Журавли.

Застывают в полях ковыли,
Замерзает дорожная слякоть.
Журавли, журавли, журавли,
Ах, зачем вы позволили плакать.

Осень русских лесов и полей,
Жар багряной листвы расплескала
И летят в небесах октябри,
И в груди сердце болью сорвало.

Ах, страна моя, милая Русь.
Здесь росли мы, духовно крепчая.
Все прошло, но в чужой стороне
Что так горько о прошлом скучаем?

Что ж тоскливо и больно душе
Нам в краю обетованном этом?
Что же сердце так часто стучит
В день последний прошедшего лета?

И заслышав знакомую песнь
Этих птиц про багрянец и слякоть,
Боль с тоскою сожмутся в комок
И о прошлом захочется плакать.

Застывают в полях ковыли,
Замерзает дорожная слякоть.
Журавли, журавли, журавли,
Ах, зачем вы позволили плакать.

Горы, с которых несколько дней ливший дождь смыл накопившуюся за лето пыль, оделись глубокой свежей синевой, октябрьский ветерок слегка шевелил листья мискантуса, длинные облака висели в ясном синем небе, точно снежные сугробы. Небо было высоким-высоким, до рези в глазах. Ветерок перебежал поле, слегка разметал волосы девушки и удрал в рощицу.
Шелестели листья деревьев, вдалеке слышен был лай собаки. Точно неясный и еле слышный плач, доносящийся словно из-за двери в другой мир. Больше никаких звуков не было. Больше никакие звуки нашим ушам не были слышны.
Ни один человек нам не встретился. Только две красные птички взлетели посреди поля, словно испугавшись чего-то, и в глаза бросились лишь уносящиеся в рощицу их силуэты.

Абу Али ибн Сина -
как длинно б имя не звучало,
Когда б и ты, мой друг,
все доводил до самого конца
от самого начала -
То и тебе была б хвала.

Aut non tentaris, aut perfice
Или не берись, или доводи до конца.
Publius Ovidius Naso

Omne ignotum pro magnifico est.
Все неизвестное представляется величественным.
Cornelius Tacitus

«… - А откуда вы знаете, что вы не в своем уме?
- Начнем с того, что пес в своем уме. Согласна?
- Допустим, - согласилась Алиса.
- Дальше, - сказал кот. – Пес ворчит, когда сердится, а когда доволен, виляет хвостом, ну а я ворчу, когда я доволен, и виляю хвостом, когда сержусь. Следовательно, я не в своем уме…»

«…во всякое время и во всяком возрасте,
что бы с нами ни происходило и что бы мы
ни делали, — в жизни всегда есть место философии»
(Плутарх. «Должно ли старику
заниматься государственными делами»).


