Настроение сейчас - НеплохоеПишет Holy Fire ( rt_fire)
@ 2006-09-23 12:00:00
Теория Дарвина в своём оригинальном мировоззренческом замысле есть селекционизм – представление, что органические формы создаются не Творцом, а направленным отбором случайной, ненаправленной изменчивости. Такое их возникновение путём отбора следует называть, согласно Бергу (1922), селектогенезом. Значит, селекционизм есть теория творческой роли отбора - селектогенеза, который происходит путём конкуренции форм и элиминации всех вариаций, кроме наиболее приспособленных и жизнеспособных, имеющих наибольший репродуктивный успех.
«Происхождение видов» Дарвина (1859) сразу навело публику, особенно прогрессивных тогда атеистических взглядов, на мысль, что традиционная мораль, стоящая на христианских заповедях любви, милосердия и прочей помощи слабым и увечным, должна быть отвергнута как непригодная и даже вредная. Если прогресс в природе и обществе обусловлен борьбой за существование и конкуренцией, то для пользы человечества необходимо допустить эту борьбу в обществе в усиленной до возможной крайности форме. Например, эти идеи, лежащие в основе социал-дарвинизма, четко сформулировала французская переводчица «Происхождения видов» Клеманс Ройе (Тимирязев, 1948).
Производя человека из животных путём борьбы за существование и устранения слабых, Дарвин фактически отверг понятие о Божественном назначении человека, а равно и всех остальных биологических видов, но не решился при этом рассматривать моральные последствия такого представления. Сказав А, он не сказал Б, но это сделали за него другие. Теория все более приобретала невыгодную репутацию, что обеспокоило Дарвина и вынудило его сторонников прежде всего оправдываться весьма наивно тем, что борьбу он понимает в образном смысле – не в кровавой и жестокой форме, а как конкуренцию и соревнование. Фактически же отношения типа хищник – жертва, в которых обычно усматривают жестокую борьбу на уничтожение, отнюдь не опасны для взаимодействующих видов, ибо образуют трофическую цепь в биокруговороте, совершенно необходимом для жизни, тогда как «безобидная» конкуренция таит в себе большие опасности и производит самое опустошительное действие, фатальное для всех видов экосистемы. Если бы конкуренция была так распространена и обычна, как полагал Дарвин, то экосистем, биокруговорота, а с ними и жизни не было бы вообще.
Дарвин пытался смягчить реакцию общества оговорками, что аморальные выводы из его теории делать недопустимо и что сам он их никак не подразумевает. Однако одно дело – благие заверения, а другое – логические следствия и дух теории, которая оказалась рождением идеологии фашизма. Как эпигоны дарвинизма появились Ф. Ницше с девизом «Падающего толкни» и З. Фрейд с попыткой свести сущность человека к подсознательным сексуальным импульсам: половая сфера была поставлена в центр всей деятельности человека, ибо из селекционизма следует, что основной принцип организации жизни есть репродуктивный успех. С подачи пионеров евгеники Ф. Гальтона и Э. Геккеля появилась целая плеяда евгеников, написавших массу литературы, особенно в США (Taylor, 1987), хотя евгеники были и в Западной Европе, и в СССР. Эта литература нашла прилежных читателей в правительстве Гитлера и заложила основы их политики. Евгеника питала фашизм и все расистские течения, поэтому требовала особенно упорного идеологического противостояния в условиях обострения отношений и войны с фашистской Германией.
«В течение длительного времени теория Дарвина не встречала признания в научных кругах, но имела большую популярность у широкого круга читателей» (Сковрон, 1965). Изъяны теории были очевидны для специалистов, публику же привлекала её прозрачная ясность и простота – явные признаки дефектной теории, достигаемые ценой игнорирования неудобных фактов (Данилевский, 1885). Вскоре появилась критика фактических и методических изъянов теории Майвартом, Оуэном, Агассицем, Дженкином, Беннеттом и другими известными современниками Дарвина (Данилевский, 1885, 1889; Филипченко, 1923; Сковрон, 1965; Hull, 1973), критика, показавшая, что единичные вариации не могут распространяться и фиксироваться у вида и потому не ведут к трансмутации.
Вследствие этого Дарвин и Уоллес были вынуждены обратиться к массовым вариациям под влиянием среды, признав тем самым, что в основе трансмутации лежат не спорты и мелкие индивидуальные отклонения, а средовые модификации. Основатели отказались от идеи селектогенеза в пользу направленного влияния среды: оригинальный вариант теории был ими как-то незаметно забракован, и они, во спасение уже не селекционизма, а хотя бы эволюционизма, обратились к теории Ламарка, прежде ими презираемой. Из теории Ламарка была выхолощена, как нечто сверхъестественное, добрая половина – постулат о градации, внутренней тенденции организмов к прогрессивному усложнению, а оставлена только деградация – постулаты 1) приспособительной изменчивости под влиянием внешней среды и 2) наследования приобретённых признаков (ПП). То, что приспособление – помеха прогрессу, не было замечено отцами дарвинизма или же умышленно игнорировалось. Вопреки Ламарку, у которого приспособление есть деградация, считалось, что именно приспособление к среде есть причина прогрессивного усложнения видов.
Если бы ПП, т.е. индивидуальные вариации, наследовались, закреплялись и тем самым могли бы усиливаться в потомстве, то для изменчивости вида не было бы пределов. Неограниченная дивергенция разновидностей от родительского вида невозможна в силу нарушения гармонического соответствия частей в организации вида, что подтверждают прямые эксперименты по отбору (убыль и скорое исчезновение селекционного сдвига с выходом отбираемого признака на предельный уровень), а опыт систематики и палеонтологии говорит о принципиальном отсутствии переходных форм между таксонами любого ранга и между видами, как рецентными, так и ископаемыми. Экологические функции вида и границы его изменчивости сохраняются постоянными, сколько бы вид не существовал, а свойства, приобретённые особями, чем более экстраординарными они становятся, тем более отторгаются отбором, который тем самым является стражем постоянства вида, а не фактором трансмутации. Отбор – это репрессивное по отношению к изменчивости, консервативное и стабилизирующее, но не творческое начало. Движущего отбора нет, он был продуктом чистого воображения Дарвина, назвавшего этот совершенно противоестественный отбор естественным. Крах селекционизма привёл к идейному разброду в рядах дарвинистов, и в конце жизни Дарвин был откровенным ламаркистом, но половинчатым – отрицающим сверхъестественное и признающим противоестественное, противное фактам. Апогеем отступничества Дарвина была его ламаркистская гипотеза пангенезиса, объясняющая наследование ПП, которого нет.
