Том Шервуд
ОБОРОТНИ
Начало лета 1766 года. Британия. Люгр и его окрестности.
Четверо всадников въезжали в пригород. Хотя пригород в их случае — слишком громкое слово. Маленький проём в стене сосен, ныряющая в него дорога да будка караульного солдата у крайнего дерева. А за деревьями, сразу — уже было слышно — начинался город. Голоса перекрикивающих друг друга торговок на рыночной площади, скрип тележного колеса. Совсем где-то рядом ударил колокол.
— Люгр, — сказал ехавший впереди всадник.
Вот он был великолепен. Отпущенные и как бы потёкшие вниз плечи, чуть поданная назад спина, вытянутые на длину ноги стремена — на французский манер. Осанка бывалого, опытного воина. Лицо же — безусловно, аристократа. Массивный и идеально прямой нос, плоские скулы, правильный, неширокий, выступающий вперёд подбородок. Спокойные, умные глаза. Гордый, несколькими штрихами рубленый рот. Рыцарь!
— Люгр, — сказал он, и с губ его слетело облачко дорожной пыли.
— Большой город? — отозвался сзади мальчишеский голос.
Их было двое, ехавших сзади, — по виду подростки, но подростки явно уже вчерашние: высокие, крепкие.
— Если ехать нашим шагом, — рыцарь легко развернул в седле тяжёлое тело, — минут через десять-двенадцать выедем с другой стороны. Сейчас будет рынок, сразу за площадью — церковь, дома, караульная башня, потом снова дома, да, дом аптекаря, знатный аптекарь в Люгре, в самом конце — трактир. Так. Потом мельница с колесом, дом мельника… Всё. Выезд.
Уж конечно, его длинный и учтивый ответ не предназначался задавшему вопрос юнцу. Отвечающий обращался к ехавшему в середине монаху в грубом плаще. Скрытая под бесформенными складками невеликая фигура. Выпрямленные руки упираются в луку седла, низко свесившаяся на грудь голова. Лицо совершенно скрыто спадающим клином капюшона. Можно было подумать, что монах спит, но руки его, опираясь основанием ладоней в седло, держали нитку потемневших от времени чёток, и пальцы время от времени перебрасывали справа налево не чётку даже, а коротенький тихий щелчок. Он не сделал ни одного явственного движения, но смотрящий на него всадник вдруг кивнул, привстал на стременах и бросил задним:
— Обедаем в трактире!
Немедленно один из подростков ткнул другого в бок и прошипел радостно:
— Проспорила!
Искра досады в васильково-синих девичьих глазах, невидимое почти движеньице вскидываемой вверх руки, удар шпорами — лошадь всадницы прянула вперёд. Но после движеньица остался в воздухе след — две желтоватые пчёлки. Они высоко взметнулись, зависли на миг — и попадали вниз. Оставшийся в одиночестве хихикнул, вытянул руку и очень ловко поймал пчёлок в ладонь. Не на пенсы и шиллинги шёл спор. Две золотые гинеи лежали в ладони мальчишки. Столько может скопить портовый грузчик года за полтора тяжкой работы.
Девушка же пронеслась мимо монаха, обогнала громадного вороного коня рыцаря и на ходу выхватила из руки приготовленные было им дорожные бумаги. Швырнув их себе в лицо, всадница подхватила освободившимися руками поводья и, вильнув, осадила лошадь у серой караульной будки. И тут же повернула к спутникам задорное личико, украшенное оскалом ровных, крепких, очень белых зубов, в которых трепетали краешки крепко закушенных бумаг.
— А у-ихо-о! — крикнула она подъезжающим спутникам, что, если бы не было бумаг в зубах, прозвучало бы как «а тут никого!».
Дёрнула поводья, скрутила бумаги в трубку и, взмахнув, крепко шмякнула их в протянутую руку рыцаря. Тёплая, добрая искорка снисходительности промелькнула в его глазах. Бумаги исчезли на груди. Вороной жеребец ни на миг не сбоил шага. А белозубая егоза, попридержав лошадь, подобралась к монаху и, мгновенно истребив в себе легкомысленность и игривость, с чистым, спокойным лицом произнесла:
— Прошу прощения, патер. Поскакать, заказать для вас что-нибудь или пообедаем тем, что будет?