В истории Нового времени семнадцатый век занимает особое положение, хронологически располагаясь между эпохой Возрождения эпохой Просвещения.
Ньютон, Галилей, Лейбниц, Декарт, Спиноза, Паскаль – вот немногие из тех, кто в значительной мере определил особенность развития научной и философской мысли 17 столетия. Наступил тот уровень диссипативного структурного изменения, когда научные открытия дали толчок новым движениям в развитии научной и философской мысли. Достижения античности, средневековые схоластические изыски уступили место новому порядку в понимании природы вещей. Именно с семнадцатого века начинается отсчет современной европейской истории. Причина этому — выдающиеся достижения в области естественных и точных наук, которые послужили базой для современной научной картины мира. Технологическим фундаментом научного прогресса эпохи было, прежде всего, совершенствование оптических средств исследования. Увеличение классов научных объектов повлияло на усиление классификационно-описательного элемента в науке. Огромное внимание в науке было отведено эксперименту. Главным направлением в науке, определившим ее прогресс в физике и математике, было не описательное, а методологическое, то есть поиск законов природы (прежде всего законы И. Ньютона - впервые в работе «Систематические начала натуральной философии»).
Понятие закона природы, давшего сильнейший стимул развитию научной мысли, предположил корпускулярный состав природных тел. Последнее же возможно лишь при строгом разделении сфер «душевного» и «телесного». Применительно к человеку это разделение вылилось в проблему сосуществования души и тела. Широко распространенная в данную эпоху мистика от натурфилософии до астрологии, отделяется от сферы науки, обращаясь к внутреннему опыту автора, пережившего откровение.
Философия эпохи Нового времени предложила различные варианты параллелизма души и тела, когда они сосуществуют, не влияя, при этом, друг на друга. В философии идея научного метода, устанавливающего закон природы и затем распространяющего его действие на весь мир, претворилась в идею сомнения, ставящего весь мир под вопрос и вновь обретающего мир, но уже на основе твердых принципов.
«Философия написана в величественной книге (я имею в виду Вселенную), которая постоянно открыта нашему взору, но понять ее может лишь тот, кто сначала научится постигать ее язык и толковать знаки, которыми она написана. Написана же она на языке математики, и знаки ее — треугольники, круги и другие геометрические фигуры, без которых человек не смог бы понять в ней ни единого слова; без них он был бы обречен блуждать в потемках по лабиринту...Но если истинные философы подобны орлам, а не фениксу,... то толпа глупцов, не знающих ничего, несметна; велико число тех, кто знает малую толику философии, наперечет можно назвать тех, кто основательно изучил часть ее, и лишь один знает все — Господь Бог. Если высказать без обиняков то, на что я пытаюсь здесь намекать, и видеть в науке метод доказательства и рассуждения одних людей, доступных восприятию других людей, то я глубоко убежден, что по мере совершенства наука будет все меньшему учить и все меньше доказывать. Следовательно, она будет становиться все менее привлекательной и число тех, кто ею занимается, будет все более сокращаться...», - это нелицеприятное приветствие Галилея в «Мастере дел пробирных» из-за горизонта угасающего средневековья не повергло в уныние пионеров от философии Нового времени. Почитатели идей одного из великих вселенских механиков наделили Галилея революционным духом, вложив в его уста знаменитое изречение: «E pur si muove» (а все-таки она движется).
«Все сущее, начинаясь в ничтожестве, простирается в бесконечность. Кто может проследить этот изумительный ход? Только виновник этих чудес постигает их; никто другой понять их не может. В довершение нашей неспособности к познанию вещей является то обстоятельство, что они сами по себе просты, а мы состоим из двух противоположных натур: души и тела. Ведь невозможно же допустить, чтобы рассуждающая часть нашей природы была недуховна»,- на это умозаключение Паскаля нельзя было не откликнуться. Вот уж где действительно открывался простор новым тезисам и антитезам. Горизонты Николы Кузанского были пройдены. «Бог предоставляет человеку распоряжаться в своем маленьком уделе»,- заявил Лейбниц, и грех было не воспользоваться этим подарком. Свободная воля людей стала проявлять себя «то так, то эдак», «так что теперь в человеческой власти, по-видимому, оказывается гораздо больше, чем то, о чем-либо веком раньше не дерзнул бы даже мечтать».
«Мыслю, следовательно, существую»,- решил подвести итог философским шатаниям Декарт и пустился во все тяжкие, лишь однажды сделав реверанс в адрес святой инквизиции (наученный плачевным опытом Арчетского узника), отказавшись от публикации натурфилософской работы «Мир», в которой излагались идеи естественного возникновения вселенной по механическим законам материи. Не многим льстил факт реабилитации через 350 лет, коей был удостоен Галилей стараниями Иоанна Павла II. Идеи основоположника картезианства скандинавские ветра разнесли на многие эпохи.
Не обладая достаточным иммунитетом против картезианского вируса, одним из первых заболевших идеями Декарта стал Бенедикт (он же Барух) Спиноза. Французский философ привлекал его своим свободомыслием и требованием сомневаться во всем общепринятом, проверять и обосновывать все собственным умом. Переосмыслив на свой лад Моисеевы заповеди и Ветхий Завет, Спиноза нашел для себя ту единственную философскую нишу, где, как он считал, возможно было чувствовать себя истинным рыцарем своей возлюбленной дамы – философии. В эпоху падения рыцарской славы, последняя искра которой погасла в апреле 1616 года в Алькале де Энарес, в лице де Сааверда, любое проявление рыцарства не могло остаться безнаказанным: в 24- летнем возрасте Спинозу отлучили от иудаизма, изгнали из еврейской общины и Амстердама. В дальнейшем, оставаясь на позициях вольнодумца и атеиста, Спиноза заслужил неприязнь и враждебное отношение со стороны протестантской церкви. Несмотря на откровенную травлю со стороны кальвинистских клерикалов, Спиноза выступил последовательным и радикальным противником телеологии и сторонником детерминизма, который понимал механистически и фаталистически: случайность понималась им как субъективная категория. Весь мир представал в философии Спинозы системой строгой и жесткой детерминации. В области познания философ занял позицию последовательного рационализма, о чем свидетельствует его классификация познавательных способностей. Его «познание через беспорядочный опыт» стало началом большого пути по которому и ныне шествуют одно из направлений современной философии в лице брюссельской школы с ее извечным хаотическим порядком.
Вот тут-то не воскликнешь ли: «Не в своем времени родился?»
Так, не имея возможности «пофилософствовать» на срезе эпох Возрождения и Просвещения, эпохи Европы Нового времени, сегодня все же продолжается путь развития идей картезианства, естественно в приложении к современным научным открытиям и гносеологическому опыту осмысления бытия. Как ни было бы велико желание естественным образом вступить в полемику о сущем, о формах методологического подхода к ответу на главный вопрос философии с великими умами 17 столетия, сегодня это остается лишь мечтой (или привилегией литературных героев хроник Желязного в его янтарных отражениях). Но, впрочем, дадим возможность последователям Ильи Пригожина, задать направление стреле времени, построить концептуальную модель временных флуктуаций, позволяющую будущим Декартам, Лейбницам, Ньютонам встретится с основателями идейных концепций.