Хотя оригинальный селекционизм был признан несостоятельным с самого начала, спустя много лет он был возвращён из небытия в виде СТЭ. Догматики селекционизма представили дело так, будто Дарвин был не вразумлён, а наоборот, сбит с толку критиками, почему и ударился в ламаркизм. Фактически же здесь утопающий ухватился за соломинку. Дженкин (1867) привёл не один убийственный довод против теории Дарвина, но дарвинисты, замалчивая главную, методическую критику, изображают дело так, что будто бы главный его довод против дивергенции состоит в нивелирующей и поглощающей роли скрещивания, так что всякое отклонение «растворяется» в популяции за счёт слитной наследственности. Они утверждают, что открытие менделевских генов упразднило слитную наследственность и обнаружило возможность неограниченной дивергенции. Глупость этого рассуждения явствует из того, что у агамных, апогамных и автогамных видов, где нет нивелирующего скрещивания, дивергенция ожидается беспрепятственная, как бы мы не представляли себе наследственность; но и у них дивергенции нет, что заметил ещё Дарвин. Значит, менделевская генетика отнюдь не помогла дарвинизму, и постоянство вида имеет место там, где нет препятствий для трансмутации со стороны скрещивания. Но фантазёры утверждают, что главный довод Дженкина против видообразования опровергнут генетикой (Сковрон, 1965), хотя довод вовсе не главный и к тому же сохраняет силу, ибо отсутствие дивергенции есть факт.
То, что менделевская генетика показала абсолютную деструктивность мутационного процесса, наоборот, исключает всякую возможность селектогенеза. Поскольку генетика обнаруживала разоблачительный для селекционизма характер, она впадала в немилость и третировалась, и теперь её истинные достижения замалчиваются не хуже, чем замалчивались при Лысенко её мнимые успехи, когда она утверждала, что индуцированный мутагенез – ключ к переделке природы видов. Биология с высшего, биосферного, экологического и организменного уровня перешла теперь на молекулярный и во многом подменена биохимией, а генетика, ради финансирования, не порывает с эволюционизмом и, прячась от фактов, скатилась с биологического уровня на химический, что то же самое, как если бы человек, чтобы получить понятие о доме, стал бы изучать кирпич, из каких построен дом.
Дуэйн Гиш пишет:
Споры, касающиеся окаменелостей, справедливо занимают важнейшее место в разногласиях креационистов и эволюционистов. Это единственное прямое свидетельство об истории жизни на нашей планете. Конечно, ни один человек не видел, как образовался тот или иной организм, чьи останки мы обнаруживаем, поэтому научные выводы о его происхождении — это, в лучшем случае, догадки, основанные на случайных свидетельствах.
В слоях окаменелостей заключены останки миллиардов беспозвоночных, многих миллиардов ископаемых рыб, миллионов амфибий, рептилий и млекопитающих. Останки некоторых других существ — человека, например — очень редки. В музеях естественной истории хранятся останки более 250.000 видов, представленные десятками миллионов внесенных в каталог образцов. Эти находки принадлежат разным геологическим периодам. Таким образом, наследие раскопок невероятно богато. Ссылка на «бедность материала раскопок» не состоятельна. Если, как думают эволюционисты, несколько миллионов видов постепенно развивались в течение сотен миллионов лет, процесс прошел через большое количество промежуточных стадий и многие переходные виды рождались бы и умирали на протяжении многих миллиардов лет — не меньше! Если теория эволюции истинна, тогда по меньшей мере десятки тысяч из четверти миллиона чудесных экспонатов бесспорно были бы переходными формами. Это должно быть так, даже если мы будем придерживаться идеи о «поддерживании равновесия» в эволюции. Тогда никто бы не спорил с эволюционистами, не было бы ни ИКИ, ни ученых-креационистов вообще. Если же, напротив, истинно сотворение, картина, представленная результатами раскопок, должна резко отличаться от той, которую предполагает эволюция. На основании креационизма следует ожидать резкого возникновения уже сформированных основных видов растений и животных — сотворенных видов, без переходных или промежуточных форм, предполагающих их постепенное развитие из общего предка. Различия между высшими категориями, родами, классами, порядками и семействами должны быть стойкими и значительными.
И свидетельства раскопок говорят о правоте креационистов. Фактически, в этом нет никаких сомнений! Креационизм побеждает, ничего для этого не делая! Дарвин знал об этом и признавал, что данные раскопок — один из самых сильных аргументов против его теории. Палеонтологи усердно искали предсказанные переходные формы, но и сегодня, через сто тридцать лет после Дарвина, «недостающих звеньев» по-прежнему недостает. Факт этот зафиксирован как креационистами[1], так и не креационистами, противниками дарвинизма[2].
В исследованиях останков есть два пробела, столь больших и бесспорных, что все последующие обсуждения значения окаменелостей становятся поверхностными. Существует два огромных разрыва: между микроскопическими, одноклеточными организмами и сложными, многоклеточными беспозвоночными и между этими беспозвоночными и рыбами. В научной литературе появляется много сообщений об обнаружении ископаемой бактерии и одноклеточной водоросли в скале, которой, предположительно, 3,8 млрд. лет. Палеонтологи обычно принимают эти сведения как ценные и бесспорные. В скале так называемого кембрийского периода, которая начала формироваться, по мнению эволюционистов, около 600 млн. лет назад и предположительно была образована через 80 млн. лет, были найдены окаменелые останки очень сложных беспозвоночных: губок, улиток, ракушек, брахиоподов, медуз, червей, трилобитов, морских лилий, морских огурцов и т.д. Подобных находок миллиарды! Предположительно, все эти сложные беспозвоночные развились из одноклеточных организмов.
