Сны.
Дурацкие, никому не нужные и вредные сны. Но такое - впервые.
Впервые во сне хочется плакать по совершенно определенной причине и, Боже!, впервые не узнаешь голоса.
Хотя последнее, наверно, и к лучшему.

Страшно становится только тогда, когда воспаленный мозг автоматически накладывает на еще не до конца прорвавшуюся канву отогнанного сновидения вполне себе реальные моменты. Или это уже признаки начинающейся паранойи?
Страшно, когда не можешь найти подходящего для данной ситуации деепричастия. Когда нечем, понимаешь, нечем описывать, потому что деепричастия-то есть, только не те, непоходящие.
страшно, когда понимаешь, что такое состояние будет продолжаться еещ около 136 часов.
Страшно, да.
136 - это много.

больно.

Привет.
А у осени глаза зеленые и пахнут ментолом - непривычно-загадочно. И горячим чаем по пыльным от времени сосудам, чаем ночным, неправильным и оттого еще более спасительным.
А налево повернешься - там и яблоки, замурованные в стеклянные банки, как опасные арахниды, там и красновато-синие черничные внутренности, уже мягкие, безвольные, термообработанные. Сломленные.
И ломаемся. Под осенним ветром ломаемся, пропуская через прокуренные легкие ментоловые волны просыпающегося города. с удовольствием, с остервенением, грудью кидаемся на баррикады появившихся из ниоткуда холодных кофеен и дорогих автомобилей, вспрыгиваем, вздрагиваем - ну, вздрогнем! - падаем и не разбиваемся, подскальзываясь на гладких плитах полов казенных зданий. захватывая новые территории, разбегаемся - дальше, выше! - сбрасывая ненужные уже дезодоранты, сбрасывая жару, влажную, соленую, врезаемся в горькие, удушливые ароматы, по-умному названные продуктами полураспада. Ломаемся.

А Александр Сергеевич, между тем, ничуть не изменился. да-да, все такой же, шаловливо-надменный - смотрит с презрением на мою маленькую красную Рубину, кривится, дескать, мала книжонка. Ах, Александр Сергеевич, что вы! Вас давно уже разоблачили, проняли до кишок, вычистили жесткой щеткой, какой чистят лошадей в стойлах, да привычным жестом загнали в скучные рамки желто-синих томов хрестоматии.
И это даже не селяви...

Есть надежды, которые
априори не могут сбыться. Если во время этого не понять и не
остановится, можно сломать себе шею или жизнь.

А еще есть планы, о которых лучше не говорить. И мысли, которые по-хорошему вообще стоит засунуть куда-нибудь в район аппендикса и лишь изредка доставать - пыль оттереть да полюбоваться.
И ломаться, ломаться, ломаться... Больно, да ведь никто не спрашивает, и не будет, и за хорошо всегда, испокон века надо платить, и иначе уже никак. Будем ломаться. Ломаться, слушая ненавистный, но так необходимый дождь и пьяные крики по ночам. Ломаться, становясь такой, как надо. Ломаться - прямо и вниз. Трескаться по швам, напрягаясь, вплетая в остатки мешающихся волос женственные ромашки и дурацкие розы, обкладываясь кулинарными книгами и стирая такие нужные номера телефонов.
Ломаемся...

По-моему, он ко мне еще не привык.
Ничего. Пара недель - привыкнет.
Если что, всегда есть Алексей Евгеньевич.
Он способствует адаптации.

Замечательно.
все замечательно.
спасибо.


+++

Аняблятьзаткнисьитерпи!
Ты ж мужик, хуле.
и все эти глупости бабские конкретно не для тебя.
Дада.
Заткнисьблятьитерпи!

Анечка, блять, терпи.
терпи, блять, Анечка.

Анечка, ты же мужыыык. Анечка, блять, терпи.
Мужики же не плачут по пустякам.

Накрывает.
Проходит, цепляет и разворачивается, отпускает и опускается, криками комочными в горле трепещется, да так, что сильнее некуда, сильнее - только вверх и дальше уже по наклонной, по инерции.
открывает и отрывается, стонами, воплями, кошачьими мяуканьями, по углам и вдоль плинтуса прокрадывается.
Летними дождями врезается, вырезает символы-иероглифы, кривые, руны непонятные, пьяной жарой накрывает, терпким вкусом по языку - чтобы больно было, чтобы шумом в ушах по нервам, нечаянными слезами по дразнящим запахам, нежным, цветочным.
Полуулыбками заманивает, незнакомыми лицами, пальцами, желанием вырваться, плотной тканью по бедрам, маслянисто-прозрачной темнотой, аристократизмом по-детски, по утрам, ночными бдениями, раскаленным асфальтом.
проходит.

