Где-то далеко тоже самое небо незыблемо и ненамного дальше стоит от потолка по служебной лестнице. Моё же небо дрожит и расплывается, как вода, прогибается под тяжестью опавших звезд и прочей космической чепухи. Еще чуть-чуть, и бесконечность ледяным потоком хлынет вниз и выжжет мои глаза. В преддверии болота без конца, начала и дна пройти мне еще миллион шагов по вязкой майской земле, проваливаясь по колено в снег трехлетней давности, наступая на бабочек-капустниц да помогая по возможности тем, кто шагает рядом. Летом меня не будет уже, только следы на земле останутся, тихий шепот и сердцебиение в гулком воздухе.
я могу лишь смотреть на небо нынче, и идти, не вверх, а вперед, навстречу прикосновениям кончиками наших пальцев, навстречу теплым брызгам пламени.

Серьезно, вы заметили, какое красивое нынче небо?
Удивительное - рядом, что в целом неудивительно. Я видел символы сегодня, повсюду. Видел символ смерти - по дороге домой мне довелось увидеть двух мертвых рыб. Грязные, влажные, они лежали на земле и не двигались, лишь блестели насмешливо грязной чешуей. Похоже что они полегли в жестокой битве с ледяными осколками неба за право быть дождем. Своего рода кульминацией стал рядовой столб, чью нетленную плоть чуть не поразил я мечтательным лбом, засмотревшись на методичную небесную подготовку к закату.
А скоро, черт побери, чертово лето. Я обязан май встретить в ледяных доспехах, а там - как получится. Ветер сорвал сегодня старый мой изодранный плащ, ему - игрушка, мне - свобода. Конец света снова отложен по техническим причинам, да и всякое прочее барахло отложено тоже, на неопределенный срок в самый долгий ящик на свете - не ждите меня в венке из цветов зла, не ждите меня, меня нету, больше - нету. Есть только Северный ветер, и он не разбудит меня, в моем сновиденье все иначе - не ждите.

В последнее время мне приходится перечитывать так много книг, которые, как казалось, так понятны уже и выпиты до дна, словно старые друзья. Cтоль же близки и уютны, как и тоскливы.
В то время как мягко шелестят знакомые страницы, будь то история чьей-то жизни, или же мелодия чьей-то души, я чувствую новые оттенки, иные грани. Лишь только ветер остается тем же, он не стареет и не меняется. Он стал символом жизни, любви, подобно тому, как для многих таким символом является солнце – ослепительное и раскаленное. Оно дарит тепло и свет всем - как тем, кто подставляет ему свою спину, так и тем, кто осмеливается взглянуть на него – и не остается безнаказанным. Для кого-то вечным спутником будет вода – прохладная и одновременно теплая, ласковая, она обнимает и остужает разгоряченные сердца и дарит спокойствие. В гневе же страшна и могуча и порой забирает себе своего преданного почитателя – необходимая дань. Я рад солнцу, но его назойливому покровительству предпочитаю прохладу тени. Могучее море однажды и надолго уволокло на дно своё частичку моей души. Так получилось, что я был в его власти в минуты гнева морских глубин, и не почувствовал ни страха, ни единения с хаосом раздраженной пучины. Лишь только ветер всегда был рядом, в его присутствии есть что-то родное. Ветер делает меня легче и свободнее – бесконечно благодарен ему за это.

Люди так похожи на бесконечные отражения друг друга в их странном желании идти по одной, большой и общей дороге, загаженной предыдущими безликими шеренгами. Барышни, лучшим из которых удается представить себя окружающим словно блюдо иностранной кухни - в клубнике, нарциссах или же в павлиньих перьях. Их плоть под яркой блестящей помадой извечно напоминает по вкусу курятину. Порой они кажутся фаршированными какой-то тайной, загадкой, но слишком часто начинка оказывается гнилой. Кавалеры, примеряющие на себя шкуры различных опаснейших зверей, сквозь дыры которых сквозит то пятачок, то длинные заячьи уши, грозно распушив куцые хвосты, меряются в степени ограниченности словарного запаса – болезненная картина.

О, как я мечтаю встретить женщину, в которой было бы столько же благородства, сколько и чистоты, которая была бы воплощением всех тех качеств, которых нет вокруг; я и не надеюсь на такое счастье. В миг сбросил бы тяжелую броню, помятую и исцарапанную о клинки прошедших дней, да сладкую отраву её духов впустил бы в сердце и оставил позади и предал бы себя, себя самого. Посвятил бы ей симфонию своей души, горькою корицей посыпал бы уста её, преподнёс бы ей рассветное солнце и солнце закатное. Даже поэтом бы стал – чего только не сделаешь ради. И взамен просил бы только – позволь быть у ног твоих и за плечом твоим изящным, позволь заслонить грудью от грязи мира, позволь умереть ради тебя и чистоты твоей, такой безукоризненной, что даже смерть моя не оставит на ней следа. Позволь мне жить тобою и именем твоим творить, и с именем твоим на губах погибнуть.
Технически это все и значит - быть влюблённым.
Когда жизнь меняется, необходимо прочувствовать изменения эти до самого дна, позволить им перелиться через край – совсем чуть-чуть. В этом есть какое-то острое наслаждение, равно как в одиночестве или тишине. На границе порой нужно задержаться, чтобы иметь возможность сравнить, смешать краски, увидеть контраст, ощутить холод острой грани, а после – сделать шаг.

Фортуна за неясную провинность нынче повернулась ко мне филейной своей частью, а она поистине безразмерна. Уж на что я фанат пышных попок, но это уже ни в какие рамки.
Сначала она предательски лишила меня сознания в метро, уронив практически на самые колени к какому-то весьма удивленному товарищу в смешной шапке, после разбила жесточайшим моральным и физическим параличом, в результате чего я изволил почивать непосредственно на страничках Льва Николаича, и моя лохматая голова была, несомненно, самой чудовищной закладкой нашей эры. Впрочем, Левушка сам виноват – уж очень зануден, при всей моей к нему нежности. Такое состояние можно смело назвать каркадец – каркаде это такой напиток, которым я нынче питаюсь, а каркадец – когда нет решительно никакой возможности дислоцировать тушку на кухню, чтобы этот самый напиток употребить, разве что автостопом. Но жизнь так часто лишает нас даже возможности обрести то, о чём возмечталось. Парочка невнятных изменений и одно внятное - и вот я уже чужой в обоих домах – в том, в котором живу, и в том, в котором уже не живу. Ничего хорошего. Преимущество странника в том, что ему есть куда вернуться. Даже если дом этот не такой, каким хотелось бы его видеть. Странник же без подобной опоры – непростой случай. Мне пока не нравится, но поживём-увидим.