Породы, располагающиеся под кембрийскими, называют докембрийскими. Некоторые из них в толщину достигают тысяч футов и еще никем не потревожены — прекрасное место для сохранения окаменелостей. Если возможно найти останки микроскопической одноклеточной мягкотелой водоросли или бактерии, то, конечно же, возможно найти и останки переходных форм между этими организмами и сложными беспозвоночными. Ведь за миллиарды лет миллиарды таких форм должны были рождаться и умирать — не очень-то быстро могли эволюционизировать такие сложные организмы. Мировые музеи ломились бы от останков переходных форм. Но на самом деле пока не найдено ни одной подобной окаменелости. С самого начала медуза была медузой, губка — губкой, а улитки — улитками. Более того, не было обнаружено ни единого образца, свидетельствующего о родстве, скажем, улиток и ракушек, губок и медуз или крабов и трилобитов, хотя предполагается, что все беспозвоночные произошли от общего предка.
Некоторое время эволюционисты полагали, что фауна Эдиакарана, обнаруженная в Австралии, но теперь известная во всем мире, содержала животных, которые, хоть и были уже очень сложными по строению, непосредственно предшествовали многим животным кембрийского периода. Некоторые из эдиакаранских существ были распределены по тем же категориям, что и кембрийские медузы, черви и кораллы. Однако, по словам Адольфа Зейлахера, немецкого палеонтолога, эдиакаранские существа в основе своей отличны от кембрийских, и поэтому не могут являться их предками. Он считает, что все эдиакаранские животные вымерли, не оставив после себя способного эволюционировать потомства[9]. Таким образом, «кембрийский взрыв», как его обычно называют, остается для эволюционистов неразрешенной загадкой.
Очень интересно понаблюдать, как обращаются эволюционисты с таким огромным противоречием теории эволюции. Попытка объяснить эту проблему, сделанная Найлзом Элдреджем, палеонтологом Американского музея естественной истории, специализирующимся по беспозвоночным, не только интересна, но и забавна. В своей антикреационной книге [10], обсуждая вопрос фауны Эдиакарана (теперь сведенной с пьедестала благодаря открытиям Зейлахера), Элдредж пишет:
«Произошло нечто вроде взрыва. Около 600 млн. лет назад начался довольно внезапный, продолжавшийся 10 — 15 млн. лет процесс, в результате которого на земле появились самые древние экземпляры представителей основных видов животных, населяющих землю и моря теперь. Об этом протяженном "событии" говорят окаменелости: они графически зафиксировали, что по всему миру толстые слои пород, относящиеся примерно к одному периоду, переполнены осадочными породами со множеством окаменевших беспозвоночных и раковин, трилобитов (вымерший предок краба и насекомых), брахиоподов, моллюсков. Все типичные формы ракушек, живущих сейчас в океане, возникли в своей примитивной, прототипической форме, в морях, 600 млн. лет назад.
Креационисты придали большое значение этому внезапному развитию многочисленных и разнообразных организмов там, где незадолго до этого ничего не было...
В самом деле, внезапное появление разнообразных, хорошо сохранившихся останков, которые геологи обычно относят к раннему кембрийскому периоду (древнейшему разделу палеозоя), представляет собой замечательную загадку для ума»[11].
Элдредж предлагает несколько возможных решений проблемы. Одно из предположений — повышение уровня содержания кислорода в атмосфере до критической точки, в результате чего уровень кислорода в воде стал достаточен для поддержания разнообразных форм животной жизни[12]. Он допускает, что породам с высоким содержанием окиси железа (высшая степень окисления железа) не более и не менее, чем 2 млрд. лет, указывая на сравнительно высокое содержание кислорода в атмосфере. Если, в масштабах эволюционного времени, кислород изобиловал в атмосфере 2 млрд. лет назад, а кембрийский взрыв произошел не ранее, чем 600 млн. лет назад (1,4 млрд. лет спустя), кажется понятным, что внезапное появление всех этих сложных беспозвоночных не имеет ничего общего с содержанием кислорода в атмосфере.
Основной довод Элдреджа — то, что эволюция не обязательно идет медленно и постепенно: некоторые эпизоды ее пути проходят очень быстро — с геологической точки зрения[13]. Таким образом, в кембрийскую эпоху по той или иной причине произошел эволюционный взрыв: внезапно возникло множество сложных, многоклеточных организмов, многие — с твердыми панцирями, раковинами и т. п. Эти изменения произошли так быстро (пожалуй, в какие-то 15 — 20 млн. лет), что промежуточные стадии не успели окаменеть.
Эта идея эволюционного взрыва не нова, в прошлом она уже использовалась для объяснения отсутствия переходных форм[14]. Но это утверждение опять же голословно. Во-первых, каково единственное свидетельство в пользу постулата быстрой эволюции? Отсутствие переходных форм! Так эволюционисты, вроде Элдреджа, Симпсона и других стараются отобрать у ученых-креационистов то, что последние считают лучшим доводом в пользу сотворения, — то есть отсутствие переходных форм — и использовать это в поддержку эволюционистской схемы.