Лист работы Мелкина


Жил-был однажды маленький человек по имени Мелкин, которому предстояло совершить дальнее путешествие. Ехать он не хотел, да и вообще вся эта история была ему не по душе. Но деваться было некуда. Со сборами он, однако, не спешил.
Мелкин был художником. Правда, больших высот он не достиг, отчасти потому, что у него было много других дел. Выполнял он их вполне сносно, когда не удавалось отвертеться. А отвертеться удавалось очень уж редко: законы в его стране держали народ в строгости. Были и другие помехи. Во-первых, он иногда предавался праздности – попросту говоря, ничего не делал. А во-вторых, был он по-своему мягкосердечным.

Я встретил JRRT в пути,
когда не знал куда идти.
И, усмехнувшись, он сказал:
- с тобой я встречу не искал,
Но раз мы встретились, дружек, присядем.
Дай-ка пирожок, что ты у Бильбо нынче взял,
(давно я в Торбе не бывал),
Достань и трубку и табак,
которому Гендальф так рад,
И, прежде чем с тобой прощусь,
Позволь, я то же угощусь...
Так отдыхали я и он
в тени платана жарким днем.
Ведь, прежде чем продолжить путь,
Немного нужно отдохнуть.

16 просмотров

.

Маленькая кондитерская.