Совсем недавно довелось мне побывать в торговом центре по важным делам, кои, впрочем, в большой степени от меня и не зависели, и посему, к моему неудовольствию, принудили там появиться. Дела эти никакого интереса предоставлять не могут, но все же в двух словах можно выразить их смысл – сестрица моя, светского нрава, что мне самому не присуще, но при том схожих взглядов и мировоззрения (что, в общем-то, должно быть ясно, а объясняется не слишком необычным сходством между родными братом и сестрою, кои в одном доме с рождения проживают и воспитанье одно и то же имеют); так вот как раз сестрицу мою там и должен был я встретить, это-то и может оправдать моё в этом месте присутствие. Для полноты картины считаю нужным уточнить, что по поводу такого рода мест имею слабость испытывать неудовольствие, которое, должен заметить к величайшему, право, собственному огорчению, довольно существенно схоже с тем самым пренеприятным чувством, что многим доводилось, возможно, испытывать иной раз в зоопарке зимой. С моей стороны, конечно, это может быть нехорошим поступком – напоминать о такой неприятной и даже неприличной теме, но, опасаясь быть не до конца понятым, увы, считаю необходимым изобразить такую картину: зоопарк, как уже говорилось, в зимнее время, и по причине этой многие звери, в особенности лошади и прочие родственные им животные вынуждены пребывать в помещении, поскольку уличный мороз для многих из них непривычен и порою вреден; в открытых же загонах нету решительно никаких диковин и нету интереса созерцать это, поскольку как раз и созерцать почтенным гражданам, в общем-то, почти нечего; зато в закрытых и душных потому помещениях как раз есть на что посмотреть, хотя, увы, у многих почтенных граждан порою глаза испытывают некое неудовольствие, а проще говоря, слезятся из-за свойственного скотине аrôme (тем паче, что речь ведется о душных помещениях, да еще и зимой). Но теперь лучше оставим сию тему, дабы не обращать слишком внимание на такие вещи, право, недостойные упоминания. Главную цель свою я видел в том, чтобы изобразить то прискорбное чувство, охватившее меня в вышеуказанном месте, которое, по разумению моему, в весомой степени напоминает зоопарк. Если представить сие в других словах, то можно было бы сказать, что разум мой и чувство прекрасного, отнюдь не мертворождённое, смею заметить, испытывали как раз то самое неудобство, которое испытывает иной раз глаз почтенного гражданина в душном помещении, кое содержит в себе скотину и весьма продолжительное время не проветривается. А впрочем, право, уж хватит мерзких сравнений. Итак, в месте этом мне было неуютно до крайности. Возможно, некоторые порою ошибались дверью, или, скажем, случайно вдруг опаздывали в театр – право, каждый может совершить такую ошибку; возможно, некоторые даже уже после начала представления искали место свое во притихшем зале, слегка загораживая прочим дамам и господам весь обзор, в то время как передвигались к своему месту за неким номером, указанном на билете – иной раз, даже очень неясно указанном; и во время всего этого, с позволения сказать, сугубо личного представления для остальных граждан, слегка более пунктуальных, возможно, чувствовали определенной степени конфуз. Не слишком точно передаю я ощущение это, поскольку отнюдь не мастер такого рода творений, увы. Но совершенно отчетливо можно представить себе один лишь оттенок этого чувства (самый важный, впрочем) – ощущение чуждости своей всей обстановке, то самое чувство, когда весьма неуместным кажется всё, во что человек одет, и все мысли его, и мораль, и воспитание – решительно все представляется вдруг будто выкрашенным в совершенно неподходящий окружающему миру цвет, и все вместе это приводит человека в пренеприятнейшее состояние души, и вызывает, конечно же, чрезвычайно сильное намерение немедленно удалиться и выйти, так сказать, на свежий воздух, прочь. Что я и сделал, как только совершил то, что необходимо было сделать – обнаружил (право, это было нелегко) и, взяв за руку, вывел из этого места свою сестрицу. Во сто крат свежее и приятнее показался мне воздух, гораздо приятнее, чем обычно. С этих пор я решительно зарекся вновь появляться в такого рода местах, даже и не столько потому, что очень неприятна мне публика, которою такие места почти кишат, а еще по той причине, что почти физическое неудобство склонен я испытывать, увы, в торговых центрах и прочих помещениях им сродни.

Треснувший бокал на столе. Ночь. Будто паук, домашнее насекомое, самый близкий друг, самый близкий враг, в надежде тайной и несмелой соткал свою серебристую паутину на стенке бокала. И искрится она острыми изгибами, порезать норовит, бессмысленная, будто в степи пустой протянутая трясущаяся рука нищего, молящая о черствой крошке чужого, сытного, теплого – другого. Фонарь заглядывает в окно в вечной борьбе с тяжелыми шторами за свое место на столе, тысячу лет назад обретенное, ледяным светом белым нагретое за тысячу ночей. Старый друг, спасибо, что и ты заглянул, как всегда – вечный беженец улицы, бездомный жилец дома за номером ноль, как мы, как я. А мы за окном оставили вопли и визг огней, и низкое шипение мокрого асфальта, рычание воздуха – кислородосодержащего газа, хриплый кашель человекосодержащих зверей о двух ногах, о сотне сердец, их крики и их влажный, быстрорастворимый смех, и синтетическое тепло их тел, завёрнутых в шкуры братьев меньших, больших и средних, затянутых в чужую кожу, в чужое мясо, в чужие кости…
Шлейф из лохмотьев за нами тянется, пожалуй, с края мира и с сотворения слова, между бесконечных зоопарков, петляет, шарахается цепочка следов, уворачиваясь от ядовитых когтей и горящих алым глаз.
Мы с ветром молча смотрим в окно, что видит ветер там – загадка. Я с недоверием разглядываю свои ноги – бледную и дрожащую правую и бесполезную, неподвижную левую. Когда-то, тысячи ночей назад, высекая искры из мокрой мостовой, в тяжелых сапогах, с ветром за руку, мы шагали, свободные, легкие, вечные – вверх! И волосы, желто-серые нынче, замерзшими ручьями неподвижно стекающие, ищущие дорогу среди морщин, в те времена развевались в морозном воздухе, ветру покорны. Ветер тоже помнит. Тихо треплет обмелевшие седые ручейки. Кладет невидимую руку на плечо. Искаженная тень в мутном окне, пронзенная ветвями нагой березы, занесенная мелким снегом – я ли это? Сколько же воды утекло из наполовину полного стакана с серебристой паутинкой-трещинкой? Ветер нежно треплет волосы, он знает, тихо шепчет – терпи, зажмурься и молчи и жди, как завещано, ты просто замерз. Пусть будет больно и немного смешно – и в ответ на кривую усмешку остывающих губ отзовется воем яростным Северный ветер, последней, дикой песней.

За заботами да делами до неприличия бренными, будто в мир какой иной ушедцы, кривой да косой, безо всякого укладу и плану, даже неба и того не видать нынче. Будто воды мировые вдруг вспять повернули, просторов да глади морской безбрежной испужавшись, со страху описамшись да уши чуткие к макушке прижавши, пятятся да спотыкаются, обратно в ручьи подались, в родные края да под одеяло забраться и очами испуганными, что твоя тарелка, из-под одеяла того моргать да каждого звука нежданного страшиться – вздрагивать и вскрикивать, услышавши. Неразбериха. Эдак пожалуй что и всё на свете забудешь да пропустишь. Встанешь поутру, искорку кофейка из пары зерён добудешь, глоточек сделаешь, и вдруг как вспомнишь – а Диорама-то, батюшки! Да и не просто Диорама, а альбом новый выйти же должен, желанный и долгожданный еще с осени увечной. Глянешь встревожено на календарь, а там! А там! Уже пять дней без малого прошло! Ну, и, конечно, бегом к компьютеру любому, а коли нет компьютера то к ноутбуку по жизни сплющенному, да хоть калькулятор включить с надеждой в сердце трепещущем; и искать, искать сладкие трели дядюшки Торбена, найти, вздохнуть так облегченно, и скорей-скорей – на шарманку электронную свою трели эти перекачивать, чтобы, значит, всегда под рукой, али сказать, под ухом было. И быстро-быстро все песни переслушать – альбом то вышел! Новый! Долгожданный! Ура, братцы! Дожили же, вот и Cubed вышел уже, а мы живы еще, братцы! И в общем-то все равно уже, что там за песни новые да музыка, да словеса и тексты заковыристые, главное что живем пока – вон даже до нового альбома Диорамы дожили. А что до песен – послушаю хорошенько что-нибудь кроме Record Deal, а то она все из ушей не вылезает – одно слово – шедевр. Послушаю, и тогда уж судить буду, насколько дядюшка Торбен молодец.