То, что было названо ранее основой эволюции, — а именно, наличие переходных форм — найти вряд ли возможно, поэтому, вместо того, чтобы признать, что свидетельства раскопок говорят о ложности их теории, эволюционисты выдвигают противоположную схему: отсутствие переходных форм. Более того, генетика решительно против идеи о быстром взрыве эволюции. Фактически, эволюционисты утверждают, что причина, по которой мы никогда не наблюдали никаких по-настоящему важных эволюционных изменений за все время человеческих исследований, — медленное течение эволюции. На самом деле генетический аппарат ящерицы, например, целиком посвящен порождению других ящериц; и идея существования процессов, способных преодолеть эту генетическую заданность и превратить ящерицу в другое существо, не оставляя промежуточных форм, противоречит данным науки. Еще более невероятно предположение, что произошло с целым рядом сложных организмов. Наконец, даже если 15 млн. — короткий промежуток времени для эволюционистов, это достаточный срок для того, чтобы окаменелости остались в изобилии.
Далее в своей книге, которую мы уже цитировали, Элдредж предлагает самую невероятную идею для объяснения обширного кембрийского взрыва. Он заявляет:
«Мы не нашли большого количества останков промежуточных форм раннекембрийской эры, потому что промежуточные формы должны были быть мягкотелыми, а мягкотелые организмы не окаменевают»[15].
Трудно поверить, чтобы такой ученый, как Элдредж, мог сделать подобное заявление. Какими бы ни были эволюционные предшественники кембрийских животных, они были сложны по строению. Одноклеточный организм не может внезапно развиться в большое количество разнообразных и сложных беспозвоночных, не пройдя через длинный ряд промежуточных стадий все возрастающей сложности. Разумеется, если палеонтологам удается находить многочисленные останки микроскопических, одноклеточных, мягкотелых бактерий и водорослей, в чем Элдредж не сомневается, тогда, конечно, им без труда удалось бы найти и окаменелости всех форм, промежуточных между этими микроскопическими организмами и сложными беспозвоночными кембрийского периода. Более того, кроме известных находок одноклеточных бактерий и водорослей, в научной литературе сообщается о многочисленных найденных останках мягкотелых многоклеточных существ, типа медуз или червей. В частности, организмы эдиакаранской фауны, о которых узнали все пять континентов, были мягкотелыми.
Еще более невероятно предположение Элдреджа о том, что все промежуточные формы, ведущие к созданию существ, внезапно появившихся полностью сформировавшимися в кембрийских горах, были мягкотелыми. Как ранее описывает Элдредж, среди кембрийских организмов был целый ряд беспозвоночных, обладающих раковинами, — существ с известковыми частями тела. Если, как утверждает Элдредж, все промежуточные формы были мягкотелыми, получается, что у большого числа организмов панцири и раковины неожиданно выросли прямо из мягких тканей. Это просто невозможно. Анатомия, физиология, сам образ жизни беспозвоночного с раковиной целиком зависит от наличия этой раковины. Таким образом, анатомия мягкотелых существ очень отличается от анатомии существ с панцирями и раковинами. Если беспозвоночные с твердыми органами образовались из мягкотелых, изменения должны были быть постепенными, со множеством переходных стадий, позволяющих постепенно наращивать раковину и изменяющих образ жизни этих существ. Это постепенное наращивание раковины многими организмами непременно оставило бы след в окаменелостях. Тысячи останков таких промежуточных видов переполняли бы музеи. Но ни одного экземпляра не было обнаружено.
Эволюционисты полагают, что все многочисленные беспозвоночные в кембрийских породах произошли от общих предков, но, конечно, не найдено останков ни одной из промежуточных форм, подтверждающих это положение. Эти существа должны были бы рождаться и умирать миллиардами, но ни одного из них нет в палеонтологических коллекциях. Обширные пробелы, ничем не заполненные, разделяют такие создания, как медузы, губки, черви, морские огурцы, трилобиты, брахиоподы и другие.
Это ставит эволюционистов перед тем, что Симпсон называет основной тайной истории жизни. В своей рецензии[16] на недавнюю книгу о происхождении основных групп беспозвоночных[17] Руннегар уверяет:
«Как это и ожидалось, палеонтологи сосредоточились на раскопках окаменело- стей и дали таким образом много информации о древней истории разнообразных групп беспозвоночных, но они мало сообщают об их происхождении».
Элдредж допускает, что «исследования кембрийского эволюционного взрыва покрыты тайной»[18]. Но, справедливо спрашивают ученые-креационисты: какое лучшее свидетельство в пользу сотворения могли бы дать породы, как не это внезапное возникновение разнообразных сложных созданий без какого бы то ни было следа их предков? Мы видим с самого начала, на основе эволюционистской схемы, что свидетельства окаменелостей противоречат предсказаниям эволюционистов, но прекрасно согласуются с идеями креационизма.
Джордж Гейлорд Симпсон, один из ведущих палеонтологов мира, всю жизнь сражался с неразрешимой проблемой, так и не найдя разгадки: отсутствие предков кембрийских животных он назвал «самой большой тайной истории жизни»[19].
В истории жизни отсутствуют следы каких-либо переходных форм, которые необходимы теории эволюции. Фактически, переходных форм между высшими категориями почти никогда не наблюдается, как и предполагает креационная модель.
И опять разрыв данных раскопок, бесспорный пробел огромных размеров разрушает псевдонаучное понятие эволюции. Я тщательно изучил ряд наиболее известных антикреационных книг, но не нашел там ни единого упоминания о происхождении рыб. Это можно сказать о ранней книге Годфри[32], ее же более поздней книге[33], книге, изданной Зеттербергом[34], книге Китчера[35], книге, изданной Уилсоном[36]. Футуяма на с. 74 своей работы[24] и Элдредж на с. 49 своей работы[11] вкратце упоминают о рыбах, но не говорят ни слова об огромном разрыве между рыбами и беспозвоночными, никак не пытаясь объяснить изначальное появление полностью сформировавшихся рыб. Эти антикреационисты скрыли глубокий временной разрыв в истории жизни облаком умалчивания. Они даже не попытались придумать объяснение, типа «так вышло», как это нередко случается, а просто проигнорировали проблему. Она слишком смущает эволюционистов, чтобы вообще упоминать о ней в полемике с креационистами.
