Ты не был мне родным. Но и совсем чужим не был.
А я была выродком в семье.
Ты не был родным по крови. А по душе и судьбе... Ну, быть может, полуродным. Родные по крови вовсе не обязаны меня понимать. Довольно того, что они меня все годы терпели.
А ты - понимал? Не знаю. Может быть, видел во мне не поэта, а подростка. Поначалу.
Ты слушал мои стихи. Летом, на открытом балконе четвертого этажа. Цвели каштаны. Ты курил и нервно стряхивал сивый пепел вниз, на улицу. Говорил, что в моих стихах есть какая-то недосказанность - не то чтоб недосказанность - в них что-то обрывается с последней строкой, когда еще ждешь продолжения. Как прерванная выстрелом жизнь.
Впрочем, про выстрел ты не сказал.
А сказал, что в седьмом классе писал стихи. На просьбу прочесть ответил, что их давно нет, ни на бумаге, ни в памяти. Но ты сказал это без боли.
У тебя в жизни много не сбылось. Может быть, нас роднило именно это.
Я любила бывать в тесной комнате среди твоих книг.
Однажды у меня закончился кофе и я попросила у тебя. Ты стал ворчать, что осталась малость на донышке банки и с какой стати ты должен кому-то ее отдавать. Я сказала, что работаю над книгой. Тогда ты молча отдал мне баночку. Последний глоток кофе. Я с улыбкой сказала что-то вроде: "А ты способен на рыцарский поступок". Ибо для писателя кофе - насущная потребность, на втором месте после бумаги и чернил.
Шутки шутками, а поступок весомый: значит, ты серьезно воспринимаешь меня как писателя. Многие - не воспринимали. Может быть, потому, что я была очень молода. А может, потому, что не умела за себя бороться.
Прошло время. У меня в жизни много не сбылось.
Сегодня ты мне говоришь, что я тварь и ничтожество и моя жизнь никому не нужна. Советуешь мне убраться в самую дальнюю даль, а еще лучше - умереть. Я и сама знаю, что это лучше. Ты не единственный и не первый вонзаешь в меня нож. Не волнуйтесь, я скоро.
Родные по крови вовсе не обязаны меня терпеть. Чужие - могли бы быть милосерднее. Простить мне то, что я живу.
Последний глоток кофе. Последнее предательство.

Оно родилось не от боли и гнева, как иные стихи рождаются. Оно от света родилось - стихотворение. И даже если через боль пришло - естественную, родовую - мной, роженицей, боль забыта сразу.
А стихотворение жило и хотело жить. Явилось, как бабочка необсохшая из кокона, впервые крылья хрупкие расправляет. Так хочет быть услышанным и узнанным, без этого не жить ему, стихотворению. Как бабочка, трепещет на ветру. Хочу звучания новорожденных слов - для чьей-нибудь души.
- Мама, прочту тебе!
- Некогда, сил нет.
- Любимый, прочту тебе!
- Не надо. Я загнан отчаяньем.
- Издатель, подарю тебе!
- Сначала дай денежку.
- Прохожий, прочту тебе!
- Чокнутая, что ли?
Никому тебя не надо, стихотворение. И меня тоже не надо.
Оно осталось в тетради, стихотворение. Не зазвучать живым словам. Как та же бабочка, но убитая, булавкой приколотая.
Кстати, я всегда плакала над такими бабочками и не понимала варварства "собирателей".

Зажата между жерновами. Люди требуют: умри, не живи! А книги нерожденные кричат: дописывай!

Кровь по ладоням: стекло разбила. Разбила, чтобы - на свободу, чтобы ветра осеннего глотнуть. Боюсь запертых комнат. Осколок в линии судьбы застрял, ее перерезая. К чему - не знаю, я не гадалка.
Вино обезболит, да ненадолго. Лучше так: с подоконника вниз. Птицей обернусь.
Отчаянно нуждалась в человеке, который бы меня услышал, не прошел мимо живой души моей. Искала зря, кричала - голос мой пропадал в пустоте.
Больше не больно. За спиной- крест оконной рамы.

Травы не хотят сдаваться осени. Деревья полыхают, а иные уже отполыхали и облетели, а у подножий их чистотел, мелисса, две крапивы (глухая и жгучая) - зеленешеньки. А шалфей и вовсе под снегом зеленеть останется, за то его и зовут зимовкой.

Листопад. Золотые и алые краски листьев - это их седина, метка вековая: значит, стары, значит, прожили довольно. Гляжу, кое-где отрываются от ветвей и падают листья совсем зеленые. Торопятся умереть. Устали жить. А может, прожили свой век, хоть и небольшой. Как поэты, умирающие молодыми.

Кое-где в деревнях и поныне сохранились - колодцы у дорог. Старые и нестареющие, живой водой полные. Для того они мудрыми людьми у дорог вырыты, чтобы усталый странник мог напиться. Традиция милосердия.

