когда я очнулся, за окном светало… на соседней кровати лежал Пушкин и, перегнувшись через край, блевал в нашедшийся цилиндр… Его камер-юнкер был совершенно без мундира и, беспомощно повесив голову, находился в крайне подавленном состоянии. Пушкин со слезами на глазах жалел его, называя своим «арапченком», затем без всякого перехода вдруг бодрился и, посмотрев на меня кричал своему камер-юнкеру: «ничего, брат, крепись! смотри, вон у Толстого плевака тоже написал завещание!», и ржал как конь. А потом хлестал из недопитой бутылки шампанское и, обернувшись ко мне, орал: «Ну, что, граф, продлим?!» и снова ржал…

Обретаясь здесь некоторое время, понял вдруг, что заведение сие бестолково устроено, ибо в бане должен быть банщик, чтобы следить за порядком. Посему, почел я за лучшее взять на себя исполнение сей должности и немедленно стал, обходя кабинку за кабинкой, стучать в затворенные двери, предупреждая народ, чтобы не ровен час не случилось вдруг какой беды, и в таком чаду, чего доброго, кто не угорел. А также, чтобы мужики с особым старанием терли бабам не только у задницы, но и подмышками и за ушами. На увещевания мои все реагировали по-разному. На стук никто не отворял, но многие, не разобрав, что к чему, в ответ бранились, другие же, видно, также ничего не разобрав, просили «продлить». Так шествовал я по коридору от двери к двери, пока из одной не вышла вдруг особа женского полу, с цигаркой в зубах, дородная яко Деметра, и, выпустив дым мне прямо в глаза, вопросила: «Да ты кто таков будешь?» Я же, не оробев, помня о возложенной на себя обязанности, и держа пушкинский цилиндр у чресел своих, с готовностью ответствовал: «Я банщик. Я слежу за порядком». Оная же Деметра, снова пустив мне дым в глаза, недоверчиво прищурилась, и заглянув аккурат под цилиндр, сказала: «А ну-ка подь сюды! Посмотрим, каков из тебя ябанщик!» После чего запихнула меня к себе в парилку и, взгромоздившись верхом, стала трясти, что есть мочи, должно быть, желая, чтобы я как следует пропотел. Трясла она шибко, так что скоро я не только пропотел, но и почувствовал себя так, словно вновь еду в конке, и сейчас войдет кондуктор и возьмет за проезд. Пушкинский цилиндр куда-то закатился… Пот лился с нас градом… вспотела аж борода… Деметра хрипела и скакала галопом… рядом кто-то ржал… кажется, Пушкин… должно быть, под конец я угорел, потому что ничего боле не помню…

К стыду своему, вынужден признать, что и второе мое предположение относительно назначения борделя оказалось ложным. На поверку же вышло, что бордель есть ни что иное, как общественная баня, наподобие Сандунов, только заместо мужского и женского отделения, тут одно общее, да и то весьма неудобное, ибо купальщики обоего полу, чтобы как следует попариться и пропотеть, набиваются в отдельные тесные кабинки не токмо по двое и по трое, но даже и по семеро за раз. Шум стоит невообразимый. В парилках, видимо, большой недостаток холодной воды, потому как отовсюду слышны крики «шампанского!», кое и носят здесь целыми ведрами.
Решив, что в этаком бардаке Плеваки не доискаться, почел я за должное сперва, также попариться. Разоблачившись, одёжу свою аккуратно сложил я в углу, срам же прикрыл бородой, а конец бороды, до сих пор отливавший благородной синевой содержимого чернильницы, прикрыл пушкинским цилиндром, каковой по счастью ненароком с собой прихватил. И то! При случае будет чем зачерпнуть горячей воды, да окатиться!