Эволюционисты избрали разумную тактику борьбы с креационистами в спорах перед аудиторией и публикациях. В публичных дебатах они редко отвечают на вопросы креационистов об огромных временных пробелах между микроорганизмами и сложными беспозвоночными, между сложными беспозвоночными и рыбами, а в публикациях они, как говорилось выше, или просто игнорируют эти проблемы или рассказывают сказки, в которые сами не верят. Зато много времени уделяется обсуждению некоторых данных, якобы доказывающих существование переходных форм. Чаще всего надежды эволюционистов связаны с археоптериксом, птицей, которая, по словам эволюционистов, была промежуточным звеном между рептилиями и птицами, с так называемой «млекопитающей рептилией», предположительно, свидетелем перехода от рептилии к млекопитающему, и с несколькими промежуточными звеньями между обезьяной и человеком, вроде австралопитека или Homo erectus; гораздо реже речь идет об ископаемых лошадях.
Надо заметить, что все последние исследования археоптерикса показали, что он был больше похож на птицу, чем на рептилию. Недавнее обнаружение ископаемых птиц в Техасе добавило доказательств креационной стороне. Санкар Чэттерджи и его коллеги из Университета Тэч в Техасе нашли останки двух птиц размером с ворону возле Поста, Техас[40]. Они были найдены в массиве Дакум, их предположительный возраст — 225 млн. лет. Оказалось, что ископаемые птицы на 75 млн. лет старше археоптерикса. Эволюционисты, конечно, ожидали, что эти птицы, которые на 75 млн. лет старше археоптерикса, будут ближе к рептилиям, чем к археоптериксу. Но все как раз наоборот! Птица, обнаруженная Чэттерджи (ее назвали Protoavis, или «прародитель птицы»), имеет, например, неподвижную грудную кость, череп, такой же как у современных птиц, и полые кости, в добавление по всем птицеобразным чертам, свойственным археоптериксу. Ученые определили, что протоавис жил 225 млн. лет назад, когда предположительно появились первые динозавры, что разрушает популярную идею о том, что птицы развились из динозавров. В любом случае, вместо того, чтобы поискать останки существа, более близкого к своим земноводным предкам, эволюционисты извлекли на свет еще более похожее на птиц, чем археоптерикс, существо, предположительно, на 75 млн. лет его моложе. И все это для славы прародителя археоптерикса!
И еще одна недавняя находка произвела совсем не тот эффект, какого ждали эволюционисты: это открытие останков Homo habilis. Останки были найдены в Олдувай Гордж в Танзании Доналдом Йохансоном и его коллегами[41]. Останки этого существа были впервые описаны Лики, Тобиасом и Непером[42]. Хотя оно очень похоже на австралопитека, Лики и его коллеги настаивали на его большей близости к человеку. Сегодня большинство антропологов отвергает эту идею и считает, что Н. habilis был разновидностью австралопитека, возможно, немного более «продвинутой». Н.habilis Йохансона (определенный как ОГ62, то есть Олдувайский гуманоид-62) предположительно жил 1,8 млн. лет назад, то есть почти на 2 млн. лет позже, чем Australopithecus afarensis («Люси»), живший 3,8 млн. лет назад. Если ОГ62 действительно был более развит, чем австралопитеки, и был на 2 млн. лет моложе «Люси» и ее собратьев (Australopithecus afarensis), значит, по сравнению с «Люси», ОГ62 должен бы располагать большим количеством черт, сближающим его с человеком.
Считается, что существо ОГ62 — взрослая женщина, немногим выше 3 футов (около метра) ростом. Было найдено достаточно костей, чтобы понять, какой длины были руки этих существ — длинные и мощные, практически ниже колен, как у обезьян. Более того, в строении задней части черепа «Люси» и ОГ62 не отмечалось существенных различий. У всех этих существ, и австралопитеков, и H. babilis, были длинные изогнутые пальцы на руках и ногах. Как вы думаете, для чего им были нужны длинные сильные руки и ноги с изогнутыми пальцами? Конечно же, чтобы лазать по деревьям, а не затем, чтобы ходить по земле, как это делают люди! Эти находки, без сомнения, подкрепили выводы лорда Цукермана и Чарлза Окснарда (оба эволюционисты) о том, что австралопитеки и Homo habilis не ходили прямо по земле, как люди, и потому не являются промежуточной стадией между обезьяной и человеком[43].
Как и в случае с ископаемой птицей Чэттерджи, обнаружение останков ОГ62 не оправдало ожиданий эволюционистов, тогда как позиции ученых-креационистов упрочились. Несмотря на 2 млн. лет, разделяющих «Люси» и ОГ62 Homo babilis, никаких изменений, никакого прогресса, приближающего к человеческому строению, не произошло. Напротив, заметен противоположный эффект, так как руки этого существа — мощные и вытянутые, обезьяно-, а не человекоподобные. «Люси» со своими собратьями — австралопитеками и Homo habilis — выпадают из общего древа развития человека и вполне могут оставаться на своих деревьях, как это свойственно обезьянам.
Поиски ископаемых предков человека стали трудным путем для эволюционистов, путем, усеянным неудачами и промахами; достаточно вспомнить сфабрикованного ими Пилтдаунского человека, их зуб свиньи («Человек из Небраски»), их орангутана (Ramapithecus) и неандертальцы (теперь возведенного до статуса полноценного человека, Homo sapiens); на опровержение некоторых из этих мифов понадобилось почти сто лет. Может быть, потребуется еще столетие для того, чтобы поместить «Люси» и прочих австралопитеков в ту же категорию ошибок, но недавние исследования явно ведут к этому. Мысли эволюционистов по этому поводу вообще не слишком отличаются от моих. Так, например, известный эволюционист Дерек Эджер, британский геолог и ярый антикреационист, утверждает:
«Интересно, что почти все версии эволюционистов, которые я учил в студенческие годы, от Ostrea/Grypbea Трумэна до Raphrentis Leianowi Каррутера, теперь признаны несостоятельными. Мои собственные двадцатилетние поиски эволюционных связей между мезозойскими брахиоподами окончились полным разочарованием»[44].