Просто.
Тауриновый голод - терпимо.
Постоянные изменения. Сильно. Больно.
Мальчик, хороший, милый мальчик, мне, черт возьми, не хватает смешных историй и звонков, на которые я не отвечаю. Потому что в 3 часа ночи я обычно сплю.
Постояный контроль - выматывает.
Я же говорю - изменения.

Фотографии Lickmetilliscream : Он

[pupirchaty]
Суслик был маленький, но очень страшный. Его все боялись.
- Я суслик! – выл он на Луну.
В общем, кошмар, а не животное.

Утро медлноо открывает глаза и начинает радовать.

<3.

- Хочешь, я подумаю о тебе...

Ах, черт, в апреле такие вопросы казались глупыми.
Мы априори думали.
Постоянно.

[i wanna be loved by u]
Асфальтовое настроение.
Да, оно всегда именно такое - серо-коричневое, как волны канала имени Москвы, холодно-сероглазое, как все то же московское небо, обидчивое, гибкое.
В такие дни - холодный чай и больное горло, в такие дни - ощущение полной беспомощности и включенный во всей квартире свет. и крики о мнимой самостоятельности - не настоящей, а так просто, похвастаться.
Конечно мы все можем. конечно.

Помнится, прошлый день десантника был охарактеризован черникой в пластиковом стаканчие, сексом и, кажется, тортом. Хотя, возможно, я ошибаюсь.

И еще год назад при таких обстоятельствах я бы могла сорваться с места - и на всю ночь, благо, есть куда. Благо, с недавних пор я всегда могу быть уверенной, что мальчик, который называл меня принцессой, хранит для меня второй комплект ключей и свежие фильмы - просто так.
Мальчик, прости, я не могу.
Не-мо-гу.
И от осознания этого хочется иногда кричать. Негромко так.

Мсье Наполеон, ваша хрупкая головка определенно не создана для боев со шпагой - да и дуэли нынче не в моде.
Сядьте, сдвиньте залихватски на ухо свою треуголку и, ну же, уткнитесь в томик Камю или Достоевского - выберите сами себе по душе, мон шер.
А после придет война и ваша достойная супруга, разглаживая лампасы лосин цвета бедра испуганной нимфы, как у Ипполита, - помните? - будет картинно вздыхать, поводя густо подведенной бровкой с наклеенной на левую сторону мушкой в форме сердечка, - тайный знак, сигнал для многочисленных шевалье; будет, как вы и мечтали, часами стоять у окна и конечно же позволит вам, мсье Наполеон, опасной бритвой срезать кончик золотистого локона - непреходящая мода романтизма.
А потом... Что потом? потом, потом...
Жизнь прошла, вот что потом.
И - глядь - уже не треуголки залихватски сдвигаются на ухо, уже не в ходу опасные бритвы, и шевалье, к великому сожалению бессмертных француженок, тоже потеряли смысл, ссохлись, скукожились до размеров фарфорровых фигурок на каминных полках, переделанных под кухонные серванты, стыдливо прикрылись заводской глазурью, стыдливо же поразбивались в отголосках снарядных взрывов. И вы, мсье, приравнены в динозаврам, покоитесь на желтоватых страницах истории авторства недавних выпускников СПБГУ, смотрите ревниво сквозь подрисованные нерадивыми учениками усы и фингалы.

Ах, мсье, сядьте...

Я однозначно люблю русскую грамматику.
И столь же однозначно пока не готова к детям.
И знаете, осознание всего этого приносит в меркантильно-маргинальное существование некую толику уверенности в завтрашнем месяце.

В такие дни обычно хочется плакать и куриного бульона.
Ах, черт, а ведь мне всегда так много было нужно...
пальцы ложатся на клавиатуру, как на фортепиано - с размаху и твердо, промахиваясь местами.
Черт, ну отчего же так...

Спасибо.
Дада, я никогда не чувствовала себя более счастливой, чем тогда, прижимаясь к мокрому от пота и холодному от усталости плечу, рассматривая буднично-рабочих людей, еще хранивших на лицах выражение офисной жизни.
Знаю, что это надолго.
Но, Бог мой, от возможности потери становится дурно и хочется кричать от каждой царапакющей смски.
Маразм определенно крепчает.
и мне это определенно нравится.