Погода за окном обычного городского двенадцатиэтажного дома продолжала хмуриться. Еще днем по тротуарам нервно ходили люди, то и дело, поглядывая на небо.

-Не пойдет ли дождь?

Думали одни.

-Уже капает…

Выставляли вперед руку другие. Не капало. Лишь в лужах отражались свинцовые тучи надвигающейся грозы. Сентябрьской грозы, так редко бывавшей в нашей средней полосе России. Но так желанной детворой и немногочисленными парочками, которые сидели в еще душных, неостывших скверах. Бабье лето было в самом разгаре. Школьники уже побывали на первом звонке, а студенты все еще наслаждались первыми неделями отдыха. Только единицы уже «работали». Учились с первых дней. А может, им попросту некуда было деть свое свободное время, которого было предостаточно. На улицах царило унынье, перекликавшееся с прекрасными россыпями золота и красными оттенками на деревьях. Люди по-осеннему обыкновению были зациклены лишь на себе.

Эта осень, сама по себе, выдалась достаточно сухой и теплой. Лишь сегодня, четырнадцатого числа, за окном медленно, гнетя прохожих, хмурилась та самая погода, которая еще утром одаривала всех игристым солнцем. Оно освещало скучные лица людей, приободряла их настрой. 

К вечеру начинало моросить.

Дождь уже не отвлекал Данилу, когда тот делал домашнее задание. Тяжелые капли гремели за окнами, разбиваясь об асфальт и крыши машин. Но все то, что было снаружи Данилиного пространства, созданного им в воображении - меркло. Краски мира сего были тусклыми для него. Меркла даже серость московских улиц, краски ночного города. Именно ночного. Данила не обращал внимания на «светлую» Москву. Он ее попросту не замечал. Утром в институт. Вечером домой. Перед глазами была лишь серая пелена асфальта у него под ногами, да проблески зелени, когда парень сходил на дорогу, ведущую в лес. Ходил он туда только затем, чтобы сесть на пенек, сбросить с плеч дорогую кожаную сумку компании «Mr.Bag» и насладиться тенью, которую кидал лес наземь. Именно она прельщала и успокаивала его. Просидев так с час, а то бывало и с полтора, Данила делал глубокий вдох. Вставал. Шел домой. Дома ждала матушка, вернувшаяся с работы. Пельмени. Телевизор и Интернет. Данила ел, пил. Он безумно любил чай, сам не мог сказать почему, просто любил. Он пил его всегда. На завтрак, в обед и ужин. Другие программисты крутили пальцами у висков. Пытались привить ему «кофе». Но все без толку. Только чай. Каждый вечер, парень повторял в точности как предыдущий - садился за компьютер, включал редактор «C++» и пил чай.

К чаю паренька скорей всего приучила его бабушка. Любила она отпоить его теплым, крепким чаем с мятой, которую тут же срывала с огорода, когда они были на даче или же с не большой клумбы на балконе их квартиры. Все это варево она смачно сдабривала сахаром. Сейчас Данила не был как таковым «сладкоежкой», остается только догадываться, почему у парня не развился сахарный диабет. Наверное, смерть его бабушки у него на глазах, когда тот был в седьмом классе, все же оставила отпечаток на мальчике. Он не плакал, он даже не сожалел. Уже тогда пелена безразличия стала спускаться на его глаза. Но сахар после этого он невзлюбил. Не любил.

Сейчас, он так же, как и всегда, сидел за компьютером и выполнял лабораторную работу для института. Проще говоря - домашнее задание. Рядом стояла  тлеющая кружка с горячей темной жидкостью. Парень монотонно набивал цифры, которые складывались в математические уравнения. Латинские буквы, которые в своем сочетании давали знать программе, что от нее хотят. Заглядывал в учебник, пытаясь разобраться. Пил чай, который уже стал наркотиком для него. Любимым и желанным.

Парой Данила неохотно вставал со своего стула, чтобы поднять упавшую со стола бутылку. В комнате был беспорядок. Всегда. Бутылки из-под воды выбрасывались только в том случае, когда матушка начинала кричать. И только тогда, под пристальным и суровым взглядом матушки, Данила закатывал глаза, шел к помойке на лестничной площадке, выкидывал пакет и возвращался в квартиру. Жил он на четвертом этаже в обычном двенадцатиэтажном доме. Жил со своей матушкой. Отец их бросил, когда парню исполнилось только полтора года. Бабушка умерла.