Результаты раскопок — мощное свидетельство в пользу сотворения, и каждое новое открытие укрепляет позиции креационизма и создает дополнительные трудности для теории эволюции. Теория эволюции мертва, она умерла тогда, когда стало ясно: два огромных временных пробела — между одноклеточными организмами и сложными беспозвоночными и между беспозвоночными и рыбами — ничем не заполнить. Полная неудача интенсивных поисков тысяч палеонтологов в течение более 125 лет, без сомнения, показывает нам, что так необходимые эволюционистам переходные формы никогда не существовали. Тот факт, что пробелы между высшими группами, такими как семейства, порядки, классы и ряды, систематичны и почти всегда велики, служит лишь еще одним подтверждением правоты креационистов.
Завершая эту главу, было бы интересно рассмотреть, как разные эволюционисты противоречат друг другу и даже самим себе, пытаясь обойти молчанием не устраивающие их данные раскопок. Стивен Джей Гоулд в своей антикреационной статье 1981 г. пишет:
«Переходных форм обычно не наблюдается на уровне видов, но между крупными разделами они встречаются в изобилии[45].
Это прямо противоречит заявлению Джорджа Гейлорда Симпсона, который пишет:
«Пробелы между известными нам видами спорадичны и часто малы. Пробелы Между известными нам порядками, классами и отрядами систематичны и почти всегда велики»[46].
Вряд ли два заявления могут быть более противоречивы, чем эти фразы Гоулда и Симпсона.
Кто же из них ближе к истине? Ответ на это дает сам Гоулд. В статье 1977г., написанной им совместно с Найлзом Элдреджем, сказано:
«На высшем уровне эволюционных переходов между основными морфологическими схемами всегда были проблемы с постепенным развитием, несмотря на то, что оно остается "официальной" позицией большинства западных эволюционистов. Гладкие переходы между "Bauplane" практически невозможно создать, даже в результате продуманнейшего эксперимента: этому нет доказательств и в данных раскопок (забавные "мозаичные смеси" вроде археоптерикса не в счет)»[47].
Итак, они утверждают, что на высших уровнях с постепенностью переходов всегда были проблемы. «Bauplan» (во множественном числе «Bauplane») — немецкое слово, обозначающее основную морфологическую схему. Последняя тень сомнения по поводу того, что они понимали под «высшим уровнем» или «основной морфологической схемой», отпадает, когда приводится пример — археоптерикс. Многие эволюционисты писали, что археоптерикс — промежуточная форма между рептилиями и птицами. Рептилии относятся к классу рептилий (Reptilia), а птицы — к классу птиц (Aves). Класс — высший уровень классификации, следующий после отряда. Высшие уровни — это семейства, порядки, классы и отряды. Низшие уровни — это виды и типы. Итак, Гоулд утверждает, что на высших уровнях с постепенным развитием всегда были проблемы — не на низших, а на высших уровнях.
Обратите внимание: Гоулд и Элдредж допускают, что на высших уровнях никто не может даже представить, как выглядел бы ряд плавных переходов. Почему? Ведь эволюция произвела на свет миллионы видов с разными морфологическими основами строения, посредством промежуточных форм; так, морские беспозвоночные стали рыбами, у рыб появились ноги, чешуя стала перьями, плавники — крыльями; череп обезьяны стал черепом человека и т.д. Почему же эволюционисты не могут представить себе, как выглядели промежуточные формы? Может быть, Гоулд и Элдредж попробовали бы это представить? Например, они могли бы попробовать вообразить, как могли выглядеть жизнеспособные существа, промежуточные между сухопутными животными и китом.
Наверное, они предположили бы, что некое четвероногое, обросшее шерстью млекопитающее, возможно, напоминающее свинью, корову или буйвола (или какого-нибудь хищника) кидалось в воду в поисках пищи. Разве нельзя различить сквозь покровы времени, как хвост превращается в рыбий, задние ноги постепенно исчезают, передние становятся плавниками, ноздри перемещаются в верхнюю часть головы, кожа превращается в толстую китовую шкуру, — вот лишь несколько необходимых преобразований. Возможно, Гоулд и Элдредж действительно попытались представить себе, как выглядели эти промежуточные существа на своем пути от сухопутного животного к киту, и обнаружили, что сделать это невозможно.
Далее: кажется, что Гоулд и Элдредж специально исключают археоптерикса из ряда промежуточных форм. Эта «странная помесь», говорят они, «не в счет». Но до сих пор археоптерикс приводится учеными как пример переходной формы! Можно заметить, что Гоудд не упомянул об этой «птице», перечисляя примеры предполагаемых переходных форм в двух недавних публикациях в «Дискавер»[48]. Он привел в пример лишь млекопитающих рептилий и предполагаемые промежуточные формы между обезьянами и человеком.
В любом случае, заявление Гоулда об отсутствии переходных форм на видовом уровне и об изобилии их между высшими группами (семействами, порядками, классами и разрядами) противоречит не только словам Симпсона, но и заявлению самого Гоулда, сделанному несколькими годами ранее. Гоулд, очевидно, считает нужным делать противоречивые заявления, пытаясь найти поддержку своей продуманной и уравновешенной модели эволюции, — именно так поступили они с Элдреджем в статье 1977 г. в «Палеобиологии»[49], словно забыв о тех временах, когда Гоулд защищал эволюцию от креационизма в статье 1981 г. в «Дискавер»[50]. Наконец, кажется ясным, что это между высшими группами — семействами, порядками, классами и разрядами — нет систематических переходных форм.
Современный британский философ Карл Поппер советовал испытывать «на прочность» любые теории. Он выдвинул так называемый принцип фальсификации (опровержимости). Если нет возможности провести корректный эксперимент, если тем более какие то факты – хотя бы один единственный! – противоречат рассуждению, оно уже недостаточно научно и теряет право именоваться теорией.
