Примерно три года я веду борьбу с обстоятельствами, мешающими мне вести дневник наиболее подлинно. Аутентично, говоря иным языком. Как к первой сигарете, как к причастию, я подхожу к дневнику натощак. Утром обнулённым, ещё не знающим, куда заведёт мысль.

Мне предлагают диету, а мне хотелось бы набрать вес. Мало кому может импонировать, что в моём дневнике много "Я", но что это за дневник, если в нём "Я" - не главное. В юности моё воспитание чувств основывалось на романном мышлении Сартра, Камю и Гамсуна - к ним все претензии: любой экзистенциальный одиночка не может выкладывать свои повседневные записи в ином ключе, нежели в аффектированном и мизантропическом. И никакая рубрика "Друг рассказывал" не оправдает чисто личные записи верификацией (привет всем филологам). Однако мне всегда становится жаль, когда неслучайные читатели трансполируют аффекты и фрустрации "лирического" героя этих записей на мою биографию. Боятся, скажем, садиться со мной в автомобиль пассажиром, как Проклов. Ассоциируют или близко к сердцу интерпретируют события, к которым не имеют никакого отношения, - ведь эти события моего внутреннего мира, до смысла которых мне порой самому не добраться.

Разве я веду дневник для того, чтобы беречь чьи-то чувства? Нисколько. Я занят исключительно доктриной фундаментализма и литературной мифологией - не знаю по-прежнему, что ставить на первое место. И в других дневниках меня ободряют и привлекают события во внутреннем мире людей, когда люди совершают открытия в Платонове и Метерлинке, или просто отчаянно признаются, как им ебаться хочется: в век постмодернизма всё равно всему.

Порой ещё жалею, что не сделал следующего предуведомления: "Спасибо Дмитрию Рысакову, любезно предоставившему своё имя, под которым я веду свой дневник". (...) 

Но сколько уже до меня сказано, что русский человек поражает другим парадоксом: он может быть широким и нравственным одновременно. Ибо совесть всегда с ним.