Спрашиваемый чуть повернул в её сторону капюшон, рука с иссохшей старческой кожей на секунду оторвалась от чёток и легла на узкую девичью кисть, крепко сжимающую поводья. По-видимому, это означало «нет», так как девушка, кивнув, чуть отстала и присоединилась к юному спутнику. Он, всё ещё улыбаясь довольной плутовской улыбкой, дразня, показал ей монеты. Девушка выпрямила спину, надменно поджала губы и стала смотреть на него, как будто жалея, даже снисходительно, и даже брезгливо. Так они поравнялись с пустующей будкой, и тут она, вынув ещё две гинеи, привстала в седле и небрежно швырнула их в чернеющий дверной проём. В молчании поехали дальше, причём в натянутой уже улыбке её спутника явно убавилось задора.
В самом деле, весь город размеренным, походным шагом проехали меньше, чем за десять минут. Вот уже и трактир, и тут все, даже монах, не сговариваясь, повернули головы влево. Здесь стоял, привалившись к забору, человек. Он прижимал ладони к лицу, половина которого представляла собой кашу из бурых кровавых бугров и клочьев кожи. Он медленно отнял от лица руку, вытягивая вместе с ней клейкий канатик слюны и крови, истончающийся конец которого цеплялся за лежащие на ладони осколки зубов.
— Ххак… — сказал человек и сполз на землю.
Путники без единого слова проехали мимо, к двери трактира. В неё как раз зашла пара молодых людей, судя по одежде — не крестьяне, а торговцы, заехавшие на рынок. Это понятно — откуда у крестьян деньги на трактир. Так вот, зашли, но тут же выскочили обратно и метнулись за угол.
Четверо всё так же молча спешились и привязали лошадей. Первый всадник и в трактир зашёл первым. Переступив порог, он невесомо взмахнул рукой и поймал летевший в его голову предмет. Тяжёлая оловянная кружка. Вслед за этим в глубине трактира раздался шумный смех, вопли и возглас:
— О, этот ловкий!
Трое тоже ступили на порог — спокойно и молча. Пустой трактир, лишь слева, сдвинув столы, расположилась компания моряков. Про их брата вообще говорят — «если ни на что не годишься на суше, можешь ещё стать моряком», а эти вот ещё хуже. Они были из тех, кого насильно забирают на королевскую морскую службу из тюремных казематов и камер смертников.
Путники, не торопясь, прошли вперёд, сели за столик у дальней стены. Сняли шляпы, распустили шнуры плащей.
— А кто же это с ними в дорогу-то увязался! — радостно взвизгнул ближний к двери матрос. — Какая собачка увязалась, бе-еленькая!
Подняв мягкое, спокойное лицо, девушка качнула головой, отбрасывая за спину тяжёлую пелерину соломенно-светлых волос.
— Фью-фью-фью, синие глаз-ки! — занималось у моряков веселье.
— Хозяин! — негромко позвал рыцарь.
Из-за прилавка выскользнул трактирщик, ни жив, ни мёртв, с подёргивающимся лицом. Приблизился, стараясь не вставать к морякам спиной, пошевелил дрожащими губами.
— Горячее есть?
Трактирщик затравленно кивнул.
— Что есть горячего — неси всего понемногу. Потом сыр, окорок, зелени побольше. Вина не нужно.
Трактирщик шмыгнул в дверцу позади прилавка, а кто-то из резвунов вскрикнул:
— Он вина не пьёт! Он ещё ма-аленький!
И перебивали его:
— Иди к нам, собачка! Монах тебе не годится, остальные маленькие. Иди, тебе будет хорошо!
— Восемь раз хорошо!..
Вошедшие не отвечали. Они оставались непритворно спокойными, и это было странным. Над этим стоило бы призадуматься. Над буянами и взметнулось что-то такое, что на секунду заставило смешаться и примолкнуть, но опьянение — не столько вином, сколько силой, распирающей грудь и плечи каждого — это опьянение было редкостно сладким, и желалось ими сейчас больше всего иного на свете. Поэтому секундочка была короткой. И радостный вой, и рёв раздались за их столами, как только девушка откинула плащ. Бирюзовый, в тон глазам, пыльник, тончайшей, очень дорогой шерсти плотно обтягивал её выпуклые груди.