пора заканчивать с Кысью и готовиться к труднейшим экзаменам по русскому языку и литературе ;D

Демо-версия весны благополучно закончилась, и Северный ветер вернулся, оставив включенным утюг на вязанке старых писем. И с псевдо-весной пришли обратно ночные кошмары, пришли воспоминания, тайком пробрались под кожу, проникли в сны. За два года наивного уверования и тотального отключения мозгов я расплачиваюсь теперь, теням и тишине отдавая кровь. Уехать, исчезнуть, потеряться в собственных отражениях – я могу нынче лишь закрыть глаза, молиться о том чтобы ослепнуть, оглохнуть. Есть вещи похуже убийства, есть предательство куда страшнее обыденных, мелких предательств, от которых всего лишь осадочек остается да рубцы меж лопаток. Я не могу и, что гораздо хуже, не хочу теперь смотреть людям в глаза и верить тому, что сквозь них транслируется. Нету вокруг тех прекрасных картин, о которых так сладко мечталось в детстве, о которых так правдиво лгали бесчисленные книги. Ложь, жестокость, лицемерие, полностью лишенные зачатков благородства, чести, искренности глаза, одинаково пустые, как у рыб. Невыносимо каждый день просыпаться в большом аквариуме и жить лишь несбыточной мечтой о чистом воздухе и о суше. Я верил, что можно построить корабль и выйти в море на рассвете, и была надежда, и было ради чего сражаться, и были на все это силы.
Все, к чему я прикасаюсь в последнее время, рассыпается горьким пеплом, как рассыпалась осень, милосердно дождями и холодным ветром похоронив навеки все, что осталось.
Каждый день я заново учусь ходить, дышать, видеть, слышать. Каждый день в грезах предстает последним, каждый мог бы стать идеальным эпилогом. Я стал полупрозрачен – смотрите, как странно сквозь тело мое блестят крыши домов. Легкая добыча для московских накхов - угощайтесь.
И даже произведения в жанре художественного нытья получаются совсем не тру. Глупая и непродуктивная, жестокая, как у нас принято, гражданская война приведет либо к электрическому стулу (а также к электрическим столам, электрическим столовым приборам и электрическим дверным ручкам), либо к трансформации в злую раненую тварь, из яда которой даже лекарство не получить.

Как в зеркало, солнце смотрится в сугробы, вертится, примеряя свежий желтый наряд. Снег тает под ослепляющей красотой. Лучи солнца, минуя защиту из черного стекла, нежно выжигают глаза. Усиливают желание закрыть их, а лучше – вовсе отключить все органы чувств, чтобы не видеть, не ощущать несущийся мимо поток секунд, минут и часов. Весна истекает временем, и несмелые пока ручейки ищут свой путь, порой принимая красный оттенок. Скоро лето, и солнце прикажет времени испариться.

Плохие сны сгинут скоро – я верю – в безбрежном болоте летних ночей, в силу тяжести своей, а до этого ручьи времени смоют вымученную улыбку со злой и ироничной усмешки зимы.

Как трос воздушного змея в грозу, оборвалась осень. На надрывной ноте лопнула струна, с которой играл ветер и в конце концов забрал себе. Но не так ли хотелось нам – на полуслове тихо уйти по домам, чтобы ночью, пока все спят, и лишь ветер изучает и перелистывает страницы открытой книги на столе, сквозь пар от горячего кофе смотреть на одну и ту же луну, помнить, молча верить, хранить знание это, и нежность, и тепло... что-то вечное где-то в глубине за улыбками, оскалами и словами.

Сегодня мне приснился сон. Хороший сон – впервые за полгода. Неизвестно, стоит ли расценивать это как симптом выздоровления, или просто как подарок – в таком случае спасибо тому, кто там сны распределяет. Сам сон записывать не буду, на всякий случай. Если верить Максу Фраю, сны не очень любят, когда о них говорят. Не думаю, что что-либо изменилось, но сон доказывает возможность изменений, и как-то легче верить во время и его терапевтические функции. Или во всем виноват наглый рыжий кот, который всю прошлую ночь бродил по мне и всячески мешал спать, точил когти о мебель рядом с моей головой и часами глазел на меня светящимися глазами, игнорируя жалобные просьбы дать хоть немного поспать, поскольку ему в этот момент как раз приспичило немного поесть. Жестокий зверь, которому уже лет десять известно, что у меня на него аллергия, делал все возможное, чтобы не дать мне заснуть.

Образы и тени движутся по кругу, плавно покачиваясь на ветру, сливаются со стеклом, с ночью за окном, превращают стекла в водоворот, куда медленно вытекает воздух. Нету ни единой четкой линии, все пластично и неспокойно, контуры похожи на воду, всё вокруг будто затонуло давным-давно, стоит закрыть глаза – вода врывается в сон, холодная, мутная, заливает глаза дрожащими тенями, обесцвечивает стены. Дышать, дышать, выживать – ночь за ночью выныривать на поверхность и разбивать стекло снова и снова. Хочется кричать и звать на помощь – вода заливает глотку и наполняет лёгкие битым стеклом. Завтра наступит - нужно лишь дожить до рассвета.

Ещё немного, последняя вечность.
Пройдёт она, останется позади, и сгинет что-то холодное, тяжелое, незримое, что поселилось рядом полгода назад, что искажает тени и приносит плохие сны, что дышит ночами хрипло и прерывисто, что не пускает ветер в дом и останавливает стрелки часов. Три осенних месяца, три брата - здесь, никуда не ушли. Сентябрь – пустой, темный, вязкий и бездонный, Октябрь – теплый, горьковатый, терпкий, Ноябрь, полный миражей и призраков, мелкого дождя и раненых тяжёлых туч. Неслышно стоят за спиной, тянут назад, еле слышно шепчут, горькую ложь разбавляют сладкой, угощают чаем из мертвых листьев, за которым – забвение. Осталось меньше, чем было пройдено, и чуть легче дышится, и немного свободнее идти.
Настоящее обычно, занудно и статично, мало людей – только те, кто всегда был рядом. Много ветра, много кофе, мало сна – пока сновидения не перестанут методично вгонять меня по шею в болото, мне в них делать нечего. В одиночестве я вижу пустоту и скуку, и отчаяние, но в нём нет места лицемерию и предательству, нет места лжи – весомый плюс. Странная эта зима, будто окружила дом непреодолимыми сугробами, будто где-то совсем рядом бродит и воет песню свою незримая кысь, и ветер вторит ей. И ветер – вечный союзник, вечный соратник, кружит вокруг дома, мягко, но настойчиво закрывает дверь – рано ещё, ещё слишком холодно, нужно переждать, нужно залечить раны.
Мой друг – единственный, по сути, человек, иной по крови, но перед которым я не строю стен, потому что знаю, что могу доверять. Его присутствие, тень, всегда рядом, и это бесконечно помогает просто существовать и кем-то быть. Когда-то давно он был совсем другим, но изменился, в какой-то степени из-за меня. У каждого из нас есть свой Лестат, и связь с ним почти неощутима, но прочнее чем сталь. Моим Лестатом был – и остаётся - опасный человек, пред обаянием которого я не мог устоять никогда, вероятно и сейчас не смог бы противиться его зову. Я предпочел бы, наверное, никогда не приближаться к нему, слишком сильна связь и слишком легко я теряю голову. Два человека моей жизни, с одним я бы с радостью погиб, сражаясь, плечом к плечу, другого я не увижу, скорее всего, никогда, если судьба снова не столкнёт нас лбами, одной ей известно зачем. А о третьем говорить не хочется – за полгода рана только начала заживать, и какое-то время будет наличествовать. Так мало тех, кто был рядом, но тем ярче и четче их образы, тем более материален я сам, тем чувствительнее былое горе и былая радость.
Нынче же все в прошлом. Время сдвинулось с мертвой точки, и часы снова отсчитывают мгновения, и вместо штиля лёгкий бриз создает еле заметные узоры из морских волн – я не могу разобрать их пока.