Я хотел быть кондитером и выпекать вкусные эклеры, слоеные пирожки и золотистые хрустящие вафли. И специально к праздникам и юбилеям, а можно и просто так, делать торты бежевого цвета из коньячного теста и украшать их детскими мечтами.
Я - кондитер.
Кондитерская должна быть открыта всегда, а табличка с надписью «Ferme»1 не появится на дверях моей кондитерской даже поздним вечером. И ни кто не посмеет выкрикнуть из-за дверей кондитерской: «Еще пять минут». Вот и большие напольные часы в футляре из резного дуба, что приютились у меня в кондитерской, всегда показывают одно время – время пить чай или кофе – о чем сообщают чудесной мелодией, перемежающейся легким боем. И никогда они не напомнят о том, что пришло время закрывать кондитерскую.
Лишь Рождество приходит однажды нарядным праздником, пахнущим елью, морозом, камином, яблоками, клюквенным пирогом. Праздником с аппетитной хрустящей корочкой жареной индейки и холодным вкуснейшим champagne frappé2. А у меня праздник случается каждый день. И любой желающий может вдоволь потчевать себя слоеными пирожками или другими кондитерскими изысками, чтобы позже друзьям рассказывать как он был ошеломлен пирожным с миндальным кремом, и позволил для себя organizzare una pìccolo fèsta per mezzóra3. Я всегда старался превзойти свое искусство кондитера, в надежде, что мои фамильные рецепты для приготовления le gâteau4 так же блестящи, и так же поражают как и éclair5.
Я – кондитер. Ведь кондитер он лучше провизора, много лучше préparateur en pharmacie6. И дело вовсе не в названии "провизор", а в том, что у кондитера все очень и очень вкусное, а у провизора не очень и даже противное. Но почему так происходит, что иногда мои почитатели бредут в аптеку. В лавку со стеклянными банками и бутылками, на которых наклеены этикетки с надписями на непонятном языке, наполненными разнообразной невкусной снедью. «Omnis caro ad te veniet7», - усмехается тощий желчный провизор, потирая ладони и наполняя все новые склянки порошками и микстурами. Однажды я понял – они бредут к аптекарю за надеждой – а ко мне приходят за праздником. И, наверное, торговать надеждой очень непросто, и он не вправе сказать: «Для Вас il n'y a pas le moindre espoir8. - Так же как и, - надеюсь, что скоро увидимся». Это грустно, но, видимо, все провизоры немного печальны. А вот я всегда говорю моим друзьям, расставаясь: «До скорой встречи».
И все же, мои друзья неизменно возвращаются ко мне. И что бы удерживать их как можно дольше, я поставил у себя в кондитерской огромный кофейник и купил несколько мешков боливийского кофе и медную кофемолку, которую сторговал у антиквара армянина в лавке напротив. Теперь можно пить кофе, есть вкусные эклеры, что всегда остаются для любителей перекусить после завтрака, и смотреть на мощенную булыжником улицу и антикварную лавку моего соседа.
Под полосатым тентом крохотной летней площадки кондитерской на венских стульях за небольшими столиками любят сидеть мои соседи и читать толстые газеты с розовыми страницами или журналы глянцевой бумаги. Они равно важно и рассудительно беседуют и о миропорядке, и о женитьбе нерадивого Рене на молоденькой Жюли; о испанских монархах и о бегах в ближайшую пятницу или о футболе, и много о чем другом, высказывая в своих суждениях здравый смысл буржуа. Я мог бы часами болтать с ними, но меня ждут другие гости. После пятого часа вечера к ним приходит Жан Мари Буало со своим аккордеоном, и тогда вокруг разносятся веселые парижские мелодии. Мonsieur Буало совершенно солидных размеров, эдакий signóre ciccióne9, но при этом весьма ловко управляется с аккордеоном. Я подаю ему стаканчик madère и чашку ароматного чая. И мы слушаем незамысловатую музыку южных портовых городов. Затем он допивает чай и басит мне: «Еще пол-чашечки, - и добавляет , - sènza indùgio10». «Gia. Vèngo sùbito11», - отвечаю я, и приношу еще одну чашку чая.
Когда на улице свежеет и легкий ветерок толкает разноцветные фалды навеса, это означает, что к вечеру собирается дождь.
Я очень люблю дождливые дни. Тогда у меня начинается маленький di piòggia21 праздник. Ведь рядом столько друзей, знакомых и просто укрывшихся от дождя прохожих. Они оставляют разнообразие зонтов в специальных корзинах, куда на поддоны стекает дождевая вода. И все хотят быстрее согреться чашечкой кофе или ароматного чая с бергамотом, или просто стаканчиком чем-нибудь покрепче. На этот случай у меня всегда припасено несколько бутылочек превосходной мадеры и хереса. А трубочный табак, неизменно ирландского и датского исполнения в больших коробках обрел свое место на гранитной полке камина. Я даже написал табличку со словами благодарности к тем, кто захочет угоститься табаком.
«JE VOUS REMERCIE DU FOND DE CŒUR»13
А еще, случается иногда так, что изношенные электрические провода начинают бунтовать в руках расшалившегося ветра, и кондитерская погружается в интригующий сумрак. И как волшебство чарует наше воображение, так и свет от свечей трех пятирожковых серебряных подсвечников завораживает моих посетителей. Я вношу поочередно каждый из dieses Artefaktes14 в гостевую и под дружные аплодисменты посетителей зажигаю свечи. Света становится не столько достаточно в зале, сколько в сердцах, все пьют кофе и хрустят нежными пирожными и, затем, курят трубки с вкусным ирландским табаком.
А когда все уходят по своим неизбежным делам, выполняя обязательства, раздавая долги и расшаркиваясь перед кредиторами, и я остаюсь совсем один, меня навещает большой рыжий кот, цветом и формой напоминающий бабушкин яблочный пирожок и не какой-нибудь ventre-de-biche15, а именно цвета поджаренного масла. Он приходит неизменно тогда, когда мне становится особенно грустно. В холодные дни, занося с собой запахи слякоти или мороза, напоминая о lune rouse16, кот подходит к жарко горящему камину и долго приводит себя в порядок, вылизывая и приглаживая каждую шерстинку. И после окончания процедуры еще несколько раз придирчиво оглядывает себя и, затем, забирается в плетеное кресло-качалку, которое нарочно приготовлено для столь странного гостя. Через некоторое время кот прикрывает глаза. Он укладывает тяжелеющую голову на подобранные передние лапы и вокруг раздается негромкое мягкое благодарное клокотание, и я думаю, что у него самый шикарный в мире ronron17. За это бесподобное canterellare18 я так запросто и зову его Ро. И я располагаюсь в маленьком уютном диванчике и мы, молча, беседуем долгими слякотными ночами.