Должен сознаться в ошибочности своего суждения по поводу назначения борделя. Бордель отнюдь не присутственное место с чиновниками, столоначальниками и экзекуторами, как было я подумал сперва. Как государственное заведение бордель боле всего походит на институт благородных девиц, которых обретается тут во множестве. Следит же за порядком, приставленная к ним мадам, принявшая нас весьма учтиво.
Пушкин, как оказалось, был здесь со всеми на короткой ноге, то есть совсем как дома. Только что он вошел, как тотчас скинул обувь, а через некоторое время, видимо, особо не церемонясь, сюртук и даже панталоны. Очень скоро он уже с визгом гонялся за институтками и, набегавшись, потный и красный, лакал из собственного цилиндра шампанское, наполняя его до краев. В сущности, как он еще молод! – подумал я.
Пожилая мадам, учтиво принявшая нас, желая, чтоб и мы чувствовали себя по-домашнему, стала уговаривать Абрам Петровича снять ливрею, а меня хотя бы выправить бороду из штанов, но мы оба уперлись. Абрам Петрович, видимо, от врожденной робости, я же от врожденного упрямства. Между тем Пушкин, встав на четвереньки, уже катал на себе верхом сразу по три институтки и ржал как конь, норовя встать на дыбы, отчего институтки с визгом сыпались на пол, а Пушкин наводил им под юбки лорнетку. Я никак не мог понять причины столь ребяческого его поведения. Когда же, стащив с одной институтки бюстгальтер, он стал пытаться схватить ее губами за соски, я с грустью подумал, что, видимо, в детстве его рано оторвали от груди!
Однако, надобно было вспомнить и о цели своего посещения. Да и Пушкин весьма кстати напомнил об этом, прокричав мне: «Что ты там копаешься, граф! Познакомь-ка их всех со своим Плевакой! Тряхни стариной!»
Итак, не медля ни минуты более, я оставил Абрам Петровича блюсти нравственность, а сам поспешил во второй этаж…

Сегодня по дороге в пачпортный стол нечаянно встретил Пушкина. Пушкин гулял по Невскому прошпекту, водрузив на голову модный заграничный цилиндр и наводил лорнет на молоденьких барышень. Увидев меня в сопровождении Абрам Петровича, Пушкин долго не мог поверить глазам своим, так что несколько раз подряд даже вынужден был протереть лорнет. После чего прослезился и, бросившись на шею Абрам Петровичу, облобызал его в обе щеки. Надо сказать, что у всех афророссиян необыкновенно развиты родственные чувства. Я, однако ж, попытался растащить их, помня о вчерашнем смятении столичных жителей при виде одно только афророссиянина, тем более, подумал я, как примут здесь сразу двух, да еще публично целующихся на улице, и заметил Пушкину, что мы торопимся в пачпортный стол, а оттуда сразу в бордель, где служит мой знакомый Плевако, который напишет мне завещание. При этом известии Пушкин необычайно оживился. Заржав, он поправил гульфик и, подмигнув мне, сказал, что его знакомый камер-юнкер тоже частенько исполняет там поручения по делам государственной службы и он с радостью возьмется немедленно нас туда сопроводить.
По дороге Пушкин беспрестанно ржал и, поглядывая на мою бороду, заправленную в штаны, подмигивал и с ухмылкой замечал, что, видимо, дела у моего знакомого Плеваки совсем плохи, раз он собирается писать завещание.

Внезапно был осенен мыслию, что бордель – есть ни что иное, как присутственное место, где Плевако и служит.
Должно быть, и взаправду уважаемый юрист, коли надобность в нем не отпадает даже и в воскресные дни. Значит, не соврали!
По дороге до гостиницы беспрестанно спрашивал у прохожих, где находится бордель, в котором служит Плевако. Прохожие крестились и шарахались в стороны, особенно дамы с болонками. Должно быть, от шествовавшего за мной по пятам Абрам Петровича. Вот ведь! Столичный народ, а негр на улице для них диковинка! Впрочем, Абрам Петрович на прозвище «негр», кажется, обижается, потому как просит называть себя афророссиянином. Говорит, «из соображения политкорректности».
Бордель, где служит Плевако, так и не нашел. Придется, видимо, завтра справляться в пачпортном столе.

Снова был по адресу у Плеваки, сопровождаемый Абрам Петровичем. Швейцар, как и прежде, ничего вразумительного ответить не смог, кроме как, «барин де в борделе, когда будет незнамо». И только с испугом косился на ливрею Абрам Петровича.
Как и прошлый раз ушел ни с чем. Одного не могу взять в толк, что это за еще за бордель, где пропадает Плевака?

Абрам Петрович отказался выносить мой ночной горшок… Весь день бубнил что-то, накрывшись с головой одеялом… В прошлую субботу, кажется, было то же…

У Казанского собора, в фонтане, видел купающихся кирасиров. Кирасиры были нетрезвые и некоторые мочились в фонтан, тогда как другие пили из фонтана воду и купали в оном же фонтане коней. Кони же, хоть и были трезвы, но такоже мочились в фонтан, однако пить из оного брезговали. У многих драгун красовались пороховые наколки на груди и на спине. Чаще всего попадалось «Дембель 1856».
Вспомнил Крымскую компанию. Прослезился.

Был у Плеваки по адресу. Дома не застал. Дверь открыл швейцар в ливрее почти как у Абрам Петровича, сообщив, что барина де нету дома. На мой же вопрос, «где ему быть?», мрачно отвечал «известно где, в борделе».
Ушел ни с чем.