Но почему ни у кого из вонзающих в меня нож словами (и делами) не хватает смелости - убить меня физически? Ну, ясно - ответственность, вплоть до тюрьмы. Глупый закон: тюрьма за убийство плоти и ничего за убийство души.
Ах, убить не можете, в тюрьму неохота, мараться не желаете? Ну тогда оставьте в покое и дайте жить.

У меня как у волчицы, тридцать жизней. И похоже, все их я уже прожила, последняя осталась, и то краешек.

Перечитываю Талькова. Дневники, начатую книгу прозы ("Монолог").
Ему совковое общество мешало. Многим мешало. Сама система, крылья подрезающая. А сейчас - что? Постсовковое. Не лучше. Жвачное поколение. Ничего сегодня не нужно, кроме порнухи, чернухи. Тогда был бог - вождь, сейчас бог - деньга. Душа не котируется. Далее: тогда можно было пробивать стены. Тяжело это, больно, опасно, но кто решался - оставались бессмертны, даже сердце изломав, а порой и жизнью пожертвовав. Ну а сейчас вроде и пробивать нечего, и так на руинах сидим.
А трагедию России - настоящей, великой - царственной и царской - Игорь Владимирович понял истинно, как мало кто понять способен.
До сих пор пожинаем плоды 17 года. И, наверное, долго еще пожинать будем.

В машине величаво пела скрипка незнакомый мне ноктюрн. И высоко взошедшая луна сквозь странный тон оконного стекла казалась зеленой.

Одинокий волк, волк-одиночка - не тот, у которого нет супруги, волчат, логова. Таких попросту не бывает, у зверей оченеь силен зов продолжения рода, поэтому у них невозможно, как у людей, безбрачие. Одиночка - волк, который не ходит в стае и не подчиняется вожаку, а промышляет сам для себя и детей.
Вантала - именно такой волк-одиночка, выпавший из стаи, т.е. просто - независимый. Не без любви и семьи, а без вожака. Обществу - не подчиненный.

Суждено мне было - полюбить гения и пророка страдалицы России. И нашу связь не разорвать. Песни его, его душа будет звучать во мне - вечно. Но, думаю, земной судьбы уже не будет. Земного счастья я не заслужила.
Вмешались люди и разбили предначертанное Богом. Возможно даже - думая, что делают добро.

Вчера разговор с подругой. "Не уезжай, ты не выдержишь". Да если я выдержала всю мою жизнь до нынешнего дня, уже ничего не страшно.
А уйти нужно - я НА КРАЮ, жить слишком больно, не могу больше.

Плакать с людьми - не могу. Со всеми на поминках. Не могу.
Мне всегда так было: одной выкричаться. А люди не увидят ни слезинки и упрекнут в бессердечии - плевать.
С гурьбой - не буду. Во-первых, разбередят. Не хочу ничьих слов. Во-вторых, ревнива к памяти, ревнива к боли. Мое горе - лишь мое.
Я лучше первая вослед пойду.

Падаю. Пишу целые ночи. Сразу два замысла — история русская — неподъемные. Жилы рву. Шатаюсь до обмороков. Но — отчаянная мысль: кому-нибудь, когда-нибудь — будет нужно!
Мнение моей матери: я ни хрена (формулировку смягчаю) не делаю, бешусь с жиру.
Хорошо, сейчас только творчество — оттого что живу на грани дальнего и долгого отъезда — уйти! А всю жизнь было иначе: ночь писала, днем шла на работу — мелкую, глупую, ненужную, но за Деньги (по тому, как трепетно к ним относятся иногда люди — и наплевательски к живой душе моей — Деньги именно так и следует писать, с большой буквы. А душу, совесть, искусство, творчество, сострадание, любовь, милосердие — с маленькой). Это не в счет. Сказано — не делаю ни хрена.
Она меня — стыдится. Я — неудачница. Когда спрашивают обо мне знакомые, сменяет тему и убегает: рассказать — нечего. Что ж, скоро маме не придется мучиться хоть этим — на расспросы знакомых сможет отвечать, что я умерла.
У меня даже нет высшего образования, следовательно, я недочеловек, убожество, ошибка природы. Самостоятельно изученная история Руси (далеко не школьный курс) — не в счет. Опять же самостоятельно выученный польский и древнерусский тоже не в счет. А написанные книги и подавно не в счет.
Жила в Анапе, работала, занималась расшивкой вечерних платьев и украшениями (тоже никто не учил, сама освоила), были хорошие заказы, даже на местном телевидении сюжет сделали о моих работах. Теперь жизнь моя закончилась, я всё бросила и уехала в никуда.
Творчество пока осталось. Сейчас пишу о женах декабристов — полгода собирала материал. Судьбы этих женщин — подвиг. Перевожу с польского, немного — с древнерусского и украинского (поэзию).
Уйти должна давно, пока медлила, теперь скоро.
История из жизни. Незнакомый человек пообщался со мной, потом 10 минут с матерью и снова со мной. Сначала говорил со мной нормально — уважительно и заинтересованно. После десятиминутного общения с мамой резко сменил тон — стал говорить именно как с неудачницей и отребьем, причем наглым, зарвавшимся отребьем, которое надо осадить, на место поставить, т.е. носом ткнуть.
Да, я по ее мнению еще и уродина, на которую никогда мужчина не позарится — потому что не пользуюсь косметикой и не ношу брюки и юбки выше задницы.
Да я давно привыкла к такому отношению — тем больней, если справедливому. Только иногда по ночам вою от боли.
Большая просьба ко всем читающим: рассудите. Если книги мои и жизнь моя всё же чего-то стоят — напишите.
Если я действительно ничтожество, бездельница и дерьмо — не бойтесь, напишите тоже. Благодарна буду за искренность. Должна же я знать правду. Ничтожество: образования у меня действительно нет. Бездельница: на данный момент нет ПОСТОЯННОЙ работы за Деньги (выживаю рекламными подработками). Неудачница: чтобы книгу издали, нужно платить — или хотя бы погибнуть, тогда, может, и найдется возможность издать, живые поэты никому не нужны. А выступления и плачущие люди в зале — не в счет. Впридачу дура: бросила нажитое (пусть и немного было нажито, дом еще не свой) и сорвалась в никуда.
Итак, раздел комментариев ждет читательского голосования.