Когда, в сущности недавно, была открыта знаменитая ныне «двойная спираль», содержащая наследственный код организма, проблемы жизни, казалось, уже можно было передоверить химикам аналитикам. Они, в свою очередь, должны были свести их на уровень физических, чуть ли не математических задач с четко однозначными решениями. Химики и физики и впрямь могли торжествовать: это ими в основном была создана молекулярная биология, и загадка жизни, по мнению многих (и я был в их числе), вот вот должна была разрешиться коротенькой благополучной формулой, где слева от знака равенства стояло бы латинское «вита», обозначение жизни, справа же – химические символы и числовые коэффициенты.
Но жизнь, сведенная к химической и физической сути, почему то переставала быть жизнью. Она легко разлагалась до химических веществ, даже простейших, обратно они никак не складывались в живой организм, хотя бы и простейший… Именно это имел в виду один из создателей квантовой механики Вернер Гейзенберг в своей книге «Физика и философия»: "Все устремления современной биологии направлены на то, чтобы объяснить биологические явления на основе известных физических и химических закономерностей.
Обоснована ли эта надежда? Живые организмы обнаруживают такую степень устойчивости, какую сложные структуры, состоящие из многих различных молекул, без сомнения, вообще не могут иметь только на основе физических и химических законов. Поэтому к физическим и химическим закономерностям должно быть что то добавлено, прежде чем можно будет полностью понять биологические явления".
Далее, ссылаясь на «замкнутость и непротиворечивость» квантовой теории, Гейзенберг считает, что «для понимания процессов жизни, вероятно, будет необходимо выйти за рамки квантовой теории и построить новую замкнутую систему понятий, предельными случаями которых позднее могут оказаться и физика и химия… Если эта точка зрения правильна, то одного соединения теории Дарвина с физикой и химией (с молекулярной биологией. – ~. у.) будет недостаточно для объяснения органической жизни».
Не помню откуда
Еще на заре эволюции был найден прекрасный способ размножения – деление клетки, но природа затем необыкновенно усложнила задачу, изобретя половое размножение, требующее совпадения множества условий. Да, половое размножение способствует перемешиванию генотипов, перекомпоновке признаков, появлению индивидуальных различий, без которых естественному отбору просто делать нечего… Но не разумнее ли в таком случае была бы равнозначность мужских и женских особей, что адекватно вообще отсутствию половых различий? Это, бесспорно, помогло бы выживанию столь частых в природе малых популяций, где поиски партнера всегда проблема.
Эволюция, однако, не пошла по этому «разумному» пути.
Все в природе направлено как бы к одному – к сохранению вида. Ради этого особи расточаются самым безжалостным образом. Трутни после брачного полета даже и не допускаются обратно в улей… Многие виды рыб, отметав икру, тут же гибнут…
Вид – это генетически замкнутая система: только особи одного вида, скрещиваясь друг с другом (ни с кем больше), дают полноценное потомство. Межвидовое скрещивание крайне редко и практически всегда непродуктивно. Равно бесплодны как мулы (гибрид кобылы и осла), так и лошаки (гибрид ослицы и жеребца); потомство гибридов, в частности растительных, получаемое в результате усилий селекционеров, склонно к вырождению.
А почему? Ведь именно такое скрещивание и могло бы дать максимальное разнообразие индивидов, причем самых неожиданных, из которых естественный отбор мог бы сберечь наиболее удачные экземпляры… Почему эволюция не привела к генетически открытым системам, к свободному обмену наследственными признаками?
Напомню еще раз самую суть дарвинизма, уточненного современной генетикой: любая индивидуальность организма закрепляется в последующих поколениях, если благодаря ей особь лучше приспосабливается к уловиям обитания. Сама среда производит отбор – потому он и называется естественным.. Лучше приспособленная особь имеет больше шансов выжить и оставить больше потомков.
Безупречная, казалось бы, логика… А вдруг нет? Рассмотрим ситуацию, скажем, с биологическим видом, к которому мы сами принадлежим, с людьми. Вероятно, более приспособлен к окружающей среде (общественной в данном случае) умный образованный человек, ориентирующийся в предлагаемых жизнью обстоятельствах, – интеллектуал. Известно также, что интеллект в решающей степени связан с генетической расположенностью…
Однако согласно статистике, примерно одинаковой для всех стран, «люди, профессии которых требуют высокого интеллекта (и к тому же обеспеченные, как правило, более высоким уровнем жизни. – М.Т.), имеют в среднем меньше потомков и производят их в более позднем возрасте, чем, скажем, неквалифицированные рабочие, труд которых не рассчитан на сколько нибудь высокий интеллект». Иными словами, «те, кто обладает большим интеллектом, вносят в генофонд следующего поколения меньший вклад по сравнению с теми, кто обладает интеллектом ниже среднего».
Что же, выходит, человек деградирует?..
Претензии к дарвинизму возникали поначалу отрывочные, частные: почему, например, так неоправданно мало в нашем зеленом мире животных зеленого цвета, сугубо приспособительного? Почему всеядных животных, которые процветали бы при любой пище, неизмеримо меньше, чем узкоспециализированных хищников или вегетарианцев? Вообще специализация видов, к которой явно тяготеет природа, вступает в прямое противоречие с их приспособляемостью: ведь любое изменение окружающей среды ведет к неизбежному вымиранию слишком ориентированных организмов.
Пожалуй, лишь один единственный вид во всей многообразнейшей живой природе «специализировался» в универсальности – гомо сапиенс. Но о нем разговор особый.
Можно, видимо, рассуждать так: всякое усовершенствование требует компромисса. Скоростной самолет несет меньший груз, грузоподъемный – тихоходнее… Хищникам необходимо, наверное, питаться мясом; чтобы настигать свою добычу… Но ведь и зайцы и копытные не уступают им в скорости, хоть и не потребляют столь концентрированную пищу. Чистый вегетарианец – горилла – не уступает в отношении интеллекта всеядному шимпанзе и, уж конечно, превосходит самых развитых хищников. Ну почему бы и льву (или хотя бы крокодилу) не докармливаться зеленью?..