Вторую неделю в столице. Кругом срам и нововведения! Боле всего не понравились мне конки. Попробовал было ехать, да шибко растрясло задницу. В пачпортном столе справлялся о Плеваке. Дали адрес. На Невском. Давно бы пошел, да на Невском, слышно, сраму больше всего и обретается.
Для шику взял с собой в столицу Абрам Петровича, и, как оказалось, не зря. В гостинице, увидев его в ливрее с позументом, тут же отвели мне лучшие комнаты.
И вот еще новость: говорят, на Ильин день в столичных фонтанах купаются кирасиры Семеновского полка. Надо бы пойти посмотреть, да, должно быть, брешут.

Новый секретарь мой, Чертков, все толкует о завещании… Завещание-то, оно, конечно, можно, да где ж взять юриста? Без юриста тут не обойтись. Справился у знающих людей. Говорят, что из всех юристов лучший будет Плевако. Вот ведь фамилии у чертей!
Придется, видать, ехать в Сам-Петербурх.

Просматривая тот же «Губернский листок», наткнулся на глупейшую и в высшей мере возмутительную по своей лживости заметку, помещенную под рубрикой «из жизни великих» в новостях культуры. Привожу ее целиком:

«Известный своим пристрастием ко всему русскому и традиционному, писатель Лев Толстой всем приезжающим в Ясную Поляну немедленно давал лапоть. Гости вынужденно мирились с причудами великого старца, но находили отнюдь не русским и уж тем более нетрадиционным – лапать Толстого, и предпочитали лапать горничных.»

Заявляю со всей ответственностью, что все это – невообразимая чушь, не имеющая с действительностью ничего общего.
Я провел эксперемент, и теперь могу утверждать согласно собственному опыту, что лапать горничных совершенно невозможно, они визжат и дрыгаются, как от щекотки. И никакие словесные внушения не помогли отучить их от этой скверной привычки и хотя бы стоять смирно. Я решил проводить эксперимент дальше и попытался было лапать Софью Андревну. Софья Андревна, напротив, как и подобает образованной даме, снесла эксперимент молча, и только со всей силы с развороту заехала мне кулаком в нос.
После этого я решил не продолжать свой эксперимент и написал в оный «Губернский листок» опровержение.

На днях, вняв совету Достоевского, дал объявление в "Губернский листок", и вот какая новость: не дале как вчера, нанял стенографистку. Особа эта целует меня в плечико, называет «папенькой» и все чаще заговаривает о «завещании». Впрочем, хуже всего то, что носит усы и сомнительную фамилию Чертков.
Характер у меня скверный, так что не знаю, как-то еще поладим...

Абрам Петрович, кажется, стал привыкать к своему новому имени. И, говорят, даже дает деньги под небольшой процент.
Должно быть, брешут…

Вновь пришла весточка от Достоевского. Видать, ответ на первое мое письмецо.
Денег больше не просил. Напротив, хвастался, что открыл де систему, как выиграть в рулетку мульён. В общем, носится теперь с этим прожектом, а пока снес в ломбард золотой кулон и браслетку (должно быть, Григоровичевы).
К моим же злоключениям отнесся с обидным легкомыслием.
«А пишешь ты, Левушка, что отобрала у тебя твоя баба чернильницу, так и Бог с ней. Нашего брата учить – только портить! Да и на кой тебе чернильница? Попробуй-ка ты лучше стенографистку взять. Хорошее, скажу я тебе, дело!.. И вот еще: зря ты моду эту взял, малявы рассылать на подштанниках своих. Уж коли нужда такая, пиши прямо на себе, по живому. Пиши, брат, всю подноготную. У нас в тюремном бараке, помню, чего только на себе не выписывали! А у одного шлепера, так - веришь ли? - на спине даже план побега наколот был. Да что там греха таить, у самого во всю грудь, с тех времен еще осталось «Семипалатинск», а на плече русалка в кандалах, что твой Куинджи!».
Хотел было писать, да вспомнил вдруг, что года два тому с Достоевским разосрался.
В общем, оставил без ответа.

Приходили Крамской и Ге писать с меня портрет, но, ничего не писамши, долго ржали в кабинете. Должно, над Абрам Петровичем, то бишь Митькой.
Я же, будучи уверенным, что вот-вот примутся за портрет, ждал в подобающей позе, в углу, немного насупившись и заложив обе руки за спину. Бороду же на всякий случай упрятал поглубже. А штаны, для пущей верности, подтянул к самому подбородку.

