Письма и стихи пишутся в стол. Туда же складывается и тоска без адресата. Только потом, о неизвестный друг, не удивляйся, если получишь по почте тумбу о трех ящиках. И встревожься, если не получишь - значит, я прожила твою жизнь зря.

Ритм споткнулся и упал. Обойдемся без него.


Загвоздить бы мой самый большой секрет под ноготь
И ни мыслями, ни руками его не трогать.
Записать на снегу белым, тающим в пальцах мелом
И всегда держать под прицелом, но чистым, целым.

Доверительно не разболтать под щекоткой, пыткой.
Осмотрительно замуровать шоколадной плиткой.
Не пускать никого и самой к нему не приближаться
С расстояния выстрела или рукопожатья.

Не бросать заповедных слов с 9 этажа,
Не давать взаймы, а также не брать с ножа.

Чтобы ими не прорастала чья-то душа-межа,
Их не впрыскивать едкой нежностью пальцев-жал.

Есть такие слова, к которым невозможно подобрать полноценную точную рифму.
И есть такие люди.
Я такой человек - ни к кому не рифмуюсь.

Я не переживу, если умру.
В любое другое время - пожалуйста! Но не сейчас - не в этой жизни.

P.S. Завтра весь день сижу дома, обманываю кирпич на мою голову. (Ему очень не терпится свалиться, я знаю. Но я буду хитрее).

Настроение резко упало и больно ударило по голове. Порезалась острой тоской - латаю ранки. Целыми днями пытаюсь самовнушать, что "жисть прекрасна", но стоит только проснуться следующим утром, и все начинается по новому кругу ада. Грядет расцвет эпохи неспешных истерик и снисхождения с ума. Не хочу.

С тобой у меня нет понимания так же, как со всеми. Но я хочу не понимать именно тебя.

Почему все мои герои - исключительно литературные? И что я тогда делаю здесь? Мне место в 10 главе, в 5 томе 20-томного собрания сочинений писателя, умершего 100 лет назад. Того самого, который уже придумал мою жизнь, предсказал и создал.
Мою жизнь... В которой из содержания осталось только то, что напечатано в конце 5 тома 20-томного собрания сочинений неизлечимо одинокого писателя, брезговавшего этим миром.

Мы со смайликами в сговоре - если надо, они дурачатся и веселятся. А я глотаю тоску. И пытаюсь плакать - чтобы стало легче, чтобы стать - легче на пару грамм слез. Помешанные на словах - лечатся буквами. Вот почему - эта запись. Вот почему - я разговариваю с тенями на стене: "Ведь вы меня не оставите, правда?" "Правда." - отвечают тени, и улыбаются, как смайлики. А потом - тишина. Если я громко позову на помощь - сбегутся люди. А мне нужны не люди, а их отражения в кривых сладколгущих зеркалах стен.

P.S. Алдена, узнаешь знакомые симптомы? Еще одним тенелюбивым растением стало больше...

(Написала дурачЯтся - через "я". Первый раз в жизни... Детское школьное правило забыто - во мне умер ребенок, его заменил отъявленный циник-эгоист.)

Ошибки существуют, чтобы их повторять. Опыт - чтоб получше запомнить прежние огрехи, и ошибиться снова как можно ближе к оригиналу.
А еще: ну почему всегда кажется, что раньше было лучше, раньше было хорошо? Так хорошо, что хотя и плохо, но все-таки просто замечательно!

Уезжала - вернулась. Поступала - поступила. Теперь откликаюсь на "эй, первый курс!", "ау, студенты!" и "филологам привет!". Прыгала бы от радости, да сила тяжести не позволяет. На ближайшие 5 лет переезжаю в очень-большой-город, чтобы там учиться и уметь (и умнеть), попутно теряю дом и прежние планы.
Мне блаженно, мне свободно. Я гналась за этим чувством - спасшегося от погони во время побега. Сейчас на свою комнату смотрю не иначе как на перевалочный пункт, она мне стала дорога только потому, что больше мне не принадлежит. Со сладострастным удовольствием читаю расписание поездов, линейкой меряю расстояние между городами-точками на карте.
Собираю чемоданы – это прекрасный способ определить, без чего же действительно не сможешь обходиться. Пока трясусь только над книгами, особенно дорожу несколькими - они ценны настолько, что даже не хочется брать их с собой - как бы страницы в дороге не погнулись или не поцарапался переплет.
Но что-то важное все-таки ускользает и не укладывается - ни в чемоданах, ни в голове…

Ничто так не сближает людей, как один зонтик на двоих во время сильного ливня.