______________________________________________________
1 – закрыто – фр.
2 – холодное (замороженное) шампанское – фр.
3 – устроил маленький праздник на полчаса – итал.
4 – пирожное – фр.
5 – молния (эклер) – фр.
6 – провизор – фр.
7 – к тебе прибегает всякая плоть - Псалом 63, 3 – лат.
8 – нет никакой надежды – фр.
9 – господин толстяк – итал.
10– немедленно – итал.
11 – уже … сейчас же (сию минуту) – итал.
12 – дождевой – итал.
13 – чувствительно благодарю – фр.
14 – этих артефактов – нем.
15 – бледно-рыжий – фр.
16 – апрельские заморозки – фр.
17 – мурлыканье – фр.
18 – мурлыкать песню – итал.

Как не любить Малороссию
степей разлет и моря гладь,
и солнца жар на небе синем,
и берегов днепровских стать.

Беленых хат ряды над плесом
челнов разбросанных парад,
чумацкий шлях и звучность песен,
вишневый соловьиный сад.

Кленовым листьям в жаркий день
прохладу нам дарить не лень.
Прошу я каждого из вас -
сберечь хоть сколько про запас.
Так можно в вялый разговор
добавить чувств, уладить спор.
Лист можно просто подарить,
чем всех ужасно удивить.
И в ворохе такой листвы
палитру красок видим мы.
И окунаем кисть в нее
и свет рисуем, и свое
Я вдохновение нахожу
и слышу стих, для вас пишу
Хотел бы радовать ваш слух...
Какой же гений Винни Пух
"Если я чешу в затылке, не беда -
в голове моей опилки - да, да, да..."

Non refert quam multos, sed quam bonos habeas
Важно не сколько у тебя (книг), а сколь они хороши.
Lucius Annaeus Seneca

У меня в кармане два рубля,
значит будет праздник у меня.
Я на рубль Солнце закажу
и его в тарелку положу.
На второй - осенний крепкий чай
только б не обжечься невзначай.
Из янтарных листьев клена закажу
и туда дождинки положу.
И на праздник созову друзей,
быть с друзьями вместе веселей.
Больше и не нужно для меня,
если есть со мной мои друзья.