В людской прознали про наш разговор с Софьей Андревной. Вся дворня теперь дразнит Митьку Абрамом.
Темный народ!

С утра приходила Софья Андревна с дознанием, что за шум был вчера. Увидев мою бороду, заправленную спереди в штаны, имела уже намерение оную бороду из штанов извлечь и даже протянула было правую руку, да к счастью попался ей на глаза Митька в парадном камзоле с позументами, завитый в бигуди. Софья Андревна сперва завизжала истошно, а, навизжавшись, насилу произнесла: «Ма-атушка, царица небесная! Это еще что за пудель?!» А потом поглядела на Митьку пристальней, руками всплеснула, да как накинется на меня.
- Ты зачем, - голосит, - старый черт, дворовому человеку всю морду сажей измазал?
И глаза на мою бороду вновь скосила. Ну, думаю, беда! Была не была, надо выкручиваться!
- Что ты, матушка! - шепчу. - Что ты! Какой же это «дворовый человек»! Это Абрам!
- Какой такой «Абрам»? – выпучила глаза Софья Андревна.
- Абрам Петрович…
- Что еще за Абрам Петрович? – испугалась Софья Андревна еще больше.
Вот глупая баба! А еще образованная!
- Абрам Петрович Ганнибал, - шепчу. – Дядюшка Пушкина.
Ну, думаю, срезался! Надо же было прадеда «дядюшкой» назвать! Теперь пиши-пропало!
А Софья Андревна ничего. Плюнула в сердцах и пошла вон, хлопнув дверью. Только и слышно было, как юбки зашуршали.
А я, признаться, со страху еще чернил заготовил… Прямо в штаны…

сходил по малой нужде… глянул: в горшке чернил на полтора вершка от донышка!.. вот уж истинно, не знаешь, где потеряешь, где обретешь!..
Тут же сел писать другой ответ Достоевскому.
«Живу анахоретом. По заграницам не шляюсь. Одно не хорошо – культурного человека рядом нет. Не с кем в спор философский вступить, душевный, чтоб эдак слово за слово, а потом поучить его, да в харю!.. Вот разве что Софья Андревна… Но она сама больше того… инициативу забирает…
Так вот о чем хотел попросить Вас, любезнейший, по старой-то памяти. Вы в обществе-то своем поди все вращаетесь, по заграницам этим, да Петербургам разным, так напоминайте там обо мне, чтоб не забывали. Как-никак и знакомые общие есть. Может встретите кого. Да вот хоть бы и Герцена. А нет, так Тургенева, на худой конец, никогда мне не нравились его демократические ляжки. А коли будет случай такой, так не поленитесь, батенька, окажите услугу… подойдите, плюньте им в морду обоим… да смотрите на словах не забудьте присовокупить: Толстой, мол, граф… кланяться велел!..»

пробовал отбелить Митькину огуречным рассолом. Не помогает. А от скипидара Митька только пуще почернел и рожа стала похожа на пунцовый нарыв… Должно быть, не стоило принимать внутрь.
Хуже того, борода моя стала иссиня-черна, как хромовые сапоги. Так что с макушки я бел, яко куриное яичко, а начиная с подбородка – форменный брунет.
Порешив замаскировать Митьку, одел его в прадедов парадный камзол брусничного цвета, расшитый золотым позументом, а жесткие холопьи волоса его завил в бигуди.
Бороду же свою пришлось заправить в штаны, яко исподнюю рубаху, только спереди.

Митька теперь зело похож на арапа.
Вернее на актера Мочалова, коего, в бытность мою в Москве, видал я в киатре в роли венецианского мавра.

Ночью было мне откровение, как раздобыть треклятых чернил. Посему, дождавшись завтрака, отправился я на цыпочках на половину Софьи Андревны, и схватив со стола ее чернильницу, хотел уж было бежать, да уразумел вдруг, что пропажа выйдет слишком явной. Решив же, что самое лучшее буде отлить немного чернил, а склянку оставить на столе, стал искать пригодную посудину, но, не найдя оной, а также, заслышав поступь Софьи Андревны, быстро набрал чернил в рот, сколько мог, и опрометью бросился к себе. Счастливо миновав девичью, гостиную и столовую, чаял уже целым и невредимым оказаться на своей половине, как вдруг, в дверях кабинета столкнулся с камердинером Митькой, как всегда о сю пору выносившим опорожнять мой ночной горшок. Бежал я, признаться, скоро, расставив локотки в стороны, а растопыренные пальцы держа поближе к раздутым донельзя щекам, оберегая от случайного сотрясения похищенный драгоценный груз, глаза же выпучив от натуги, а боле от страха быть пойманным с поличным Софьей Андревной, да и излишки чернил стекали по бороде. Вид мой, должно, испугал Митьку, потому как он заорал яко резаный и, уронив мой ночной горшок на пол, стал креститься. Я такоже был сильно испужамшись и от неожиданности некоторое количество чернил проглотил, большую же часть выплюнул прямо на Митькину харю, а уж остатки себе на бороду.
Так бесславно закончился мой блестящий план похищения чернил, остатками коих и была сделана в оном дневнике соответствующая запись, поверх предыдущей, на рубахе, пониже спины, и с оной же рубахой в штаны заправлена.