Как мало человеку нужно для _несчастья. Или, наоборот, слишком много. Нехитрое сочетание событий и должное количество времени просто и незамысловато превращают человека в кусок мяса. Мне очень хочется познакомиться с тем существом, которое составляет для меня программу снов для прошлого и текущего месяца - посмотреть на него, и убить с особой жестокостью. Подобное сочетание души измученной терзаний встречается в туповатых книгах, которые пишут идеалисты-дилетанты (а иных скорее всего и не бывает в принципе); на деле же всё должно быть проще и грубее, так нет же. Хотя в общем-то не было бы снов, с завидным упорством загоняющих гвозди в крышку гроба моей избитой свободы, всё было как раз довольно просто и грубо. План а). вволю спать и хорошо питаться не сработал, пора приступать к плану бе, в котором нет места здоровому сну. Оно и к лучшему, вероятно. Наверное не очень умно упорно не верить в очевидное, особенно когда судьба, или как это называется, методично доказывает обратное и украшает фактами всю ту романтическую чушь, от которой человечество отказалось еще в прошлом столетии. Так не бывает, или хотя бы не должно быть, поскольку неприятно до крайности, и многочисленные прочитанные в детстве книги не передают всю жесткость процесса самосгорания сопливых главных героев. Я не хочу всего этого. Я хочу чтобы полгода было достаточно, чтобы восстановиться и перелезть уже в настоящее из прошлого, чтобы перестали сниться сны, в которых нечто доступным и грубым способом доказывает мне, что все могло быть иначе, стоит мне только совершить попытку что-то там вернуть. Самое забавное, что вообще все сны, каждую ночь, на протяжении уже двух месяцев, транслируют сюжеты с этой тематикой. Никакого отступления от сюжетной линии, выглядит так будто меня методично бьют по голове кувалдой. Всё это смотрится фигово, особенно если учесть тот факт, что даже мысли приводят к тому, что становится трудно дышать, в сугубо физическом смысле. Так недолго и с ума сойти. Если абстрагироваться от нытья, план прост - терпеть пока терпится, и наблюдать за всей этой хренью. Ничто не вечно, и раз уже почти полгода плющит - явный перебор, значит скоро должно закончится. А всё что происходит сейчас - приступ перед окончанием кризиса. Ну то есть я в это верю изо всех сил. Как водится.

Ужас и кошмар – всё что происходит со мной. Будто я нахожусь во власти свихнувшегося сказочника, и как любимый его герой создан по образу и подобию. Происходящее написано то ли невидимыми чернилами, то ли просто белой кистью на белом же холсте – без возможности обернуться и посмотреть на свои следы, без единой четкой линии и стрелок, любое направление ложно и единственно правильно – суть одно и то же. Перед указателем с тремя возможными направлениями никто не выбирает, скажем, путь наверх. Где-то в начале года – а год начинается после окончания бесконечного лета, на самом-то деле, в это время я попал не на ту дорогу. И с каждым днём почти физически ощущаю, что всё дальше и дальше от той точки, преодоление которой было ошибкой. Эта болезнь не вокруг, во мне, и достаточно глубоко, и пока она побеждает, будто быстрое течение реки несёт невероятно быстро прочь. Как в любой уважающей себя реке, в ней просто обязан находиться водопад, и однажды он наступит и поглотит и проделает всё то, что обычно делают водопады. Нужно выбираться из реки и не искать пути назад, не позволять воспоминаниям ослеплять и тянуть назад, не позволять тоске по тем, кого нет уже рядом, и не будет рядом, тащить меня на дно. Мне казалось, будто всё кончилось и можно идти дальше, так же как уже зажили почти порезы, которые сам нанёс себе – невероятно глупый, детский поступок. Больше ничего не прошло и не зажило. И отчаянно хочется вернуться в прошлое, не совершать ошибок, вернуться. И скорее всего это происходит потому, что я так и не смог простить себя. Потому что простить других людей немного легче и, это уже сделано. Наступление нового года было для меня символической границей, рубежом, после которого прошлое потеряет цвета, и можно будет повернуть голову на 180 градусов. Ну, вполне вероятно, что среди моих далеких предков были совы.
Наступление нового года было для меня символической границей, ею и осталось. Сам праздник показал лишь, насколько прошедший год был ярче, красочней, теплее. Будто всё что нынче происходит – жизнь после смерти. И я не верю в чудеса и в машины времени, да и в людей тоже не особенно. Они как планеты - кому-то не мила собственная орбита, кто-то окружает своё величество кучей спутников, испытывая себя на прочность, кто-то срывается с орбиты, не в силах противостоять притяжению другой звезды, в кого-то на полном ходу врезается комета, чья-то звезда вдруг гаснет, а у кого-то вместо звезды голубой карлик :-\
Всё не так просто, как хотелось бы, и достаточно прискорбными видятся мне варианты развития событий. Паровоз сошёл с рельс, и несётся теперь чёрт знает куда. Лишь бы вагончики не пострадали, а там будь что будет.

Сегодня в люстре перегорела еще одна лампочка, оставшиеся – общим числом две штуки – не справляются. Ничего символичного, до конца света еще далеко, а лампочки можно новые вкрутить. Тут я как в крепости – вместо ущербной люстры колышутся огоньки свечей, и тени скользят по каменным стенам. Крепость той самой породы, которая расположена где-то между тюрьмой и убежищем. Здесь всегда холодно и всегда открыто окно. Тут царит абсолютная монархия, так же имеются Судья и Подсудимый, и все в одном лице. Кто-то извне пытается проникнуть в крепость. Не разуваясь, залезть в душу (из лучших побуждений, разумеется). Пусть человек этот уже почти год живет рядом, нереально создать атмосферу абсолютного доверия на отдельно взятой площади, при всем желании участников представления. Нереально сегодня, нереально завтра, послезавтра – посмотрим.
Меня нет и какое-то время не будет. Самоустранение без самоубийства, и все относительно довольны. Я добровольно уволился из жизни, прежде всего из своей, при этом никуда не исчезнув. Гениальностью идея и не пахнет, зато никто особо не пострадал.
Привык ни о чем не сожалеть, а от древних привычек, как известно, непросто отказаться. Значит, это что-то иное – чувство вины? Власть несбывшегося?
Да ну ее к черту.
Странно жить в мире людей, для которых чувство тепла внутри немедленно объясняется изжогой. Странно жить в мире людей. Странно жить в мире. Странно жить.
Да и вообще странно, честно говоря. Прогуливаясь по владениям своим, пытаясь отыскать звезды на ночном небе, нередко при взгляде наверх я вижу (или кажется мне?), что что-то не так. А потом смотришь вперед, и понимаешь – все не так. Вообще все. Не тот город, не те стены, не та дорога, даже небо – чужое. И вместо поезда летишь почему-то в самолете, так что и выпрыгивать на ходу несколько небезопасно. А куда летишь – фиг его знает.
В любом случае нужно будет собрать себя с пола и уехать однажды. В этом городе нет выхода к морю.
Нет выхода.