Прежде чем учиться, гляжу — как я отдавать буду накопленные знания. То, что учить стану «просто для себя» - со мной в могилу уйдет. Поясняю: сейчас рада бы изучить медицину — пусть не работать врачом, но помогать близким, когда они больны. А то пришла врач и прописала моей бабушке прорву таблеток, а я не знаю, что за лекарства, для чего, не навредят ли.
Польский я учила ради того, чтобы переводить. История — тоже ради творчества. И любой язык я буду изучать (сейчас наметила чешский и белорусский — мне славянские даются) для переводов, то есть: получила знания — работаю, применяю их.
Правда, сейчас дикая мечта изучать астрономию, не знаю, для чего ;) наверное, тоже для творчества. Астрономы окликают звезды по их прекрасным именам.

Немного тоскую по Польше, по друзьям тамошним и неповторимой атмосфере страны.
Заодно сосчитала возможности переменить свою жизнь, которыми я не воспользовалась,и нашла причины и оправдания. Значит, не такое уж я беспросветное ничтожество — где-то бывала нужна и ценима. Или напротив — хуже ничтожества, раз отказалась?
Могла работать в Москве экскурсоводом при монастыре — предлагали из-за моего знания истории русской. Не смогла по двум причинам: банально — хотела осесть не в Москве (выживающей меня), а в Анапе; и еще не могу совместить труд монастырский, во славу Божью, с работой за деньги.
Могла — и очень хотела — в Москве же — пройти курсы сестер милосердия. Опоздала на осенний набор, а весной захлестнули другие заботы. Об этом жалею. Такие знания и умения нужны не столько для работы или бумажки, а для жизни — когда больны близкие.
Могла остаться в Польше — предлагали работу в магазине плюс: жилье, соцпакет, оформление документов вплоть до вида на жительство. Решение далось трудно: Польшу люблю, предложение заманчивое. Но тогда еще у меня была — семья. Была ответственность перед любимым человеком, которому не могла вот так просто сказать: извини, уезжаю за границу как минимум на пять лет. Мне в Польше было очень отрадно. Я еще не знала, что вернусь оттуда и буду никому не нужна.
Могла, наконец, остаться в Анапе, сохранить работу и жилье. Одной в пустом доме — невмоготу. Брошенной.
А главная причина всех моих «могла и не стала» - одна: мне одной, для себя, ничего не надо.У меня есть только собачья потребность быть кому-то нужной. И сейчас я ухожу, в общем, по этой же причине.