Почты накопилось преизрядно. Между прочим, отыскалось и письмо от Достоевского. Как всегда просил денег. «Веришь ли, Левушка, отправили меня доктора к немчуре на воды лечиться, но поиздержался в дороге, да и в Монте-Карло случились непредвиденные расходы. Уж больно дороги тутошние лекарства. В Дрездене пробыли мы всего-то неделю, а уже пришлось снесть серьги в ломбард»…
Вот еще новость! Кто ж это «мы»? Никак увязался с ним на воды Григорович? Но тот вроде серег не носил… Должно, врет, как всегда…
Написал ответ, для чего пришлось пожертвовать передом нательной рубахи. Писал коротко, потому как Софья Андревна, прознав, сколько уходит на меня квасу, велела и его отпускать по регламенту…

был выпущен Софьей Андревной из-под домашнего ареста со словами «Ну, гляди у меня, старый черт! Ты упрямый, но я тебя переупрямлю!»
чернил не выдает вовсе, так что запись сея сделана второпях… урывками… хлебным квасом… на нательной рубахе сзади… пониже спины… и для пущей сохранности заправлена в штаны вместе с оной же рубахой …
Авось не увидит проклятая баба!..

Софья Андревна, увидев надписи на стене, обещала посадить на хлеб и воду...
Чернила теперь выдает по регламенту...

Вздорная баба!..

Сидючи под домашним арестом, затосковал... Вспомнив место прежнего заключения своего, начертал на стене многия надписи... Полегчало...

Приезжала Софья Андревна с начальником тюрьмы и губернатором. Дала обоим по сторублевику, а мне по зубам... Привезла обратно в имение и заключила под домашний арест... Кормит кашей...

В новом коллективе не ужился. Из общей камеры переведен в одиночку...
На стене много надписей... Оставил и свою...

Был остановлен урядником и препровожден в тюрьму за бродяжничество со следующей запиской:
«Оный арестант пачпорта при себе не имел и на допрос “чей ты будешь?”, отвечал уклончиво “известно чей… божий…” Прозвище же свое упорно скрывал, хотя по приметам всем – зипуну, лаптям и кушаку, коим был препоясан, – выходит известным разбойником, Ванькой Кистенем, в здешних лесах обитающим. При задержании же выказал тяготение к высказыванию мнений отвлеченных, и даже прочитав городовому Шестикрылову проповедь о «непротивлении», подкрепил проповедь оную кулаком, отчего у городового Шестикрылова случилось временное кровотечение из области носа и помрачение чувств. Арестант же с превеликим трудом доставлен был в ближайший участок и препровожден в камеру. Бороду брить отказался, несмотря на то, что всклокоченная вельми. Но каши поел, хоть и выбранил надзирателя. Оставлен в камере до выяснения обстоятельств, о чем и рапорт сей прилагаю. Капитан-исправник Богоугоднов.»

Сего дни снял я комнатку на постоялом дворе. И было мне видение великое. Около полунощи, когда предавался я размышлениям, открылась дверь и зашед ангел, собой невелик, в косоворотке и острижен в кружок. И пахло от ангела луком и вроде как дрожжами квасными, словно взалкал он пищи земной. И зажмурился я от страха и сидел так, не шелохнувшись минуты две али более. Когда ж я снова глаза открыл, увидел, что ангел исчез, а с ним и целковый, что лежал на столе подле зажженной свечки. И, подивившись на чудо такое, почел я за должное, видение сие записать, о чем и поведал в дневнике оном.