I am dreaming, I'm screaming
But making no sound
I'm the nightmare from upstairs
And i'm coming down

From silence to violence
In a single step
Try to leave or retrieve
What i can't forget

I can see what i'll be
When i'm going on
I can't heal it, can't feel it
If i'm doing wrong

It's burning, it's yearning,
It's spinning around
Let it shout, tear it out, save me
From this unholy being

В окнах уже темно (еще темно), за стеклами горят электрические свечи, неподвластные ветру. Умирая, роем осколков они взрезают воздух, в последней попытке украсить его стремительным блеском, расцветить белую кожу тягучим красным узором, мелодично растерзать ветер на части, щепотку музыки и красок глоток подарить напоследок. Оконные стекла обезжиривают свет, рассеивают синтетическое тепло – там, за окнами, есть только отражение пламени. Тепло же – попряталось, заблудилось в мерцании искусственных свечей, погибло под ногами искусственных людей, в вечно открытое окно ускользнуло, не найти его теперь. Можно зажечь свечу, украдкой, чтобы ветер не заметил маленький живой огонек среди мертворожденного света. Задуть люстру, занавеской укутать дрожащее от зимнего взгляда тяжелого окношко, свечу на стол поставить – осторожно, не коснувшись дыханием. Рядом нахохлиться. Ждать. Тени тут же оживут, косматые лапы протянут к теплу-свету, зашипев, уползут обратно. Стены пропадут из виду, за горизонтом скроются, и мир возникнет – мир танцующих теней и размытых очертаний, неясных и непостоянных. Узенькая мордочка тепла покажется в окошке, коготками по подоконнику, по полу простучит забытую мелодию пушистая фигурка, под кровать скользнет и мурлыкнет еле слышно, успокаивающе.
Свеча все равно погаснет, и тени набросятся со злобной радостью, разорвут на части, комком темных туш задавят, вытянут воздух из груди, до утра будут грызть, комкать, душить. Уж нету сил панцирь растить, чешуйку за чешуйкой наращивать, стальную броню мастерить, и сердце устало уже флюгером быть на ветру, бьется тяжело, задыхается, словно комок ржавчины ворочается, в висках стучит, вздохнуть не дает. Будто маятник туда-сюда качается, отсекает секунды, обломанными краями пропалывает легкие, по ребрам скребет. А то вдруг колотится как сумасшедшее, словно пришла пора вырваться из груди на свежий воздух. Немножко уже осталось, пара миль мертвого Декабря по снегу, сквозь колючую шкуру зимы, сквозь жуткие сны и тени, к границе, к следующей остановке, очередному кпп, чтобы передохнуть немного и дальше шагнуть – в метель.

Тени вокруг рычат, наваливаются на грудь, не дают вздохнуть. Слишком много потеряно, слишком много осталось где-то там, за спиной, больше, чем должно было. Достаточно, чтобы лишить воздуха, недостаточно - чтобы освободить от необходимости дышать. Друг-ветер рядом со мной, да и не друг давно уже, а брат. Не из тех друзей, которые должны друг другу много снов, из тех с кем, случись война, погибнешь рядом, плечом к плечу. Нынче за окном снег, и можно подолгу сидеть с кружкой чая, с наслаждением вонзая когти в нежную кожу запястий, можно с головокружительной высоты нырнуть в прошлое – предательское время, чья жестокость невероятна, чье гниение сопровождается невыносимо сладким запахом. Освободиться, сбросить старую кожу, изорванную и мёртвую плоть, вылезти на поверхность земли без панциря, зажмуриться от солнца, от ветра, что больно хлещет по обнаженному телу. Необходимо решить, что прошлое не бывает хорошим или плохим, оно просто есть, и вместе с тем нет его. Горизонт сейчас будто едет навстречу, словно впереди граница, за которой ничего нет, толкает назад, в когти воспоминаний.
Совсем недолго осталось. Должно пройти время, ведь считается, что оно лечит. Считается, что сон лечит – я и сплю, почти не просыпаясь, сжигая дни, чтобы доползти до января, об острые камни сдирая плоть клочьями, оставляя за собой след из лохмотьев чёрных одежд. Время не меняет ничего, меняют поступки, и я не знаю сейчас что делать. Нужно выжить, и перетаскивать себя из сегодня в завтра, чтобы не остаться тут навсегда.
Порой всё настолько плохо, что хочется кричать о помощи. Да я бы и кричал, наверное, если бы знал как и кто может помочь.
Но сейчас нужно только идти, потому что есть еще силы, хоть всё чаще и чаще невыносимо просыпаться, нужно оставить этот год позади. Ничего не пройдёт и не заживёт, но нужна грань, за которую нельзя будет шагнуть, чтобы была только одна дорога – вперёд, пусть и ломиться придётся сквозь чащу, другого пути нет.
Прошло время прыжков в длину, прошло время веры. Время доверия тоже прошло.

Пара шагов.

Осени больше нет, как нет пока и зимы. Меня тоже нет – по выходным я сплю, почти не просыпаясь, да и в будние дни будильник всё чаще отключается отработанным движением, где бы он не находился. Даже после 20 часов сна невыносимо хочется спать, и что самое удивительное, получается. Вероятно, человечество в лице меня наконец осознало преимущества зимней спячки. Через пару недель сомнительное счастье кончится, и придётся какое-то время поваляться в больнице. Спать круглые сутки мне там точно не дадут, но есть вероятность, что за это время зима опомнится и заявит о себе, чтобы замести эту осень белым снегом, заморозить болото и принести в дом своё парадоксальное тепло. Фактически от меня ничего не осталось, но это хорошая новость, поскольку чтобы вырваться наконец из порочного круга, никому ничего хорошего не приносящего, необходимо кучу всего внутри себя уничтожить. Я терпеливо жду дня, когда ко мне вернётся способность видеть сны, я верю, что вернётся. И однажды придёт день, когда прошлое будет только прошлым. Во времени гораздо легче запутаться, чем многие думают, и намного сложнее вырваться из его острых когтей.

С резким звуком в темноте рвутся цепи. Протяжно стонет металл, жалобно скулят искорёженные звенья. Тяжелыми кольцами, со змеиным шипением, цепи падают на пол, рассекая воздух, поднимая тучи тяжёлой пыли. Воздух недвижим, тут и там расчерчен умирающим блеском всех оттенков серого, тусклым и рассыпчатым. Безмолвно крича, искалеченные змеи рушатся, еле заметно подергиваются, пытаясь снова соединиться, воссоздать иллюзию прочности – защитный кокон, под которым можно вырастить куда более прочную связь. Путаются в игре света и тени, шипят что-то на своём языке, распадаясь на молекулы, последнюю песню поют – луне и серебристому пеплу. Шелестят во тьме неподъемные железные туши, перешёптываются, безвредные нынче, умирающие не от недостатка воздуха, а просто потому что время пришло. Сквозь решётку окна вяло скользят густые потоки солнечного света, величественно шествуют, неумолимо двигаясь к полу, заставляя каждую пылинку вспыхнуть на миг, выжигая и выставляя напоказ. Беспокойно переговариваются в темноте останки цепей, в серебристый пепел зарываются, что-то тянут надрывно, на одной ноте. В невероятной высоте, далеко отсюда, ветер услышит их молитву и помчится над океаном, как опытный брадобрей, смахивая пену с надменных волн, тревожа моряков и дразня птиц, ворвётся в пустой дом, поднимет армию пылинок и бросит войска против солнца, снова и снова тесня медленную лавину света. Весь день ветер будет воевать против высокомерных лучей, лишь к вечеру уляжется пыль, ветер же не успокоится никогда. Цепи под покровом ночи рассыплются серебристым пеплом, с тихим вздохом облегчения засыпая навечно. Ветер будет беспокойно метаться во сне, вновь и вновь он будет просыпаться и проверять свои владения, и в полночь умчится вдаль – сбивать шапки с волн и слушать шёпот листьев, спать наяву в ночи, где побеждённый солнечный свет не друг уже и не соперник – а старый враг, что как всегда гораздо лучше.