На вечернем небе ярко звезды горели
В саду уснувшем
соловьи страстно пели
В туманной дымке, собирая слезинки
проплывала луна
И душа моя пылала,
любовной страстию полна.

Ты любимая прости меня
Без тебя я не могу и дня.
Я прошу, не уходи
И свой взгляд не отводи.
Не покидай меня любимая,
С тобою связана судьба моя
Прошу, меня прости.

В лунном парке на алее
При свете звезд мы лгать не смели.
Едва касаясь рук твоих
Сдержать не мог я чувств свих.
И словно птица в тесной клетке
Страдало сердце, так открой же
у клетки прочную дверь.

Ты и я любовью встречены,
Луной и звездами повенчаны.
Наше счастье впереди
Звездою яркою свети
С тобою счастливы мы каждый час,
Часы любви не покидают нас.
Прошу, тебя не уходи.

Майским запахом сирени
Полны вечерние аллеи.
Цветов жасмина цвет пленит
И образ твой меня манит.
Я слышу голос звук волшебный.
Вдыхая чудный аромат,
Ловлю твой нежный взгляд.

Мы с тобой любовью связаны
Слова признанья мною сказаны.
В ответ, прошу, не говори,
Что между нами нет любви,
Позволь судьбе распорядиться
И двум сердцам соединиться.
Ты счастье наше не гони.

Умей мечтать, не став рабом мечтанья,
И мыслить, мысли не обожествив;
Равно встречай успех и поруганье,
He забывая, что их голос лжив;
Останься тих, когда твое же слово
Калечит плут, чтоб уловлять глупцов,
Когда вся жизнь разрушена и снова
Ты должен все воссоздавать c основ.
Rudyard Kipling