Возвращаясь в квартиру, Данила снова садился за компьютер и работал. Интереса в глазах не было. К жизни. К себе. Даже к матушке он потерял всякое стремление. Их общение можно было описать лишь двумя словами, «привет» и «пока».  Матушка, похоже смирившись с таким положением дел, принимала сына таким, какой он есть. Любила его, как мать может любить своего ребенка. Данила же просто отсиживался в своей комнате, с робкой надеждой на то, что его не будут трогать. Его и не трогали. Спокойная, размеренная жизнь это именно то, что нужно было молодому девятнадцатилетнему парню. Он ее получал. Вот и сейчас, как вчера, да и вообще каждый день, из коридора трехкомнатной квартиры послышался женский голос:

-Данила, зай! Вынеси мусор и прихвати за собой бутылки из комнаты. Да не поленись захватить все. Я приду и проверю, ты же знаешь, что будет, если я зайду в твою комнату!

Голос был совсем не строгий. Наоборот. Мягкий, покладистый. В нем чувствовалось то материнское, что переполняло женщину лет в сорок с девятнадцатилетним ребенком-подростком.

-Да, мам! Сейчас все сделаю… Подожди пять минуточек.

Привычно для себя и для стен этого дома произнес Данила. В отличие от его матушки, голос не звенел. Он был приглушенным и нудящим. Именно нудящим. Слыша такой голос, человек частенько впадал в тоску.

Спустя пятнадцать минут матушка снова повторила свой призыв к сыну. Тот лениво поднялся со стула, взял пакет и запихнул в него бутылки из своей комнаты. Сегодня было не много. Пять штук. Вместе с бутылками в мусорку отправлялись груды скомканной бумаги, какой-то полиэтилен. Похоже упаковочный. Мелкий мусор. В след уходящему бесполезному хламу глядели бесполезные глаза. Серые глаза.

Возвращаясь в свою комнату, Данила на миг остановился у зеркала. В самом зеркале был паренек. Худенький, высокий. Волосы русые, короткие. Глазки бегают, лицо исхудавшее. Стоял он в одних трусах, такие обычно называют «семейные». Любил он их. Удобно. Не нужно носить штанов или одевать шорты. Трусы были нижним бельем. Штанами для прогулок по дому. Домашней одеждой.

Тусклый взгляд смотрел на все это. Однообразно. Ни одна мускула лица не двинулась. Данила вернулся за компьютер.

-Завтра две пары по физике…учил?

Звонкий звук «о-о-у» прозвучал в колонках. Кто-то написал в «ICQ». На экране монитора высветилось имя. Валерка.

-Да, вроде как выучил. Да я вовсе и не думаю, что что-то будет. Провокация, да и только, но вот подучить никогда не лишнее… Вообще завтра думаю прогулять пары по высшей…

Данила, не меняя выражения лица, с которым он уже существовал порядка нескольких часов, набивал сообщение, стуча пальцами по клавиатуре. Звуки «цок-цок» разносились по комнате. На кухне послышался приглушенный плач, перебивающийся звуками из телевизора. Он явно работал громче обычного.

-Ясненько. Ну ладно-ладно, – на экране появилось изображение кокетливой улыбки, - Был сегодня на улице? Давай завтра как раз погуляем?

-Ты знаешь ответ. Нет. Ну, хотя я домой шел… Значит все же украдкой, но был. А насчет погулять… - Данила сделал паузу, больше актерского плана. Он уже знал ответ, но хотелось сделать вид, что он раздумывает над своими следующими словами, – думаю не пойду. Дел по горло!

-Данил. Ты так вообще сконфузишься у себя за компьютером. Последние деньки теплого, офегительного лета! Давай завтра в футбол после института?

-Нет, Валер. Прости! Я не могу… Серьезно не могу.

-Ладно, Бог с тобой. Сегодня Машке предложил встречаться…

-Это которая Голубцова?

Глаза Данилы загорелись и ехидно прищурились

-Она самая. Хорошая девушка, по серьезному – хорошая!

-Ну не знаю…

-А ты чего со Светланой надумал?

Данила побагровел.