Шествуя по тракту, встретил я деревенского мужика. Мужик лежал в канаве, обмакнув чело в придорожную жижь, а порты свои приспустив до колен самых, так что обнажились его срамные ягодицы. Видя такое нарушение общественного порядка, я остановился и прочитал мужику проповедь о благонравном поведении, сделав внушение. Мужик слушал со внимаем, выпучив от усердия глаза, и всячески выказывал тягу к исправлению, шевеля пальцами рук, и даже от старания непосильного не единожды угодив оными в коровью лепешку, но штаны подтянуть не смог, ибо был сильно выпимши. Однако мычал в ответ нечто. Видя такое рвение мужика стяжать добродетель, оставил его в беседе с самим собой, уразумев, что посеял словом своим семя доброе, да не спогубят его плевелы и злаки негодные, и да взойдет то зерно колосом в его благодарной душе. Рассудив так, и облегчив сердце, направился я дале. А в память о том сделал в дневнике оную запись.

Сего дни оказался я на распутье двух дорог и куда идти далее засомневался… и видя поселянина, идущего след, поклонился и спросил:
- А что это, братец, за город там виднеется?
- А то не город, барин, а штанция… там, барин, поезда ходют…
- А куда ж они, братец, ходят, - говорю. – И как станция та называется?
- А куда ходют, про то не знаю, - говорит. - А называется штанция та Аштапово, уж это как есть тошна…
И тут в сердце у меня, что-то екнуло, вроде как холодок прошел… И повернул я, и пошел в другую сторону…

сего дни вышел я на большак, и было мне как бы знамение: небольшой мужичок в зипуне и лапоточках, и сидел он на кочке под кустом, на один глаз кривой, а на другой зело лукавый, кушаком подпоясан, а за кушаком кистень… и узрев меня, без цели бредущего, ко себе поманил и, осмотрев со вниманием, вопросил прямо: «а что, барин, ведь сапоги-то на тебе, кажись, мои будут?»
и так пристально мне в очи глянул, что сомнение меня тут и взяло: а вдруг как и впрямь его? Потому как не упомню, когда и где сапоги те одеваны мною были… и приказал мне тот мужичок разуться и сам сапоги примерил… примерил и говорит: «гляди, совсем в пору… видать, барин, и впрямь мои…» а так как я безмолвствовал, будучи в смятении, то мужичок поплевал на голенища и потерев их рукавом, молвил: «а что, барин, ведь и сюртучок, кажись, на тебе с моего плеча?»… и натянув сюртук мой, подумал немного… а, подумав, прибавил: «уж раз случай вышел такой, то глянь-ка ты, барин, не завалялась ли у тебя в кармане портов моя полтина денег, которую я вчерась тут обронил?..» я в карман руку-то сунул, а там и впрямь завалялась, да не полтина, а рупь, да серебром… и отдал от греха, потому как чужого не надо… и посмотрел на меня с обидой мужичок и пошел прочь, а я как опомнился, да от стыда отошел, так и кричу ему вслед: «зипун! зи-пун, братец забыл!.. лапоточки!... да кушачок!...»
а мужичок обернулся и говорит: «носи, барин, на здоровье… меня помни…» и скрылся в ближайшем леске, беспрестанно на меня оглядываясь и с укоризной головой качая…
и обулся я в лапоточки, одел зипунок, да кушачком подпоясался… и пошел, и пошел по большаку, от греха очистившись и в сердце сам с собой помирившись, потому как, прежде обидел я сироту, а он прощение свое мне дать не погнушался…

Убёг!!! Кусточками… кусточками… да через поле в лес…

До сих пор сижу в кустах. Чресла страдают неимоверно. Софья Андревна учинила сыск, задавшись поймать черта, пугавшего в бане дворовый люд.
Глупая баба!

К тому же суеверная!

Не дождавшись полунощи, отправился в баню засветло и, спустив пониже порты, открыл дверь и поместил в щель свои пострадавшие чресла. Как на беду, о ту пору в бане мылись дворовые девки. Не узнав в пару своего барина, девки со страху завизжали и с криками "черт! черт!" стали бить меня по заду черпаками, а одна так выплеснула на многострадальные чресла мои целый ушат кипятку. Еле унес ноги.
Сижу в кустах.

Приходил управляющий. Говорит, сегодня нищий Архип, ночевавший без спросу в бане, видел черта. Черт просунул в дверь свое рыло и всю ночь не сводил с Архипа глаз. На вопрос, как выглядел черт, Архип отвечал, что "лицом черт де шибко похож на нашего барина, только будет поплешивше, и бородой не так окладист, а больше он ничего не упомнит, потому как был сильно испужавшись и сидел так до самого утра, а как только черт исчез, он, Архип, тут же из бани убёг".
Выслушав такую нелепицу, я отослал управляющего прочь и лежал (ибо, застудив чресла, сидеть не могу), крепко задумавшись. И вот, что надумал: глубоко коренятся еще в русском мужике глупые суеверия. По сему почел за должное, дождаться полуночи и вновь идтить в баню, бороться с предрассудками, о чем и сделал в дневнике оную запись.