— А вот я посмотрю, что она туда напихала! — заорал восторженно кто-то, привстал из-за стола, но его дёрнули обратно.
— Почему это ты? Жребий бросим, кому смотреть первому!
— Эй, хорошо!
— Эй, правильно!
— У кого кости? Начинает тот, чья шестёрка!
Почти всё со столов смели на пол, на оголённых столешницах запрыгали видавшие виды игральные кости.
А четверо спокойно ели.
Матросы азартно, взахлёб, глотали вино, метали кости, по очереди, с проклятиями и стонами выбывали из жребия.
— Эй, ловкий! — кричали выбывшие. — Сейчас мы твою собачку потрогаем за жи-во-тик!
— А он нас не побьет?
— О-о, это он может. Он вина-то не пил!
— Ловкий! Может, ты нас побьешь?
— Всех!!
Жребий выпал. Встал, шало улыбаясь, крепкий, довольно молодой матрос, двинулся к девушке. Краснощёкое, деревенское лицо его искривилось в диковатой ухмылке. Матросы затихли, напряглись, ждали ссоры.
— Ну, что? — поднялись к подошедшему синие глаза. — Потрогать пришёл? Что ж ты, трогай.
Матрос растерянно топтался. И он ждал ссоры, а ссоры не было.
— Ну что же ты, — ободряюще повторила девушка, отложила недоглоданную куриную ножку, вытерла пальцы и вдруг ухватила подошедшего за руку.
— Вот, смотри.
Она крепко притиснула его руку к своей груди. Потом переместила.
— Вот, и эта точно такая же. Ничего не напихала, всё своё.
Детина восторженно повернулся к друзьям, растянул в совсем уже безумной ухмылке рот. За столами восхищённо взревели, затопали.
— Только знаешь что? — девушка потянула его к себе за рукав. Он наклонился. — Вы ведь второго не выбрали? Нет? А вдруг им опять будешь ты?
Она развернула его от себя, откинулась на стуле и, подняв в длинном кожаном сапоге ногу, с силой двинула матроса в зад. Он, вдолбив в пол два спотыкающихся шага, обернулся.
— Иди, милый. Бросай кости.
— А вот уж нет! Его больше не считаем! — раздалось у моряков.
— Как это не считаем? — рванулся к приятелям детина.
— Тихо, тихо, — замахал один из них руками. — Чтобы не спорить, играем теперь на… — И он, склонившись, что-то тихо сказал. Видимо, что-то уж вовсе прелестное, так как вся компания просто взорвалась восторгом.
Медленно пошёл по кругу стаканчик с костями. Вот кто-то выбыл, с дурашливым отчаянием выругался. Потом подхватил с пола и швырнул через весь трактир объеденный рыбий бок. Он, просвистав, шмякнул рыцаря в щёку и в нос. Тот, не переставая жевать, подобрал этот жирный, с кусками выкушенной мякоти хребет, аккуратно положил на кучку куриных костей перед собой. И он, и его спутники продолжали трапезу, спокойно и неторопливо.
— Патер, — тихо произнесла девушка, доставая тонкий белый платочек. — Я, кажется, допустила грубость. Простите, патер…
— Я этого не видел, дочь моя, — неожиданно густым и сильным голосом отозвался старый монах.
Девушка радостно вспыхнула, протянула платок соседу и тот, кивнув, медленно стёр жирное пятно со щеки и носа. Вздохнул. Всё. Поели.
— Наверное, нужно расплатиться, патер, — почтительно проговорил рыцарь.
Монах помолчал, пометал чётки.
— Да, сын мой, — сказал он наконец. — Расплатитесь.
Трое за столом переглянулись, быстро вымыли руки, поливая друг другу прямо над полом из кувшина с ягодной водой, тщательно, досуха вытерли пальцы. Девушка, просунув руку под ворот, отстегнула застёжку, откинула пыльник. Что-то поправила на животе. Рыцарь встал, прошёл к скорчившемуся в своём уголке трактирщику, спросил:
— Хороший гвоздь найдётся, хозяин?