-А чего я мог там надумать? Не нужна она мне, просто красивая картинка и не более. Учиться мне надо, а не любовь заводить.

-Да брось ты, раньше вон как на нее смотрел! А сейчас даже познакомится не хочешь.

-Не хочу…

Лицо Данилы приняло привычный для него вид. Ему было все равно, а разговор стал тяготить.

-Доброго, Валерка!

-Что?

-Я говорю: счастливо! Дел по горло, не серчай уж больно…

-Ладно. Работай, работничек.

Данила вздохнул и перевел взгляд на часы. Час ночи. «Поздно», - подумал парень и, сохранив плоды своей четырехчасовой работы, выключил компьютер. Сходил на кухню, где матушка вытирала ватными салфетками глаза и, сухо спросив «что случилось», не дожидаясь ответа, отправился восвояси. В свою комнату. Спать.

1

             В городской больнице номер три, в палате семь лежало четыре человека. Да они бы там и лежали бы себе, если бы не пикантный случай, произошедший в маленьком, но уже сформировавшемся коллективе больных.

            Познакомьтесь! Вон тот, что в койке у окна – Павел Степаныч Кащенко. Нет, вы не правильно, наверное, подумали. Просто фамилии созвучны. Соседом у Кащенко был Михаил Юрьевич Мерник. Фамилия которого погрузить в непроизвольную думу каждого. Мерник лежал головой к ногам Павла Степановича и по этому, постоянно, ночами бормотал что-то себе под нос, укрывшись теплым пледом. Павел Степаныч называл это «Еврейской привычкой» и всячески подшучивал над Михаилом Юрьевичем. Вот повернется как-нибудь ночью, услышав бормотание соседа, да скажет, мол: «Что вы Михаил?! Еврей что ли? Вы бы поменялись стороной на кровати и дали бы нам жить спокойно.». А тот ему в ответ: «Нет уж, Павел Степаныч. Там мои ноги лежали, знаете, как-то не приятно. Вот почему бы вам…». Разговор переходил в брань и в это мгновение к нему подключались остальные больные палаты. Сергей Ижевский и Дмитрий Соловей.

            Димочка Соловушка – так его ласково звали в палате, любил петь. Не то, что бы он пел хорошо. Просто любил. Знаете, этот человек был раздражителем для окружающих, как мартовский кот. По этому, «Соловушка» за эту неделю стало именем нарицательным в больнице номер три.

            Сергей Ижевский был по истине одним из самых адекватных представителей бомонда седьмой палаты. Не то, что бы он был умным и рассудительным. Он попросту старался не участвовать в общественно-политической жизни палаты и сохранял паритет при спорах. Такая вот Швейцария…

            2

            Новый день. Девятый день соседства нашей четверки начинался, как и все восемь предыдущих. Павел Степаныч грозно осмотрел еще дремлющий лагерь. Михаил Юрьевич проснувшись, стал заправлять кровать, вымеряя каждый «гиктар» поверхности одеяла, что бы лежало хорошо. Соловушка распивался и полоскал горло настойкой из воды и пыли, которая к утру успела осесть в воду в стакане, который в свою очередь стоял около кровати на тумбочке. Ижевский как здешний нигилист, ухмыляясь, смотрел на утреннюю суматоху «страны больных».

            Солнце начинало проступать в палату номер семь и слепить глаза Мернику. Тот как всегда:

-Ох уж этот свет. Вот знаете дорогие мои, сюда бы шторы. Вот у моей тещи, на даче, красивые шторы! Знаете, таки бордовые с желтыми цветочками…

Михаил Юрьевич улыбнулся и провел лукой по взъерошенным седым волосам. Затем почесал длинный нос и насупился, разглядывая жилки на своих руках.

-Отвратительный цвет.

Подхватил Соловушка.

-Знаете, Мишенька. Вот вы эти свои Еврейские штучки, про шторы оставьте на территории своей кровати. А, общаясь с нами, попросил бы вас, более не заводить разговоров такого рода вещах… Бог ты мой.

-Ну, уж вы это махом Павел Степаныч. Какой я вам бог.

Михаил Юрьевич перебил собеседника.

-Вот видите, вы опять за свое! Вот вчера вам не понравились мои тапочки, видите ли, они коричневые и вязаные шерстью – ноги чешутся!  А вам то, что с этого?! А вот недавно, как сейчас помню. Кровать я не правильно заправил. Скажите, ну почему у вас логика…

-Еврейская?