Монотонное завывание, с утра гнездившееся в моем сознании, жаждало вырваться наружу... Дальнейшее прозябание в кресле под теплым шотландским пледом понемногу переходило в раздражающую усталость. Прогоревшие дрова в камине являли собой пафосное нагромождение раскаленных углей и пепла и это было единственное, что удерживало меня в безвольном состоянии. В том состоянии выбора между неспешной прогулкой по вечерним улицам осеннего города, усыпанным охровыми и лимонными листьями и желанием раскурить сигару, продолжая созерцать каминную драму...
Вот уже много месяцев мне видится один и тот же странный сон:
…он по-прежнему варит кофе в старом железном кофейнике, который и сейчас не может ровно стоять на плите... кофе всегда был очень хорошим, старик никогда не думал о этом... в сад выходить становиться все труднее... долгие вечера проходят в плетеном кресле на веранде в свете янтарного заката с ароматом хорошо сваренного кофе и крепких гаванских сигар... через занавески в окне дома виден ромашковый кофейник, который на прошлые именины подарил двоюродный брат ... кофейник очень красивый... где-то шумит вспененный морской прибой... угасающее солнце разбросало медовые всплески по имбирному небу - так показалось старику...
Один...
Длинные темные тени крадучись поползли из разных углов мироздания, погружая город в состояние делового коллапса... Тысячи горячих ужинов рождались на свет...
За окном всплеск белого света, исходившего от уличного фонаря, возвестил о времени, когда следовало организовать вечерний кофе...
По стеклу ударили хлесткие дождевые капли. Соленый ветер прибоя, цепляясь за верхушки кленовых и каштановых деревьев, подобрав жухлой листвы и швырнув на террасу дома, призывно хлопнул ставнями, тем самым бросая вызов моему настроению... «Я достаю сигару - настоящую, кубинскую, - и, хотя я»… и не так часто курю, сейчас позволяю себе подобную роскошь в надежде разозлить морской ветер своим видом полнейшего равнодушия к его нахальным безобразиям. И, чтобы усилить это впечатление,.. «начинаю говорить стихи (именно говорить, ибо достаточно редко у меня получается потом записать то, что я сказал)"...
Один...
Последнее, что я сделал, после того, как взял в руки большой черный зонт - этот неизменно сомнительный атрибут непогоды - одел наилучшую свою шляпу плотного фетра с широкими полями и вышел навстречу городской стихии... Я медленно шел по длинным улицам, пропахшего и вымытого сентябрьским дождем и приморским соленым ветром города,.. "аки испивший амброзии Аид, и люди дивились, недоумевающими взглядами провожая шлейф моего поэтического дарования. Мой выход на улицу сопровождается шумными выкриками и рукоплесканиями, и тогда я бросил в толпу еще больше рифм, потом еще больше - они пытались от них увернуться, но я метко бросаю! И когда все остались поверженные моим талантом, я ушел обратно в дом греться..."
Возвращаться всегда легко и приятно... Приморский ветер уже с удвоенной силой носился по ночным улицам, вытаскивая из разных его потаенных мест обрывки газет и иное, что принято хранить на задворках, рисуя неприглядную картину ночного Сити. Внезапный его порыв с шаловливой небрежностью сорвал с моей головы фетровую шляпу и размашисто нахлобучил на ветку ближайшего дерева. Заунывно похохатывая в каминных трубах старых домов он затаился неподалеку наблюдая, что ж натворил... Я мог с такой же легкостью пустить на ветер и мое поэтическое настроение, но это ни сколько не помогло бы вернуть мою шляпу и, поэтому, я только дружески поприветствовал сентябрьского бездельника взмахом зонта... Что ж, вдохновение возымело свои результаты и шляпа была снисходительно брошена к моим ногам на бренную, освещенную матовым светом фонарей и закатанную в асфальт землю. Стряхнув грязные капли с новенького фетра, я учтиво поблагодарил приморский ветер и пожелал ему дальнейших веселых прогулок, поспешив домой, неизменно стремясь добраться поближе к камину... Приглушенный свет гостиной, мягким желтым теплом просачивался сквозь исландское полотно легких портьер, что приятно было видеть, и я, словно околдованный мотылек, старался быстрее освободиться от назойливых объятий моросящего дождя... главное не топать ногами, как советовал Rudyard... Это давно известно, что случается с мирозданием, когда безумный мотылек топает ногами, а в мои планы не входило менять плавнотекущий ход развития событий. Но, пожалуй, только сегодня…
Покинув почитателей своей безрассудности, да и пусть их, вид ночного города, залитого дождем и освещенного уличными фонарями, неоновыми рекламами и фарами серых автомобилей, лишь избранным дает творческую пищу. Ибо только по его переулкам, где бежит нескончаемыми ручейками дождевая вода и бродит одинокий Пегас в надежде на встречу, чтобы посмотреть на меня глазам цвета отраженной луны…
Я закрыл дверь, освободил зонт от моих дружеских объятий, оставив его истекать солоноватыми каплями. Бережно отряхнув шляпу, водрузил ее на стеллажный насест над зонтом, позволив придаваться воспоминаниям.
Домашние туфли – эта поэзия уюта. Я воспеваю их существование, при этом, ни сколько не умаляя достоинств наслаждений от кофе и сигар. Но в одном ряду с ними.
…Письма…эти горевестники удач и неудач жизненной сутолоки, их ждут и боятся, о них мечтают, а получив, не читая рвут на мелкие части, словно стараясь воспроизвести то количество осколков души на которое она была взорвана тягостным ожиданием новостей… И вот одно из этих писем, словно нарочно, сейчас лежало рядом с входной дверью. Синего цвета конверта контрастировал с благородством оттенка дубового паркета, вычищенного и доведенного до неимоверного зеркального состояния… Маркированный конверт с синими и красными отметками национальной почтовой службы был поднят мной и устроен на каминной полке в ожидании своего часа.
Камин прогорел, но все еще отдавал радушное тепло. Какое-то время ушло на оживление его гранитной рампы, когда с кирпичных подмостков раздались первые звуки увертюры умиротворения. Апельсинового и гранатового цвета языки пламени охватили буковые поленья, заставляя их издавать потрескивание и шипение столь благостное для слуха. Кофейник, заправленный превосходным кофе, начинал подавать первые радостные признаки оживления. Аромат восхитительного напитка заполнял пространство, добавляя в него эстетическое содержание. И, в дополнение этому умиротворению, я позволил себе открыть бутылку превосходного напитка со столь странным названием кальвадос. А завершить приготовление к вхождению в мир чарующих наслаждений я смог, раскурив неизменную кубинскую сигару…
И это состояние уже не казалось мне прозябанием, и я подшучивал над завистью приморского ветра, доносящего до моего слуха печальные всхлипы, скрип, хлопанье и другие звуки в которых я старался уловить поступь Пегаса ибо настало время песен.
Но, сколь не было благостным и поэтичным мое состояние я не смог не вспомнить о письме в синим конверте, который ожидал моего внимания…Так конверт оказался в моих руках. Я надел очки, по обыкновению стягивая их к самому кончику носа, и постарался понять, кто мог вспомнить о моем прозябании на побережье…