Ян Болеслав Ожуг

Змеиная сказка
1. В лесу
Князь лесной свои владенья
обходил, как подобает.
В сумерках зеленых, влажных
рыжая луна смеялась.
Звонко окликал деревья,
как своих сестер покорных,
и в ветвях дрожало эхо.
И не приминались травы
от его шагов волчиных.
Он в объятиях веселых
сжал стыдливую калину.
Лик в ручье не отражался...
...А она - бродила в чаще
с хрупким ивовым лукошком,
руки смугло-золотые
собрали кровинки ягод.
И узрела в лунный вечер
над потоком говорливым
дева - князя молодого.
Как от боли, сердце сжалось.
А взгляд его - нож каленый!
А гнев его - огнь ретивый!
И стон прошел по дубраве.
Ручей, как волчонок, от боли
грыз каменистый берег.
В ноги ему упала
подрубленною березкой:
зачем меня не полюбишь,
зачем проклинаешь и гонишь?
Босой, в венке из полыни,
над белым ручьем князь леса
смеялся хрипло, как плакал.
Сожженное горем сердце
ответить любви боялось.
И в папоротниках мглистых
без крика упала дева...
2. Змея
Увядающим крином
на травах душистых лежала,
и сердца лучина
тихонько во мгле остывала.
Рябинушки-сестры
жгли пламенем гроздья,
напрасно пытались
согреть ледяные ладони.
И утро напрасно
туманом скрывало агонию.
На клевере белом
шмели молодые качались,
на девичье тело
лесные цветы осыпались.
И лентой зеленой
шелковой струясь,
с груди обнаженной
сползала змея.
3. Похороны
Рутой, дикими фиалками
ложе страшное цветет.
Положили в платье свадебном -
князем Смерть за ней идет.
К гробу шеи лебединые
молчаливо наклоня,
по хозяйке милой плакали
два златых ее коня.
А в ветвях стонала иволга.
Плотник крепкий крест рубил.
Больше жизни полюбила ты,
а любимый погубил.
Лесными зелье-предиво-травами
укрыт ольховый легонький гроб.
И уронила листок дубрава,
как поцелуй, на холодный лоб.

Вчера у меня сильно разболелся позвоночник, а заодно еще и горло, да и вообще чувствовала себя всячески скверно и плохо (притом будучи - не только сейчас, а все последние годы своей жизни - ответственной за близких людей, которым куда хуже.)
Захотелось себя, больную и несчастную, чем-то побаловать (ждать помощи и опоры от вышеупомянутых людей могу, но попросту стыдно заставлять о себе заботиться тех, о ком заботиться должна я). Итак, порадовать себя и полечить решила самым простым - глинтвейном.
Оказалось всё не так-то просто. Место действия - дом моих любимых бабушки и дедушки в глухом поселке. Апельсинка и яблоко в доме нашлись (спасибо заботливому дедушке), и еще мед с собственной пасеки (опять спасибо дедушке), а вот из специй - только корица (в 10 часов вечера все магазины в округе закрыты). Ладно, думаю, сгодится без имбиря, муската, гвоздики и т.д., с одной корицей (поэт - в рифму пишу экспромтом). Так еще и печка, только что наглухо засыпанная углем, упорно не хотела подогревать мое варево! Пришлось ждать час и всё равно пить напиток (не знаю, может ли он претендовать на название глинтвейна) чуть теплым.
Заодно вспомнились другие истории с глинтвейном. Ну, рассказывать о том, как на фестивале ("Радуга" - Катенька Черная Луна этот эпизод помнит) один умник умудрился напоить глинтвейном костер, опрокинув весь котелок, а потом всем творческим личностям пришлось до утра прихлебывать чай с перцем, - это не самое интересное.
Однажды я вызвалась готовить глинтвейн в гостях у подруги, чудесной доброй эльфийки Наташи, и принялись мы ворошить ее кухонно-буфетные запасы. Кто не знает - в мой рецепт глинтвейна, помимо традиционных специй, входят травы (обычно чабрец, зверобой, медуница). У Наташи оказался эвкалипт. Который я, охочая до экспериментов, в кастрюльку бухнула - поняла, что делать этого НЕ НАДО, да поздно. Напиток получился термоядерный. Правда, Наташа - чрезвычайно чуткая и деликатная - пила и не ругалась (она вообще никогда не ругается, солнечное такое создание). Ее муж корчил невероятные рожи, но - тоже воспитанный и деликатный, плюс из уважения к супруге и к гостье - честно выпил свою кружку.
А как-то меня угораздило заявиться с двумя бутылками красного вина и прочим глинтвейновым набором к другу принципиально непьющему (забылось последнее обстоятельство). После тщетных попыток все-таки уговорить товарища (незадолго до того ему так же не удалось - увы - уговорить меня на другой поступок, более серьезный) я с немножко обиженной миной эти две бутылки (которые тащила, как-никак, 5 км на горбу!) выпила сама (хорошо еще что не созвала всю приезжую ораву!). После чего, говорят, пыталась угнать лодку. Ну, это смех сквозь слезы теперь.
Что еще? Старая я, слабеет память... Еще был праздник, опять-таки, у родных, никто моей идеи не поддержал, добрейшая моя бабушка Шура сказала: "Тю, вино нагрели", и весь глинтвейн, незаслуженно отвергнутый родными, снова достался мне.
Остальных связанных с глинтвейном интересных эпизодов не помню - очевидно, переборщила с вышеупомянутым напитком.