И, не дожидаясь ответа, снял висящую на длинном гвозде тяжёлую сковороду, скрипнув, двумя пальцами вытянул гвоздь из стены. А девушка уже подходила к матросам. Подошла, расставила ноги. Они замолчали, замерли. Юная, совсем девочка. Вот откуда её высокий рост — очень, очень длинные ноги. И полные. Не оторвать глаз. До колен — мягкие сапоги тонкой, искусно выделанной кожи, верх подхвачен под коленами узкими ремешками. А выше — расставленные, белее белого, округлые бёдра. Невиданные, странные белые чулки. Текут от верхнего края сапог до низа живота, и охватывают всё, и со всех сторон, и ещё выше — до пояса. (Откуда морякам знать, что такое лошер-клоты*.) А вот это что… Там… Выше, на животе, подпирая верхним краем объёмную грудь, плоская кожаная кобура. Не военная, нет. Скроенная на заказ, тщательно к её телу подогнанная. В ней, наискосок, стволами вниз — два пистолета. И курки взведены, и порох на полках подсыпан свежий. Никто слова сказать не успел, а пистолеты уже в её цепких руках и смотрят в глаза страшными чёрными дырами. Огромными. Чёрными. Жуткими. А девочка улыбается — задумчиво, нежно.
Проскрипели, прогибаясь, половицы. Подошёл рыцарь. Остановился, прострелил взглядом лица.
— Собачка, говоришь? — и, протянув руку, вдруг сунул сидящему с краю палец в рот, глубоко, за щёку, и потрясённые матросы увидели, что палец этот, словно железный крюк, проткнул щёку и вышел, загнувшись, наружу. Потянул этот крюк рыцарь, и поднял, и вытащил матроса из-за стола, а у того лицо безумное, белое. В глазах — боль, и то, что ещё больше отнимает силы — дикая, беспредельная растерянность. А палец повёл-повёл вкруг, развернул матроса боком, и тут же — страшный удар навстречу, коленом, под самый свод груди. Вздёрнулся матрос в воздухе, оторвались его ступни от пола, отлетел к двери. Подошёл рыцарь, не торопясь примерился — и точный, страшный удар, теперь уже кулаком — туда же. Выпали из глаз, не коснувшись лица, прямо на пол, две слезинки, вывалился наружу язык. Дышать! Дышать! Воздуху! А рыцарь взял его податливую руку, потянул и вдруг, вскинув колено, обрушил на него эту руку вниз локтем. Звонко лопнула кость. До предела разверзся неспособный дышать рот. А тот потянул вторую руку…
— А вот что, ребятки, — отчаянно и зло зашипел пришедший в себя матрос за столом, очевидно, бывалый, со шрамами. — Даже если она выстрелит — в прыгающего попасть трудно. Самое страшное — двоих положит, но останется пятеро, и им зарезать ловкого — секунда. А потом её, бесовку, рвать будем — страшно и медленно. А так ведь он нас по одному и переломает, а?
За столом пошевелились, липкое оцепенение сошло с лиц.
— Да она, может, и не выстрелит. Эй, бесовка, ты понимаешь, что тогда тебе — тут же смерть?
— Я — за, — послышался чей-то отчаянный голос.
— Да, согласен, — отозвался ещё один.
— А-а-а… — тихо застонал вдруг крайний и, вскакивая с лавки, отчаянно выкрикнул: — Бей..!
Но «их» договорить не успел. Крохотную паузу между грохотом взяли пистолеты; сначала прицельно и точно — один, — метнулся девичий взгляд на нужную линию — и только после этого — прицельно и точно — второй.
— Всё! — яростно заорал тот, со шрамами. — Всё, бей!
