сегодня я хотел бы узнать,что произошло с нашей последней встречи,как сложилась твоя жизнь на ветреных склонах Биг Сура…

вот такие прикольные двери,в одном из домов в Непале,так жив рок - н - ролл или нет?

мда...

Храм в Каджурахо.Давно смотрю на эти картинки,поражаясь изяществу древних барельефов.Никак не могу понять смысла всего этого - храм,пусть и индуистский,и тут такое!
До сих пор нет ни одной вразумительной версии - почему на наружных стенах храма изображены страстные,поразительно чувственные моменты половых отношений.Можно объяснить их появление влиянием тантризма,но дело в том,что эта практика держала свое учение,связанные с ним таинства в секрете,особенно в то время,когда строился храм,а именно - в 12-13 веках н.э.Хотя...как тут не вспомнить о тантрической майтхуне - какое сладкое слово!))) - мистическом соитии мужчины и женщины,венчающим стремление к Абсолюту.
Очень интересно,что внутри храм пуст,в нём нет ни изображений,ни статуй божеств,что так разительно контрастирует с пронизанным эротизмом фасадом,да и окружающей комплекс буйной природой Индии.Может быть,весь секрет в поразительно тонком по красоте символе - противопоставлении Материи и Духа,мирского и горнего,или в их извечном единстве?

В прошлом году на фестивале йоги в Аллахабаде (Индия) этот садху держал голову в песке 1 час 35 минут. Говорят, что есть йоги, умеющие задерживать дыхание на срок до 5 часов.

Национальный совет по исламу (The National Fatwa Council) в Малайзии вынес постановление, запрещающее мусульманам заниматься йогой, пишет газета Daily Telegraph. По мнению имамов, использование практики йоги неизбежно влечет за собой использование элементов индуизма, на котором основывает философия йоги, что, в свою очередь, может повредить душе мусульманина.

«Мы убеждены, что йога заключает в себе элементы физических упражнений, религиозных практик, ритуальных песнопений и молитвы, цель которой достичь внутреннего совершенства и слиться с божеством», - пояснил позицию совета его председатель Абдул Шукор Хузин (Abdul Shukor Husin). Он предложил мусульманам больше ездить на велосипеде, плавать и есть меньше жирной пищи. Кроме того, он обратил внимание на то, что подобный запрет уже принят в Египте и Сингапуре.

Как озабочены чистотой своей религии господа мусульмане!А вот индуизм,переживавший разные времена - и плохие и хорошие,периоды упадка и возрождения,как напевал свои киртаны и бхаджаны,впитывая и переваривая "у своих потрохах" элементы ислама,христианства,и даже,иудаизма,так и продолжает это делать,беспечно и беззаботно...

Харе Ом!

Не так давно,господину Айенгару исполнилось девяносто.Кто такой? - просто учитель йоги...думаю он и сам себя таковым считает,без всяких эпитетов,типа "великий","гениальный","могущественный"...да,просто учитель,которому можно доверять,который своей практикой заслужил это...

http://www.all-yoga.ru/page/bks-ajengar-intervju-dekabr-2008 - одно из последних интервью с гуруджи