Ветра не найдут меня – я сплю или же просто лежу с закрытыми глазами, не включая свет. Когда в окне не горит свет, окна не существует. И меня не существует. Так проще, наверное, вместо того чтобы патетично восклицать, биться головой о стенку или брызгать соплями на чью-нибудь жилетку. Сны не запоминаются, за окном всегда одинаково темно, в институт периодически приходится заглядывать, но это меньшее зло. Голова раскалывается от громкого света и ярких звуков, даже музыка не слишком помогает, она слишком связана с прошлым.
Всё это элементарно объясняется неврологическими проблемами, связанными с всд и депрессией. К чёрту сопли, пора спать. Первые же воспоминания спросонья довольно неприятны, но если спать много, всё это совсем не так тяжело. Если учесть, что слово «помогает» я написал через «а» и потом около 4 секунд потратил на то чтобы понять, что не так, тут определенно имеет место недостаточное снабжение мозга кислородом.
Если верить – однажды настанет день, когда я не вспомню о прошлом, мне не будет больно, и птички сплетут венок из луговых цветов для моих волос, будет мир во всём мире и вообще полная амнистия.
Наверное, мне стоит воспринимать эту осень как дивный сон. Разбудили конечно зря, зато честно. И ничего уже не будет как прежде, потому что у меня получается – никому не звонить, не мечтать и ничего не ждать. И нету никакой власти несбывшегося, есть только старые письма, которые слишком легко горят, несмываемым пеплом оседая на плечах.


В это раннее утро
В эту позднюю вечность
Отраженья несчастий
Распылив по перилам
Эту странную пору
Разломать на кусочки
По ковровым узорам
Размешать аккуратно
Чтобы нёбо горело
От морозного кофе
Чтобы небо сгорело
К чёрту вышвырнуть солнце
Разбросать по чешуйке
Престарелую осень
Карты звезд и созвездий
Прах развеять над морем
Вновь и вновь возвращаться
В недостроенный замок
Где стареющий Каин
Горько плачет ночами

О мизерикордия моего сердца, помнишь ли ты мост над рекой, ледяной ветер, бьющий в лицо? Я буду помнить всегда.
Ты взяла меня за руку, и вывела из мёртвого сада в осень – я благодарен тебе бесконечно.

Сейчас ты отпустила мою руку и бесшумно скользнула в ноябрь, растворившись среди тусклых огней и туманов. Чашка с недопитым кофе и горький поцелуй на прощание - идеальный финал, а я... Как верный песик побежал за тобой - догнать, заглянуть в глаза, но лишь услышал в тумане твой шепот и тихий смех. Я не пойду дальше - так надо, так тебе проще и легче. Всё хорошо, на самом деле все хорошо – ты где-то смеешься, еле слышно мурлыкаешь что-то по-японски, а может пьешь кофе из огромной кружки, или гуляешь в парке средь чёрно-белых деревьев, бегаешь наперегонки с пушистой колли... Ты есть и не исчезнешь никуда, и это самое главное.
Я же вычеркнут, меня нету больше. Надеюсь, что смог согреть, хоть немного, и помог дойти до зимы. Я не потревожу тебя более ничем.
Ты обещала – помнишь? – что с тобой всё будет хорошо.

Кажется, наступила-таки ночь, когда можно позволить себе не спать, уничтожать чаесодержащую жидкость в неограниченных количествах (кофесодержащую организовывать долго, шумно и лениво). Читать что-то, первым выпавшее из книжного шкафа. Мёрзнуть у окна, посвящая нерождённые стихи вечно дряхлой ночи, к вящему равнодушному её одобрению. Не мечтать, не верить, даже просто не думать.
Хладный труп осени под окном уже начал разлагаться. Запах, по счастию, не долетает до 11 этажа, ползёт по улицам, гася фонари и заставляя продрогших собак забиваться под машины. Недолго ему осталось, ещё пару ошибок синоптиков спустя он познает на себе мощь и силу криогеники, и вряд ли это переживёт. На морозе запахи не живут, цветы не пахнут, увы (что бы там не рассказывали господа романтики). На морозе, в общем-то, многое умирает и не функционирует, только пушистые создания и те, кто облачён в шкуры этих пушистых созданий. Впрочем, сейчас на улице довольно тепло, а дома холодно. Что чудесным образом сочетается с моей неожиданной потребностью находиться вне дома, желательно в состоянии движения, в общем-то, уже всё равно куда. Господа психологи, подорвавшись, с профессионально искренними улыбками на проникновенных до невозможности лицах тут же с живостью объяснили бы мне, что моё маниакальное стремление перемещаться - суть бегство от проблем нерешенных и тяготящих моё нежное сердце. Моё нежное сердце - подлый кусок полезного, к сожалению, мяса, слишком часто последнее время отлынивающий от единственной работы, нынче, то есть вот прямо отсюда и до ближайшей стены, не содержит на своей уютной поверхности ни одного камня, можно сдуть каменную крошку и отправить в кунсткамеру с любовью.
Правда - это как правило не то, что вы точно знаете, и уж точно не то, что хочется знать для внутреннего мира и спокойствия (интересно как это), обычно это то, что известно с самого начала, той части вас, которой хорошенько пригрозили (или заплатили - ваши части тоже имеют право быть разумными в бытовом плане), и в результате эта самая часть молчит в тряпочку. У многих из нас есть кучи маленьких правд на различные случаи развития событий. Они все достаточно правдивы, чтобы не быть похожими на откровенную ложь. Мне это кажется довольно странным. Я как то привык, что у монетки две стороны, у попы две половинки, дальнейшие примеры по вкусу. Поэтому у меня не возникает вопросов вроде "А чему, собственно, верить?". Возможно, более уместен вопрос "А верить ли вообще, раз такое дело?".
Но мой случай, увы, сам по себе крайне тяжёлый, тут всё ясно и без вопросов. Зато ответы весьма востребованы, иначе слишком много в воспалённом и определённо больном воображении возникает домыслов и предположений.

Ответы получены. И простой солдат не спрашивает себя, а чему конкретно, собственно, верить. Какая-то созерцательного характера часть наблюдает со стороны, как нежное сердце благополучно рвётся на неровные фрагменты, непонятно зачем и за что.
Тот, кто ни разу не попадал в шторм, с блеском в глазах расскажет вам, воодушевлённо размахивая руками и зачастую ногами, красочно и подробно опишет интереснейшие огромные волны, захватывающее скольжение по дикой пучине, любопытственные брызги и много чего ещё.
Он, счастливый, не получал никогда рейком по голове.
А побитый бурей, как забытая шубка - молью, потерявший половину команды и кока корабль на гребне очередной волны, дрожа, пытается поменять галс, и когда тело матроса, которому не повезло находиться на мачте, с глухим стуком шлёпнется на мокрую палубу, окровавленный человек вскарабкается на его место, и увидит землю впереди. И оставшиеся в живых перестанут вдруг ощущать страх, заслышав его хриплый, возможно, предпредсмертный, крик о том что земля - рядом, кораблю есть куда направить искусанный свой форштевень и есть где развалиться на части по прибытии.
Знаешь, мне бы так хотелось верить в то, что слова это лишь слова, что всё что было написано и сказано раньше - то, что есть на самом деле, что правд много и есть некая одна, самая важная, тайная, истинная, совершенно непохожая на жестокое сочетание английских букв. Что правдой является такое желанное сочетание букв французских. И всё это определённо очень, очень больно.
Как несостоявшийся психолог глубоко сочувствую нам обоим.
Как несостоявшийся капитан последним покидаю свой корабль.