Шибко застудил задницу. Софья Андревна велела поставить горчишник.

Общался с народом, и вот что думаю: темен народ и суеверен. Слышал от баб такой сказ, ежели хочет девка замуж, то в полночь должна пойтить в баню и, задрав юбку просунуть зад в приоткрытую дверь. Коли погладит черт лапой, быть скорой свадьбе.
Решив бороться с предрассудками, дождался ночи и направился в баню. Там, спустив портки и просунув чресла в приотворенную дверь, стал ждать. Из щели шибко сквозило. Простоял до утра, однако ж черта не ощутил. О чем, вернувшись домой, сделал в дневнике запись.

Вчера, 11-го числа сего месяца, ходил в народ.
У избы сельского старосты наступил в коровье дерьмо.
Пришлось вернуться.

Пошел в народ.

Невозможный у людей стал характер!
Вчера, гуляя по Никитской, хотел было зайти к Гоголю. Да не стал.
Чтобы не разосраться!

Разосрался решительно со всеми!

С утра заходил Репин писать с меня портрет.
С тех пор с Репиным разосрался!!!

Утром в парке какая-то темная личность, назвавшаяся "маркизом" и попросившая "на водку", передала мне записку от Достоевского:

"Лева, шерстяные носки тут же слил в буру. Хотел поставить и твою брошюру, но братва сказала: "говна не хаваем". Пришли что-нибудь, а то нечего ставить на кон. Собрался было писать Тургеневу, но, сам помнишь, я ему еще с Баден-Бадена должен 50 гульденов. Маляву тебе передаст марушник Маркиз. Кстати, братва думает, что "граф", это твое погоняло. Будь здоров. Федор."

С тех пор с Достоевским разосрался!!!

Пребывая в тоске и подспудно ощущая ущемление собственной свободы, вечером подкрался к двери, ведущей в покои Софьи Андреевны, и погрозил оной двери кулаком.

Весь день был не в духе, по какому поводу отодрал камердинера Митьку за вихры.

Сие возмутительное письмо получил сего дня с утренней почтой:

"Милостливый государь, Лев Николаич!
Аванс в размере 100 руб. ассигнациями за пятый том "Войны и Мира" перечислен Вам на прошлой неделе, между тем как обещанная рукопись в редакцию так и не поступила! Отправленный же Вами вместо оговоренного романа рассказец "Филиппок" не подходит как по содержанию, так и по запланированному редакцией объему, хоть Вы и изволили переслать его в количестве пятисот экземпляров! Смею также заметить Вам, что доставленные с нарочным в редакцию лыковые лапти Вашего собственного плетения никак не поправляют ситуацию, и навряд ли могут быть приняты в качестве извинения!
Убедительно просим Вас в самый кратчайший срок либо переслать обещанную рукопись пятого тома "Войны и Мира", либо возвратить перечисленный Вам в размере ста рублей ассигнациями аванс.
Благоволите, впрочем, принять уверения в почтении и совершенном к Вам уважении. Ваш покорный слуга, главный редактор "Отечественных записок".

С тех пор с господами редакторами разосрался!!!

Весь день находился в меланхолии, сиречь - печали.

Софья Андревна вяжет Достоевскому шерстяные носки.
Пущай!

Пришло письмо от Достоевского:
"Сижу в СИЗО. Шьют политическое. На нарах тесно. Проигрался в карты до нитки, аж ставить нечего. Пришли цибик чаю и папирос. Да валенки, что ли. А то ноги мерзнут. Федор."
Послал ему свое благословение и брошюру "Благие мысли о нравственности и о путях достижения оной, записанные графом Толстым".

Работаю над пятым томом "Войны и Мира". Написал на титульном листе "Война и Мир. Пятый том. Глава первая".
Нумерую страницы.

Был в Москве. Видел на Тверском бульваре Пушкина. Пушкин картавил по-французски и щипал проходящих мимо барышень за задницы. Одно скажу: сукин сын!