Пишу суицидальные стишки… Как низко я пала *из окна*

Не знала, что станет трудней дышать,
Чем мерить линейкой провал без дна.
На шею, как петлю, наброшу шарф
И выйду на улицу из окна.

Опять не поверят - а я больна:
Прорезалась, ноет внутри душа.
Мой саван из пестрых лоскутьев сна,
Меняю последние – шанс на шаг… -

- Вот так, опрометчиво – через край
Платформы, с которой отходят в рай.

Хочется прыгать от радости из окна.

Настроение сейчас - см. выше

Настоящее одиночество - когда перестаешь бояться темноты, потому что понимаешь: и Там никого нет...

Лейтмотивом жизни стали слова "здесь и сейчас". Это такой временнОй эгоизм, когда не просто думаешь о себе, а о себе строго в данную конкретную минуту. И тебе плевать на свое прошлое, равно как и на будущее.

Пытаюсь свести концы своей жизни с концами. Пока получается - как один конец оголенного провода с другим.
Трудно, трудно примирять себя с собой. Может, лучше так и жить - в разладе и раздоре?

Я была невредной и доброй... пока не родилась.

Настроение сейчас - за такие дни, как этот, расплачиваются годами...

Сначала:
квн, ЧП Минск, Евгений в роли Олеси ("Я повзрослела и возмужала"), Джульетты, затем Ассоль.
Потом:
"В джазе только девушки", Джо->Джозефина и Дафна, под конец фильма резво бегающие на каблуках.
И наконец:
Экранизация "Мелкого беса", гимназист Саша Пыльников, примерявший платье Людмилы Рутиловой, и по ее настоянию переодевшийся для маскарада в костюм гейши.

А не много ли мужчин, нарядившихся в юбки, за день?

И под занавес:
Любопытный вопрос из одного ЖЖ с филологическим уклоном:
В каких произведениях мировой литературы мальчиков, мужчин называют женскими именами с целью оскорбить, обидеть, унизить.
Мне вспомнилось только 2 произведения - уже упомянутый "Мелкий бес", и "Белая гвардия" Булгакова.

Крах идеализма, максимализма и идиотизма состоялся. Надоело сочинять планы под грифом «не в этой жизни». Мир уже придуман до меня, а я и не знала. Без меня отстроили город, где мне жить. Без меня написали книжки, которые мне читать.
Как же можно управлять своей жизнью, если ее внешняя, формальная сторона принадлежит еще многим кроме меня, начиная от кошки и заканчивая… Даже если мне удастся ослабить родственные и другие привязи и вытребовать право загубить свое существование так, как заблагорассудится, мое мелкое эгоистичное счастьице не состоится. Ведь для него мне нужны другие люди. А у них – своя суверенная свобода в выборе образа жизни, и –увы!- другие представления о счастье.

Не понять мне, приблудной, что у всех - своя жизнь, у меня-то она - слишком ничья. Если меня позовут в кино, я затребую, чтобы все внимание было на меня, а не на экран. Это не совсем эгоизм, это - о-ди-но-чество. Все одинокие - эгоисты, у них же ведь кроме себя никого нет.

Если нет воды и света,
Отопления, и зла!
Это верная примета:
Значит, наступило лето!
(Нафиг я его ждала?!)

Морозным майским днем, в продрогшей квартире, во время тщетных попыток привыкнуть к ледяной воде из-под крана, ничего так не согревает душу, как придумывание пыток, которые просто обязаны свалиться на голову тем, кто учинил в нашем доме глобальное похолодание.
Меня умиляет формулировка «за долги». Такие ежегодные отключения воды/тепла приводят к тому, что перестают платить даже те, кто исправно вносил плату за коммунальные услуги.

Настроение сейчас - моржуем помаленьку...

На мэйле очень радует приглашение "Создать мир" - чувствуешь себя ну просто богом каким-то!

Потерялся смысл жизни.
Через Яндекс поискать, что ли?...