Девочка с глазами пронзительного синего цвета где-то очень далеко сидит и не смотрит в окно. Вместо этого, отвернувшись, кормит своего домашнего зверя и старается не замечать зеркало, в котором отражается серое небо. Она не видит, и не чувствует, наверное, как дома раскачиваются под напором ветров, незнакомых и холодных. Окно в спешке и страхе закрыто и забито гвоздями, и так страшно впустить небесный огонь в дом, позволить еще одной грозе перестроить, изменить привычную картину мира.
Девочка с глазами холодного льда закрывает двери, оставляя за ними только пустоту, не поворачивая головы на шорохи и тени. Она бежит, в слезах, и дорога исчезает за спиной. Вычеркнутые миры с иным воздухом для дыхания, куда ей не вернуться уже никогда, давно рассыпались. Её дорога бесконечна, она не заканчивается, а вместо былых декораций только размытые разноцветные пятна. Ей нелегко, и будет еще сложнее, но однажды она сможет открыть глаза. И я верю, что не потеряется, не утонет, найдет дорогу, и, если повезет, научится шагать осторожнее, и беречь всё, что в противном случае оперативно и основательно разваливается.

А за окном – волшебное, невероятное небо, остывший Город прекрасен, скоро зажгутся фонари, и надо быть там, потому что иначе никак, ведь совсем немного пройдет времени, и всё будет иначе. Зима уже совсем близко, и она всегда долгая - гораздо дольше, чем ворчит календарь. Зимний холод - он как живое существо. Достаточно немножко понимания, шепотки ласки, и он не страшен совсем. И даже элементарная батарея зимой дарит уют. Самое тёплое время – зима.

Шаг за шагом по ледяному полу, на кухню, где самая уютная снежная буря за окном, и самый горячий чай. Можно вечно смотреть в окно, приложив ладонь к замёрзшему стеклу. Можно примерить старые очки, испокон веков живущие на подоконнике не слишком интересной жизнью. (совершенно необязательно очки треснут у вас в руках, брызнув в правый глаз маленьким осколком темного стекла – это только я такой везучий, нынче – почти Кай, пропатченная версия – теперь с защитой льдинки от бытового тепла) Где-то за бешеной пляской кружевного подола платья Снежной Королевы еще не опавшие листья хрипло и нежно ругаются на ранний снег, а иномарки сливаются в страстных поцелуях с многоликой гордостью отечественного автопрома, ибо пришла пора краткой и жаркой любви между четырёхколесными непарнокопытными. Немецкий дарквейв чудесно ложится на танец снежинок и, возможно, слегка успокаивает встревоженную осень.

Время разбитых окон, приоткрытых дверей, треснувших зеркал, нарушенных границ, переплетений и холодного тепла. Можно стоять бесконечно у окна, и снег не выдержит, упадёт уже наконец, успокоится, и солнце напоследок по-дружески ослепит оставшийся глаз, и нырнёт в мутные глубины невнятных труб, сливаясь вдалеке с иными мирами, живыми пока еще – пока горят окна, наполненные чужим уютом. За рекой странно ходят поезда – усеянные уютом общественным, быстрого приготовления, встречаются друг с другом, сливаются, вытекают один из другого – и быстро уползают в разные стороны, хищно ныряют в свои норы, чтобы выплюнуть часть добычи и обновить содержимое металлического брюха.
Наверное, где-то не здесь можно было бы протянуть руку – и смешать всё это, добавить корицы и попробовать на вкус. Мне следовало бы родиться ветром, но я смутно подозреваю, что на данный момент это невозможно. Но Северный Ветер в наших волосах – тот же, что вечность назад, лишь с кожи нашей слетают ошметки брони, рассыпаются белым снегом. Но в чём-то трехлетняя вечность ничего не изменила, и я ничего не могу изменить.
А если открыть окно, снег весело залетает в дом, тает, встречаясь с кружкой чая и кожей запястья, его вкус не передать словами, его чистота безмерна, и он дарит надежду - хитрую клыкастую тварь.

Осень пишет письма. Вращаются, раскрашивая воздух в цвета меда, мертвые прекрасные листья, на которых не разглядеть ни строчки, беззвучно и ласково устилая землю золотым ковром.
Осень пишет нам письма о старых временах, когда камни были мягкими, и холодно было, невыносимо, и не улицы были - дремучие леса, и асфальт на глазах превращался в душное болото. Под мягким ковром из листьев была трясина, из которой не выбраться, разве что увязнуть глубже, проснуться на самом дне, безглазым, безымянным.
Много было писем, и многое произошло за два года, и безвозвратно ушло в прошлое. Боль почти отступила, спрятав когти, выискивая еще мгновение, когда можно будет вцепиться в горло, но уже без особой надежды.
Я могу дышать глубоко нынче, осторожно, чтобы не разрушить такой хрупкий на вид и дивный сон, волшебный, невероятный. Я так остро чувствую каждую секунду, и я без тени сомнения знаю, что все так, как должно быть, не хорошо и не плохо, а правильно. Я смотрю в воду, и вижу сколько во мне тебя, твоего голоса, твоих бездонных глаз, твоих ласковых рук и бледной кожи, сколько бы писем не пролетело, сколько бы не прошло лет.
-
Я иду домой, осторожно держа твою книгу, переплетом вниз, чтобы не растерять тепло и твои мысли, которыми переложены страницы. Для таких книг лучшая закладка - осенний лист, предпоследнее письмо красавицы Осени.
-
Листья бессмертны, кружатся под музыку ветра, игриво опускаются на плечи, смягчают влажный асфальт, живут своей жизнью, которую никакой асфальтовый каток не способен прервать, они вечно живы, сколько бы катков по ним не проехало, в вечном танце, легкомысленном и страстном, как аргентинское танго.
Столько еще впереди, и что бы не случилось, я не отпущу твою руку, пока могу согреть, защитить. Пока я нужен. Я чувствую тебя - беспокойство, радость, печаль, и даже если я далеко - я все равно с тобой.
Осколки лета больше не царапают лицо, наша Осень, вечная и волшебная - здесь

Мир дрожит и переливается, как стена дождя. Контуры расплываются и аритмично пульсируют, шипят под ударами холодных капель. Дождь не проходит сквозь меня - куда ему - лишь оседает инеем на ожогах. Чуть позже я вырвусь из когтей этой комнаты и буду бродить у воды, смотреть на которую можно бесконечно и, наверное, так будет всегда. Нужно лишь дождаться темноты, когда воздух чуть холоднее, когда святые дождь и ветер прогонят людей и воцарятся на улицах.
Тревога разлита в воздухе и какая-то горечь во всем, стены давят и будто впитывают в себя пригодный для дыхания воздух, и так хочется уйти, неважно куда, главное – отсюда.
Не так уж много изменилось – наркоманское желание быть ближе изматывает, ломка это действительно очень страшная вещь. Возможно, именно поэтому я никогда в жизни не пробовал курить, какой-то части меня было ясно, что мне не хватит воли бросить. Слишком много сейчас тревоги, каких-то глупых домыслов и страха, как будто прибрежные волны яростно сталкиваются между собой. В воде отражается все – лица, чувства, мысли, все это доходит до самого дна, и возвращается, но вода успокаивает и завораживает.
Сейчас меня так легко переломить, как сухую ветку, и милосерднее бросить в костер, потому что сухие ветки горят быстро и без следа, рождая тепло и свет. Я слишком остро чувствую каждую секунду осени, до паранойи и темноты в глазах, в этой области все осталось таким как было миллион лет назад, почти вчера, давно и не с нами. Очень многое написано и стерто, и нету никакой разницы между словами, самое важное мне не написать.