Felix qui potuit rerum cognoscere causas
Счастлив, кто мог познать причины вещей.
Вергилий - римский поэт и историк

Знавал я старое кафе,
где часто музыка звучала,
Как верно сказано: не поучала,
а лишь тихонечко звала..
И каждый, кто здесь побывал,
кто Милоша знавал и был регтайму верен,
Кого не раз Булата стих проверил,
тот счастья большего не знал.

Так некто взяв мольберт и краски,
умелою рукой для нас рисует сказки.
Мы верим в них и бережно храним веками
и вера эта чудеса не раз вершила с нами.

Один.


Монотонное завывание, с утра гнездившееся в моем сознании, жаждало вырваться наружу...Дальнейшее прозябание в кресле под теплым шотландским пледом понемногу переходило в раздражающую усталость. Прогоревшие дрова в камине являли собой пафосное нагромождение раскаленных углей и пепла и это было единственное, что удерживало меня в безвольном состоянии. В том состоянии выбора между неспешной прогулкой по вечерним улицам осеннего города, усыпанным охровыми и лимонными листьями и желанием раскурить сигару, продолжая созерцать каминную драму...
Длинные темные тени крадучись поползли из разных углов мироздания, погружая город в состояние делового коллапса...Тысячи горячих ужинов рождались на свет...
За окном всплеск белого света, исходившего от уличного фонаря, возвестил о времени, когда следовало организовать вечерний кофе...
По стеклу ударили хлесткие дождевые капли. Соленый ветер прибоя, цепляясь за верхушки кленовых и каштановых деревьев, подобрав жухлой листвы и швырнув на террасу дома, призывно хлопнул ставнями, тем самым бросая вызов моему настроению... «Я достаю сигару - настоящую, кубинскую, - и, хотя я»… и не так часто курю, позволяю себе подобную роскошь в надежде разозлить морской ветер своим видом полнейшего равнодушия к его нахальным безобразиям и, чтобы усилить это впечатление,.. «начинаю говорить стихи (именно говорить, ибо достаточно редко у меня получается потом записать то, что я сказал)"...
Один...
Последнее, что я сделал, после того, как взял в руки большой черный зонт - этот неизменно сомнительный атрибут непогоды - одел наилучшую свою шляпу плотного фетра с широкими полями и вышел навстречу городской стихии...Я медленно шел по длинным улицам, пропахшего и вымытого сентябрьским дождем и приморским соленым ветром города,.. "аки испивший амброзии Аид, и люди дивились, недоумевающими взглядами провожая шлейф моего поэтического дарования. Мой выход на улицу сопровождается шумными выкриками и рукоплесканиями, и тогда я бросаю в толпу еще больше рифм, потом еще больше - они пытались от них увернуться, но я метко бросаю! И когда все остались повержены моим талантом, я иду в обратно в дом греться..."