Или, скажем, круглые черви могут жить в растениях, в теле как позвоночных, так и беспозвоночных животных; они выживают, даже будучи погруженными в уксус. Некоторые формы (род Гетеродера) паразитируют в сотнях видов животных и растений. Напротив, крайне специализированы ленточные черви, строго закрепленные за своими «хозяевами». Даже небольшое изменение существования для них немыслимо. Процветают, однако, и те и другие.
Вообще в живой природе, где дарвинист видит замечательную гармонию и приспособленность видов, бросается в глаза прямо противоположное: поразительная их неприспособленность. Хищник гибнет среди изобилия плодов, травоядное – при обилии мяса; многие рыбы идут метать икру в строго определенные локальные места; некоторые виды рыб, отметав икру, тут же гибнут, так сказать, «в расцвете лет», тогда как другие из года в год повторяют эту процедуру… Какое то слишком очевидное неравенство в шансах на выживание!
О неприспособленности же отдельных особей просто и говорить не приходится. Отсюда то,» что принято называть поразительной щедростью природы: тысячи икринок лягушки, миллионы – трески, мириады пушинок тополя, одуванчика… А ведь все это – огромный расход, безумная расточительность ДНК, энергии, жизненных сил!
Причем такое изобилие характерно для одних видов и в гораздо меньшей степени свойственно другим, даже близким: тополь и дуб, каштан, грецкий орех с их относительно (в сравнении с тополем) немногочисленными семенами, рыбы икромечущие и живородящие… Опять же, равные ли шансы даны им природой
И не только в шансах на выживание дело. Важнее другое. В равном ли положении в отношении естественного отбора, охраняющего уникально удачные экземпляры, находятся осетр, скажем, с тридцатью миллионами икринок и какое нибудь копытное животное с десятком, а то и меньше детенышей за всю жизнь или, скажем, живородящая акула – тоже рыба, как и осетр? Понятно, что во всех случаях до половозрелости и нового воспроизводства доживают в среднем лишь две особи (иначе вид вымер бы либо от поколения к поколению, либо безудержно размножился), но веды выбор одной пары из миллионов возможных вовсе не то же, что выбор из считанных особей! В первом случае эволюция должна бы, казалось, рвануться вперед «семимильными шагами».
«Если популяция (совокупность взаимоскрещивающихся особей) количественно бедна, естественный отбор не действует так успешно», – констатирует известный польский эволюционист С. Сковрон. Это понятно. Среди массы легче выбрать удачную пару, чем из офаниченного окружения. Этим, вероятно, объясняется тот факт, что явление акселерации в большей степени проявляется среди молодежи крупных городов и куда меньше в сельской местности. Но точно так же косяки сельди– или стаи тундровых мышей леммингов совсем неравноценны в этом смысле животным, обитающим в одиночку или небольшими сообществами. Однако и в этом случае мы не наблюдаем качественного отличия в процессах и темпах эволюции.
Маркс Самойлович Тартаковский
Эгоист и поэт, циник, постоянно поддающийся благородным порывам. Вы можете заблуждаться, забывать всю свою жизнь, пропадать на долгие столетия, и возвращаться как ни в чем не бывало, отстаивая «свое право», и свою честь, и свою душу, и все то, что вы любите всем сердцем, которое вы не в силах подчинить холодному разуму как бы ни пытались. Тьма и свет, почти без переходов, всегда с вами - как черное с серебром, и умудряются при этом отлично уживаться. В вас тьма - берегущая свет, та тьма, что необходима для «отделения зерен от плевел». Это не оправдывает вас, да вы и сами не склонны оправдываться, но вы знаете сожаления, и темную сторону своей души - не зря в Авалоне вашим именем до сих пор пугают детей. Пусть это совсем не тот Авалон, что вы когда-то создали. Не зря ваше проклятье помогло открыть дорогу силам Хаоса. Но не зря было и создание целой новой вселенной, пронизанной отчаянной поэтической нежностью ко всему, что вы любили когда-то, что боялись утратить, чему готовы были отдать всего себя без остатка, и что нашло себе настоящее воплощение, перестав быть тенью.
Достаточно безалаберный лорд Хаоса, к тому же, потенциально, не только Хаоса, о чем говорит и ваша кровь, и все более изменяющийся от поколения к поколению в вашей семье Узор Логруса. Вы прекрасный боец, но по натуре не воин, вас мало волнуют последствия совершаемых действий и прочие стратегии, если только вы не чувствуете, что можете открыть нечто новое, на что и бросаете все силы, и вас практически не остановить.
Основное ваше качество - вы просто отличный друг, и уж во вторую очередь вы прекрасный юрист, которому выпала невероятная возможность составить мирный договор между двумя полюсами Вселенной. Вы не только прикоснулись к неведомому, вы стали частью него, чудеса стали вашей обычной жизнью. А чуть ли не творцы вселенной с удовольствием прислушиваются к вашему мнению - ведь вы не пользуетесь этим в своих целях, дружба и доверие между вами взаимны, и взаимно открывают участникам этой дружбы неожиданные миры и взгляды, и уважение друг к другу.
Единственный из принцев, сумевший ненадолго стать королем в период смуты. Вопреки тому, что пришло в голову многим, вы не были тираном. Вам пришлось «подхватить падающего», и это совсем не было похоже на то, о чем, возможно, вы когда-то мечтали. Возможно, мечтали лишь потому, что поведение вашего отца отнюдь не казалось вам, да и по сути вряд ли было справедливым. Вы были бы отличным королем, но увы, слишком многие обстоятельства и интриги сложились против вас. И все же, вы не потеряли себя, и сумели выйти из всех достаточно гнусных ситуаций с честью, до конца оставшись королем и защитником Амбера, а вовсе не захватчиком.