Но края лавок завалили простреленные тела, их надо оттолкнуть для того, чтобы выскочить, а девочка в это время — ноги расставлены, носки сапог в стороны — бросила на пол дымящиеся, разряженные пистолеты, и округлым женским движением повела руками вокруг бёдер, откидывая полы плаща и пыльника, и бёдра обнажились с боков, в этих странных, белых, плотных, обтягивающих её до самого пояса чулках, и на бёдрах, по обеим сторонам, открылась ещё пара пистолетных чехлов — из белой крашеной кожи, вот и белые ремешки вдавились сквозь чулки в тело. В коже — ещё пара пистолетов. И курки взведены, и порох на полках подсыпан свежий. Миг — и страшные чёрные дыры смотрят в глаза. Щелчок. Грохот. Щелчок. Грохот. Левый, прицельно и точно, правый… Теперь четыре простреленных тела и всего трое живых за столом, а девочка вместе с дымящимися пистолетами падает на пол — и, видимо, точно знает — зачем, потому, что всеми забытый, сидящий рядом с монахом юнец приветливо взмахнул рукой и, словно брошенный назад рыбий бок, прошелестел, кувыркаясь, тяжёлый нож и чмокнул в грудь того, со шрамами, оттопырив витую, с круглой массивной гардой, рукоятку.
Оставшиеся двое живых в ужасе отшатнулись к стене, подальше от залитого кровью стола. А к столу рыцарь подтащил уже начавшее дышать тело, но с перебитыми руками и ногами. Здесь он подсадил тело к краю стола, подняв его голову над столешницей, всунул ему в рот гвоздь, нанизал на него язык и, вытянув язык наружу, прибил гвоздь к столу. Тяжёлой оловянной кружкой.
Человек был в сознании. Девочка, качнув над полом тяжёлой грудью, села, скрестила белые, в коричневых сапогах, ноги, придвинула лицо к выпученным, обезумевшим от боли и ужаса глазам, к прибитому языку.
— Скажи: «со-бач-ка», — ласково попросила она. — Скажи: «со-бач-ка».
Рыцарь и мальчик тем временем подобрали с пола пистолеты, неторопливо зазвякали шомполами, прочищая и набивая новыми зарядами стволы.
— Маленький! — обернувшись, звонко проговорила девочка. — Сделай один пустой, один заряженный. Эти двое, — она вытянула палец в сторону уцелевших, прижавшихся к стене матросов, — очень, видишь ли, жребий любят.
Юнец пристально посмотрел на неё, понимающе кивнул. Вместе они подошли к оцепеневшим матросам.
— Сейчас возьмете себе по пистолету. Один заряжен, один нет. Потом приставите их друг другу к груди и по сигналу нажмёте курки. Один умрёт, второго отпустим. Выбирайте!
Девочка протянула два пистолета. Высокий, молодой парень поднял было руку, но его соперник вдруг перехватил её.
— Почему ты? Почему ты первый? — быстро зашипел он.
— Ах, да, — понимающе протянула девочка и встряхнула плотной волной волос. — У вас же первый — чья шестёрка. Вот ваши кости, только немножко в крови, ничего?
Схватив по кубику, матросы торопливо бросили. Два и четыре. Ещё бросок. Пять и один. Бросок. Пять и — шесть!
Один побледнел, вытер пот. Счастливчик дрожащей рукой хватает пистолет, а девочка успокаивающе говорит горестно закрывшему глаза второму:
— Не плачь раньше времени. Вдруг он выбрал пустой?
Тут соперник судорожно сунул назад выбранный им пистолет и схватил другой.
— Готовы? Так, друг другу в грудь, плотнее. Теперь ос-торожно взведём курки, пороха на полки… Теперь ти-хо. Нажимаем на счёт «три». Раз. Два…
— Бей! — отчаянно взвизгнула девочка.
Судорожно дёрнулись пальцы. Слитно прогремели два выстрела. Матросы тихо легли у стены. Один умер сразу. Второй с трудом поднял голову, прохрипел:
— Вы же ска… зали… один пустой…
— Да? — удивился маленький. — Значит, я перепутал.
— Ты ведь не станешь сердиться на него за такой пустяк, верно? — примирительным тоном проговорила девочка, отдирая мертвеющие пальцы от рукояти пистолета.
— Охх… — донеслось вдруг из угла.
— А, хозяин, — повернулся в ту сторону рыцарь. — Вставай-ка и иди сюда. Вот тебе деньги за обед — и послушай меня.
Трактирщик, колотясь, как в ознобе, ступая одеревеневшими ногами, подошёл.
— Бери, бери деньги-то. Прячь. Вот что я хочу, чтобы ты понял. Никто не должен знать то, что здесь случилось. Никто.
— Я не… Я… Клянусь вам! Ни слова!