Открытое окно в осень не дает заснуть.
Я понимаю, что мое место не здесь, а там, за окном, в мокрой темноте. Там холодно так же, как и здесь, но там этот холод естественен, он неоспорим, и достаточно просто принять его правила игры – он будет не страшен.
Спать сейчас – не выход, так же как и открывать глаза - небезопасно. Пребывая на границе, ждать, затаившись. Тая в ритмичном дыхании осени, скользить по каплям дождей, строить себе новый дом из сухих листьев, без дверей и окон, до поры. Чтобы извне ничего не проникло, не потревожило. Выходить на охоту по ночам – на охоту за ветром в лицо и пустынными парками, спать украдкой, отрывочно, чтобы сны не снились вообще.
Собрать себя по кусочкам, как мозаику, и научиться заново – доверять и смотреть в глаза.

Шаги осени по нашим следам, неслышные, спокойные. Она знает, что ее время наступает, еще немного, и мир будет принадлежать ей. Деревья будут гореть, и тлеющие искры заставят землю пылать тихим пламенем, нежным и холодным. Дождь будет тушить этот вечный пожар, и гармония стихий будет совсем рядом, у наших ног, обутых в тяжелые, но уютные сапоги. И станет тепло - от холода, и свет пасмурного неба, нежный и тусклый, будет согревать руки, которые давно уже замерзли и превратились в кулаки.
Сны будут рядом, красться к изголовью кровати каждую ночь, рвать на части и дразнить - до первого дождя. Я знаю, я что-то важное потерял в этой войне. И многое отдал бы, чтобы вспомнить, что такое уют. В этой метели я не вижу себя, не могу предсказать свое собственное поведение завтра, и такая нестабильность злит так же, как невозможность сна без снов. В то, чего больше не существует, я вложил слишком много своих мыслей, и теперь я чувствую себя так, словно вот-вот разорвусь на части. Последнее время так непросто держать себя в руках, заставлять себя не думать о прошлом и не совершать глупостей. Просто жить, на скрежете зубовном перетаскивать себя из этого дня в следующий, улыбаться приветливо тем, кому отсутствие улыбки на моем лице является руководством к действию. Я не знаю, возможно, я искренен только когда пишу. Черные буквы на белом экране помогают коктейлю из мыслей равномерно смешаться, а бокалу - не разлететься на маленькие осколки.
У меня почти ничего не осталось, но "нечего терять" все таки некоторое преувеличение. В этом злом и жестоком бесконечном лете остались даже не мечты, а скажем так, представление о том, как должно быть. Уверенность в том что я нашел то, что искал. Я завидую тому человеку, который не дожил до осени - он был абсолютно счастлив порой, мне такое и не снится. Мои сны о том времени приносят муки лишь наутро, потому что вместе с пробуждением приходит осознание - всего этого больше нету, а возможно, и не было. И жгучая боль - я ведь еще не замерз. Я люблю - ту, которой для меня больше нет, а возможно, и не было. И это однобокое чувство не пускает меня, тянет назад, в сумасшедшее, свихнувшееся от жары лето, а я не хочу. Я не хочу больше лжи, она выворачивает наизнанку, и убивает наповал все подряд, в том числе и способность прощать, верить, даже надеяться. Я не хочу холодных и чужих глаз, смотрящих на меня во сне, когда я просыпаюсь от боли в сердце. И больше всего я боюсь потерять тех, кто идет рядом со мной. Я так хотел бы быть ближе, слишком холодно идти одному. Но вместе с тем я не знаю, что будет завтра, каким я буду завтра, и боюсь подпускать себя близко, потому что как раз себе я не доверяю. Я не хочу из-за минутной глупости, из-за потери контроля сломать то, что сейчас воскрешает каждое утро и помогает доживать до вечера. Однажды я утонул, и это никому не принесло счастья. И мне страшно и вместе с тем так притягательно - позволить стихии унести себя, от снов, воспоминаний, нырнуть с головой. И бы и рад решать за себя, но я не знаю, смогу ли удержать себя. И я не хочу из-за утери самоконтроля терять это спокойное, но сильное чувство, не хочу отталкивать и обижать.
В эти выходные обещают небольшой дождь, теперь главное не упустить эту каплю >.<`

Сны-предатели, такая близкая музыка и дождь за окном. Я не могу спать ночью, я не могу спать днем, урывками, перебежками из снов в этот "реальный" мир, судорожно вырывая себя из сегодня и перетаскивая в завтра, я мечтаю о бесконечном рассвете, когда можно просто стоять и смотреть на тускло расцветающее утро, и знать что день не наступит. Если бы можно было закрыть глаза на секунду, проснуться через много-много лет, не здесь. Я так верю в сны, но они предали, обманули, и не хочу спать, и не хочу просыпаться. И просто боюсь каждого завтрашнего дня, как боялся контрольных в школе. Я боюсь себя, своих воспоминаний, своих чувств. Знаю - надо сжечь все, что заставляет помнить, развеять пепел и ежесекундно себя уводить от воспоминаний, отдергивать в сторону. Но иногда накатывает так, что кажется - разучился дышать, но потом это проходит. Я так верю в эту осень, чувствую себя кораблем, потрепанным штормом - мачта надломана, сильный крен на правый борт, и сейчас мне так нужен штиль. Я не хочу, возможно, пока, ярких красок и ярких чувств, я не хочу и боюсь любви. Я знаю что такое нежность и что такое страсть, но с любовью связываться боюсь, слишком опасно. Время муссонов прошло, мой ветер другой, он - на моей стороне, и под его прикрытием я разберусь с тем, что не дает вздохнуть. Время покажет насколько прочна эта "любовь" и насколько живуча, смогу ли я сохранить ее, неизвестно во имя чего и для кого, уж точно не для себя. И надеюсь, все-таки это закончится, не до конца, конечно. Опыт показал что все равно что-то остается, примером тому необъяснимая тихая нежность к непостижимому существу, и в то же время еле заметный страх опять окунуться с головой. Но пока я не знаю, что мне нужно и что поможет. По сути - мне нечего терять, потому что то, что я считал таким важным, благополучно исчезло, напоследок перерезав мне горло. Да, и злость, и ярость имеют место, но ломать ни в чем не повинную мебель еще глупее, чем ломать свои собственные ногти об твердую землю.
Сегодня я не буду ждать рассвета, слишком велик соблазн послать сон куда подальше, так что поступим от противного. Я знаю что сегодня я не увижу своих снов, равно как и чужих. Пресная ночь, фальшиво яркий день, возможно, долгожданный дождь, и незаметно - опять ночь. И сны вернутся, и возможно однажды заберут меня с собой. Скоро придет северный ветер, и мы - выживем.

Сколько нужно еще камней, чтобы покатилась лавина? После обвала конец света наступает только для отдельно взятой деревни, и жизнь становится почти идеальной в своей простоте. И вся эта бесконечная тоска, следствие ли весны, или размеренного тикающего уже почти два года таймера, уйдет, оставив вместо себя пустоту и тишину, и новый вид одиночества, дополняющий обыкновенное, фоновое, почти родное. А пока - только музыка двухлетней выдержки, потому что она не скребет сердце, не приносит пробуждение... Полузабытые дни, слишком далекие, чтобы прочувствовать их снова, и достаточно близкие, чтобы утонуть в них, уйти на дно от разящих прожекторов этой весны. Музыка мягко меняет ритм сердца, говорит ему "не спеши"... На замену ударам сердца приходит Exit the grey, и между нотами есть место, где можно отдышаться и закрыть глаза. Вдох - и чувства вскрывает Protected World, и они отключаются за ненадобностью, выдох - Definition Power стирает память и мягко срывает панцирь... И только Burning Out дарит долгожданный горький, невыносимый покой.
Все исчезло, осталась только музыка.