Сегодня мне приснился Наполеон. Не зная, чему приписать этот сон, пошел будить Софью Андреевну, чтобы послушать ее толкование, тем более под подушкой у нее всегда находится сонник с картинками. Софья Андреевна, будучи внезапно разбуженной, сперва была немного испугамшись и со сна отвечала невразумительно, но когда я несколько раз произнес над ухом ее слово «Наполеон», она, даже не справляясь в книжке, дала сну следующее толкование, а именно: взяв меня за бороду и несколько раз ткнув мордой в перину, произнесла: «Я тебе покажу, старый черт, как людей среди ночи будить!», после чего отвернулась к стене и продолжила мирно почивать.
Вернувшись к себе и не зная, как истолковать толкование Софьи Андреевны, сидел до утра, крепко задумавшись. Утром, будучи осенен внезапной мыслию, сел писать пятый том «Войны и мира», ибо уразумел, что война и мир пребывают в душе нашей, а душа - поле брани Добра и Зла.

Перечитал страницы оного дневника и остался доволен. Придя в доброе расположение духа, велел созвать крестьян и прочитал им дневник вслух. Мужики почесывались и хлопали глазами.
Ясное дело, народ темный, но к барскому слову почтителен!

Ночью приснился черт. Увидав меня во сне, черт оробел и с испугу перекрестился.

Приходил Бальмонт с декадентскими стишками. Велел спустить его с лестницы.

Сего дня ничего не писал, а нумеровал в оном дневнике страницы.

С утра деревенский мужик подглядывал, как купаются в пруду бабы. Выбранил его и поставил стеречь в кустах, пока буду наблюдать сам. Я наблюдал внимательно, чтоб бабы не забыли нравственность, и кабы, чего доброго, не дошло до греха. Бабы были шумные. Они визжали и хлопали друг друга по задницам, так что скоро у меня зазвенело в ушах. Однако, я сделал важное наблюдение: бабы сверху и снизу устроены иначе нежели мужики. Сделав такое важное наблюдение, я поспешил домой, чтобы скорей его записать.

Сего дня, 11 числа текущего месяца, крепко задумался и думал до 12 числа следующего месяца. 12 числа, с утра, отпустило.

Сегодня думал все ночь и вот что надумал. Горькая у русского мужика доля!

Вечером был в киятре. Смотрел балерин. Балерины были без штанов и делали ногами антраша. В общем, как говорится, нагляделся сраму! Ушел, расплевавшись.
Ночью не мог уснуть. Долго ворочался. Наконец, встал и пошел будить Софью Андреевну, чтоб посмотреть срам у нее. Софья Андреевна проснулась почему-то не в духе, и показывать срам наотрез отказалась. Вместо этого в который раз послала меня к чьей-то матушке. К матушке я постеснялся пойти, а пошел к ключнице Пелагее, посмотреть срам хотя б у нее. Но у ключницы Пелагеи как на беду в этот час гостил конюх Парамон, и они, яко нехристи, обитали без порток и показывали срам друг другу. Выбранил обоих и пошел спать. В киатр решил больше ни ногой.

С утра приходил Горький. Читал Макара Чудру... Растрогал Максимушка. Велел покормить его в людской.

Ночью не спалось. Думал о смысле жизни. Ничего не мог придумать... Решил разбудить Софью Андреевну, чтобы подумать вместе. Софья Андреевна думать о смысле жизни не захотела, и отослала меня к чьей-то матушке... Невозможный у бабы характер!

Приходили мужики. Просили уменьшить оброк. Потолковал с ними. Дельно рассуждает русский народ!.. Отпустил их с миром. Велел еще приходить.

Этой ночью проснулся с мыслью об освобождении крестьян. Крепко задавшись такой целью, решил действовать незамедлительно, и, выйдя во двор, перво-наперво стал искать кого освободить. На улице был только дворовый пес Полкан, сидевший на цепи, да сторож Антип, для пущей острастки воров и прочего разбойного люда, стучавший в колотушку. Не найдя никого боле, я подошел к вышеозначенному Антипу и, взяв из рук его колотушку, ласково сказал: «иди-ка ты, братец, спать», после чего с колотушкой в руках обошел имение, исправно исполняя сию обязанность. Изрядно, промерзнув, направил стопы свои в дом и там продолжал усердно стучать колотушкой, сберегая добро и домочадцев своих от татя ночного. Так обходил я комнату за комнатой, пока внезапно из спальни не вышла Софья Андреевна, и, отобрав у меня вышеозначенную колотушку, не загнала меня оной в кабинет со словами: «Я тебе покажу, лысый черт, как по ночам баловаться!». Оную же колотушку велела запереть в чулан. Так бесславно закончился мой проект о немедленном освобождении крестьян.

С этого дня решил вовсе не есть скоромного. Похлебал постных щец, а на ночь откушал горохового киселя. Утром сообщил о решении своем камердинеру Митьке. Митька потянул ноздрями воздух и сказал, что «это ничаво, только следоват проветрить комнаты».