— Нет-нет. Немного не так. Нам важно, чтобы с полной уверенностью, понимаешь?
— О, Боже! Но вы ведь не убьете меня, ведь нет?!
— Ну вот, хозяин. Ну что ты. Я тебя и пальцем не трону. Веришь? Ну, давай обнимемся.
Трактирщик качнулся было к нему, но рыцарь вдруг отпрянул, показывая пальцем:
— Э-э, что это у тебя на груди? Ты меня испачкаешь!
— Нет ничего, — растерянно осмотрел себя трактирщик. — Не испачкаю.
— Нет ничего? — вызывающе проговорил рыцарь, продолжая указывать пальцем.
Вдруг из груди трактирщика выскочила короткая красная палочка, замерла, а он, как безумный, принялся ладонями сбивать, сбивать её, и рассёк ладони до костей, но всё хлопал по груди, медленно оседая. Опустился, скорчился, затих. Стоящая за его спиной девочка вытащила клинок, повела по нему, сгоняя кровь, белым платком.
— Нужно точно в сердце, — недовольно сказал рыцарь.
— Точно и ударила, — недоумённо ответила она. — Рука-то привычна, сама идёт.
— Сама, сама. Удар у тебя поставлен, это видно. Но ведь ставили-то его тебе во фронт, когда лицо в лицо. Не понимаешь? Ты за спиной стояла, а в этом случае сердце в другой половине груди. Поняла? Теперь помни.
Синеглазка смутилась чуть не до слёз, покраснела. Примерилась, сместила клинок, ещё раз пронзила вздрогнувшее тело.
— Вот теперь в сердце. Видишь, от лезвия пошёл пар?
Разговор ей был явно неприятен. Отвернувшись, она кивнула и быстро отошла к приятелю. А тот даром времени не терял. Сложив на залитой лавке заряженные уже пистолеты, он ловко и быстро выворачивал у убитых карманы. Девочка молча присоединилась к нему. Четыре проворно мелькающие руки выбрасывали на стол деньги, табакерки, ножи, нательные цепочки с крестиками и нехитрыми матросскими амулетами, трубки, табак, кольца. Затем всё это убогое, нищенское добро смели в чей-то шейный платок, связали узлом и швырнули в дорожную сумку. (Конечно же, не ради наживы, нет. Привычная и обязательная — после любого убийства — работа по созданию видимости ограбления.)
— Ну что же, дети мои, — медленно произнёс монах. — Никто не видел. Напились и сами себя перебили. Хозяин спрятаться не успел. Трактир можно не поджигать. Едем.
Распахнулась дверь, солнечный свет полыхнул по закопченному трактирному чреву. Вкатился клуб свежего воздуха, разбавляя тяжкую смесь запахов разлитого вина, горелого пороха, крови.
Но крови-то, как оказалось, было ещё мало. Рыцарь на этот раз был последним, он задержался. Пока его спутники у крыльца отвязывали лошадей, он подошёл к прибитому, ещё живому матросу, достал два коротких ножа, вдавил их лезвия с боков в шею и резко дёрнул руки к себе. Из-под ушей, в стороны, как из простреленной навылет бочки ударили две тёмные струи, тугие, круглые. Ослабли, подобрались и хлестнули опять, и снова опали. Когда сердце вытолкало всю кровь в разрезы, оно остановилось.
Сделавший это тем временем почистил ножи и погрузил их в скрытые под одеждой ножны. Потом он, ухватившись пальцами, выдернул гвоздь (тёплый ещё человек с костяным стуком сполз на пол), подошёл, аккуратно переступая через лужи, к стене, вдавил гвоздь в его гнездо, повесил сковороду и вышел.
Вышел, а в спину ему, сквозь щель в прилавке упал взгляд живых, но до полусмерти, до обморока испуганных глаз — маленьких, детских.
Рассыпалась, отдалилась, затихла неторопкая поступь копыт. В трактир пришла тишина. Из-под прилавка выполз маленький белоголовый мальчик, подошёл к телу трактирщика, сел рядом. Сел прямо в кровь, повернул личико в сторону открытой двери и стал смотреть на ясный и тёплый солнечный свет. Сидел и молчал. Не плакал.