Рассказ, который во время написания превратился в бессмысленно-увлекательное плетение нелепых словосочетаний. "Рукоделие" еще не окончено, но каким будет продолжение истории - пока неизвестно )


"Она питала странную слабость к людям, пишущим без орфографических ошибок. Носила серебряные кольца, много колец. Черные строгие платья, алые взыскательные улыбки. Ее пальцы всегда дымились недокуренной сигаретой, а у правого виска изысканно торчал заложенный за ухо карандаш. Такой филигранной неряшливости мне больше не приходилось встречать.
Она была редактором, я – графоманом. Но я вел себя, как домотканый писатель, окрыленный своим неоперившимся талантом, а в ней видел нервную нимфу, которую оскорбили утюгом. Я был уверен, что успех набросится на меня и с довольным урчанием проглотит все, что я ему ни подкину – как в рукописном, так и в печатном виде. Она не верила в успех, засиживалась за широким рабочим столом до каленых звезд, когда они, достаточно разогретые за длинную ночь, начинали мерцать так ярко, что резали глаз. Мне было немного стыдно добавлять ей новой работы, но каждое утро, в назначенный – нет, не ей, а судьбой – час, я послушно и радостно отстукивал в дверь шифровку, напоминая о своем визите. Мое сердце долбилось в грудь, нарциссируя от собственной мягкотелой гениальности. Я был не переубедим так же, как и неубедителен. А она была невозмутима и непреклонна еще сильнее, чем я невнятен. Мы говорили на разных китайских диалектах. За ее плечами маячило две вышки, я был начинающим интеллигентом, но даже со скрежетом освоенные мной твердые формы и верлибры не могли пробиться сквозь ее безошибочный бронированный вкус. Я так привык к ежеутренним провалам и падениям у ее неумолимого стола, что состояние полета стало моим привычным времяпровождением. Стряхнув с колен сор бессердечно отвергнутых ею черновиков, я восставал и, пришпорив высокий стиль, снова и снова взбирался на пятый этаж, к подножию ее редакторской."

Истина – и стена! Только лбом о кафель.
Стерпится – если больно – приложишь лед.
И запоешь сверчком за высоким шкафом.
Вензель твой паутиной паук соткет.

Так проживешь в запущенности чердачной,
В благоухании пыльном цветов и нот.
И неудачницей или смешной чудачкой
Кто-то, искусный в прозвищах, назовет.

И нелюдимкой, может быть – невидимкой
Кто-то окрестит, кто на язык остер.
Но в милосердие верящей паладинкой
Всходишь на больно жалящих слов костер.

Пестрым мелком на асфальте рисуешь лето,
Прячешь в карманах сны и лепечешь вздор.
Пульсом шагов, словно щелканьем кастаньета
Южной безмерности учишь холодный двор.

Пряные сказки читаешь под покрывалом,
Робко затеплив фонарик – он твой маяк.
Пенной волною страниц, как девятым валом,
Вмиг накрывает наскучивший мир-чердак.

Ветер рассветный призывно колеблет шторы.
Пролит на скатерти неба вишневый сок.
Значит, пора. Кончен завтрак, надеты шоры –
Так, чтобы взгляда никто отгадать не мог.

Внешнему миру нужна от тебя лишь внешность,
А для другого еще на настал черед.
Нежность – о, если бы знали, какая нежность
Скрыта в глубинах души, обойденной вброд.

..я громко включаю музыку. Пусть меня проклинают соседи. Зато я точно знаю, что хотя бы кто-то думает обо мне в эти минуты.

...если всех одиноких людей собрать вместе и перезнакомить, то о чем они будут говорить? Наверное, о том, как им одиноко... А ведь могли бы поискать другие общие темы для бесед.

Собраться, решиться и уйти из дома – это еще не сбежать. Сбежать – это значит выложить ключи из кармана и не оставлять пафосных записок «Не ждите. Не ищите. Прощайте», с подробным указанием - где именно не искать (карта города прилагается).

Да и решение сбежать так же обречено, как желание бегать по утрам. Кстати, сбегать по утрам очень неудобно – транспорт не ходит, холодно и абсолютно никаких мыслей о том, куда идти дальше. Меня хватило лишь на несколько часов в библиотеке, с книжкой про абстинентный синдром и необходимостью отвечать на смс-ки «Что с тобой?», «Где ты?», «Когда вернешься?» Кстати, телефон тоже брать нельзя. А может быть, его стоило взять хотя бы для того, чтобы врать: «У меня все отлично», «У друга», «Скоро».

Интересно, кто-нибудь вообще понял, что это был побег?