Мерник перебил Кащенко и расплылся в блаженной улыбке, будто бы теща отошла в тот мир, в котором он видел ее в своих, как он их называл, райских снах.

-Да, вот именно…

-Товарищи!

Сергей решил урегулировать своими миротворческими силами назревающий конфликт локального характера, но его героическая попытка была пресечена мандатом Соловушки, который в свою очередь был увлечен назревающим словесным поединком двух человеческих мыслей.

-Если хотите знать. Я Еврей.

С улыбкой признался Михаил Юрьевич. Он продолжал разглядывать жилки на своей сморщенной руке. Улыбался.

Павел Степаныч же побагровел от злости и возмущения.

-Вы Еврей?!

С большим утверждением ежели вопросом проорал тот. Сергей поежился, и было хотел что-то сказать, но Соловушка наложил «вето» на его слова. Еще чуть-чуть и будет торговая блокада.

Михаил Юрьевич же после своего признания остался непоколебимым и продолжал разглядывать поднадоевшие за эти восемь дней всем руки. Эти руки постоянно подправляли кровать. Правильно причесывали седую голову Михаила Юрьевича и повседневно заправляли рубашку в коричневые брюки. Эти жесты постоянно попадались в глаза Павлу Степановичу, так же как и распевка Соловушки отзывалась эхом в ушах больных.

3

            Время близилось к восьми часам, через час наших товарищей должны были пригласить к столу и чествовать как самых старых больных этого корпуса.

            Дверь палаты чуть слышно скрипнула. В палате появилась молоденькая медсетричка лет этак двадцати, видимо стажировалась от института. Она прошла в середину комнаты и, оглядев по сторонам на стариков – провозгласила.

-Сегодня сдаем анализы. Мочу. Через три минуты мы ждем вас, а сейчас, извольте в туалет. Там уже все подготовлено.

Она любезно улыбалась и стреляла глазками. Старики сидели неподвижно, будто бы немая судорога свела их мышцы. Медсестра удалилась.

-Эко твориться. Сейчас и писать заставят, да еще и смотреть будут. Как в рот.

-опять эти ваши еврейские штучки? Ей Богу, Михаил Юрьевич – кончай те же!

-Сейчас, Павел Степаныч. Сейчас кончу.

Прохрипел Мерник и улыбнулся багровому лицу Кащенко. Сергей и Дмитрий, они были помладше на десяток лет, рассмеялись.

-Извольте товарищи пройти. Нас ждут.

Произнес Ижевский и удалился из комнаты, легонечко скрипнув дверью. Его примеру последовал и Соловушка.

-Только после вас.

Михаил Юрьевич улыбнулся.

-Опять вы за свое…

Вконец красный и рассерженный Павел Степаныч демонстративно плюнул в сторону и пошел в след молодых. Мерник вышел из палаты последним.

4

            -Вы подглядываете! Будь те так добры, отвернитесь, я не могу когда смотрят.

Михаил Юрьевич продолжал улыбаться. Его «тупая» улыбка вконец вывела из себя Павла Степаныча.

-Знаете, что?

Кащенко демонстративно «увеличил напор» и наполнив тару до краев удалился восвояси. Сергей и Дмитрий последовали его примеру, наполнив тару до половины. Михаил Юрьевич остался и точно вымеряя, наполнил данную ему утку ровно на одну треть. Как и просили.

            Выйдя из туалета, Мерник прислушался к разговору медсестры с Кащенко.

-Ну, хороший вы мой, ну куда ж вы столько?

-Это все вам, мне для хорошего человека ничего не жалко.

Павел Степаныч попытался изобразить любезную улыбку.

-Спасибо дорогой мой.

Закатив глаза, медсестра приняла утку из рук больного и осторожно понесла ее на тумбочку к другим. «Хоть бы не расплескать, ну и старик» - думала та.

            Подошла очередь Михаила Юрьевича и тот аккуратно поставил свою произведение искусства и точности его мыслей на стол. Медсестра улыбнулась.

-Ну вот. Так бы всегда, спасибо вам Михаил Юрьевич. Теперь отдыхайте, через час кушать будете.

-Еврей…

Обиженно пробурчал Павел Степаныч.