Сегодня я нашла платье, в котором буду гулять летом. Это важно. Просто недавно на вопрос «А в чем мне шляться летом?» были варианты:
а) голой
б) сшить наряд из мешковины
с) вообще не шляться.
Оно фиолетовое, под цвет моих мыслей. Примеряя, я пообещала, что если платье мне окажется впору, я поверю в Деда Мороза. Даже не знаю, что мне теперь делать…

P.S. До этого я пыталась написать сообщение о смерти. Но так подумала... И решила, что о платье все-таки лучше )

Кошка целый день циркулировала из комнаты на балкон и обратно. Выходила через дверь, возвращалась почему-то через окно. Через закрытое окно. Окно в моей комнате. Мне приходилось его периодически открывать и провожать неутомимого зверя удивленным взглядом. Такой вот круговорот кошек в квартире )

Дело было так. В окне дома напротив сидел за, скорей всего, столом, скорей всего, школьник. И учил. Весь день учил. И вечером учил. А ночью в этом окне бессонно горел свет. Он по-прежнему читал. И в моем окне тоже горел свет – я писала. Не знаю, о чем читал он, но я писала определенно о нем. А потом в окне стало пусто.
А стих все же пришлось до-ра-бо-тать (это страшное слово «работа»)

Я различу квадрат стола
В прямых углах оконной рамы,
Ваш профиль на холсте стекла
И взгляд задумчиво-упрямый.

В предгорьях гор научных книг
Застыли идолом вы сами,
Ни на один короткий миг
Не изменив оконной раме.

И это солнце – не для вас,
И лист, что прорастает в вёсны.
В беспечный час, в безвольный час
Вы так решительно-серьёзны!

Ваш день из времени изъят
И жест исключен из движенья,
Но жизни горестный уклад
Отменит горечь пораженья:

Счастливым каждый стал билет.
Мой бедный мученик науки!
Экзамен сдан – оставьте муки.
Скорей, на воздух и на свет!

Нелюбовь - понимали оба.
Но, под страх торжества минут,
Поклялись, что ее до гроба
В неизменности пронесут.

Озорствам бытия и быта
Не нарушить их точный сплав.
Не разбить - что и так разбито,
И не вырваться - не связав.

Числа.
В 5 лет я видела сны, в которых 12 строгих апостолов праздновали мой день рождения - в зале, за столом. В 6 я уже была уверена, что насквозь порочна (правда, я тогда еще не знала слов "насквозь" и "порочна"). В 12 перестала считать циферки лет, с тех пор вопросы о возрасте вгоняют меня в тяжелый ступор. Отвечаю обычно правильно. Но только с 3 попытки. В 13 ждала грандиозного несчастья, и пессимизм вошел в привычку. Дальше - неинтересно.

Диалог.
- Представь, что у тебя горит дом...
- Тьфу-тьфу!
- *Скептически* Не, не поможет.

Несчастье.
Если бы у меня горел дом, я бы спасла:
а) кошку
б) книжку
в) книжки.
И стояла бы на улице как дура в тапочках, без паспорта, денег и перспектив )

Посылка.
Вчера наконец-то пришла книжка, которую хотелось получить страстно. А читать ее не хочется – не в этой жизни.

Желание.
Ловлюсь на мысли, что хочется смерти. Нет, я не собираюсь резать себе вены. Мне хочется смерти, как мороженого - просто попробовать. А вдруг понравится?

Воистину, исправление старых черновиков облагораживает человека :) Раньше этим не занималась. Зря, наверное.


А я тебя любила так,
Как небо обнимают грозы.
И сердце билось грому в такт,
Достигшему апофеоза.

Но нашей, как любой грозы
Пыл неоправданный растаял -
И даже ливневой лозы
О том на память не оставил.

Скоропалительная страсть,
Так изнуряющая сладко,
Вдруг отпустила, как напасть,
Как грозовая лихорадка.

Но слишком дорог мне недуг,
Мне хорошо - когда недужно.
Я жду – одумаешься вдруг.
А ты ответишь – ждать не нужно.

И темноту прорежет свет,
И радость оглушит, как градом,
Когда табличку "Хода нет"
Заменят стрелкой "Выход рядом".

Апрель.

Затвержен назубок апрель,
Но, вопреки прогнозу,
Зимы поверженной метель
Вновь закружила карусель,
Завившись в знак вопроса.

Который месяц на дворе?
Какое время года?
Апрель? Конечно же, апре…
«А как же вьюга на заре?» -
Злорадствует природа.

Снежинки тают на лету,
А снег лежит – не тает.
Морозом пахнет за версту!
А как же быть тому листу,
Что на завьюженном кусту
Беспечно прорастает?

Еще недавно комары
К оконной никли раме.
Но вьюги белые костры
Зажгли заборы и дворы
И рамы с комарами.

Зима берет свои права,
Всю очередность руша.
А мы берем назад слова
И ловим звезды волшебства
В отбеленные души.

Кто первым начал про апрель?
Как мог он, в самом деле?
На твердость факта, как на мель,
Сесть, позабыв вписать метель
В ближайшие недели?

О, как не правы были мы,
Твердя «февраль», «январь».
Четвертый месяц кутерьмы,
Финальный месяц для зимы
Внесите в календарь!