раз, два, три – нищо не е станало. Странно. А пък хороскопът ми обещаваше мъмрене. И макар че не аз издъних вратата в наборната и женската тоалетна, не аз потроших пожарната инструкция, не аз возих колежката из нощна Москва в количка от супермаркета (аз само помагах да качваме бордюрите), - да слухтиш за интерпретации на банкета в пушалнята си е страшничко. И чувстваш, че те гледат накриво, едни странни усмивки... В отдела по произшествията пак трещят.

Не считаю зазорным поздравить писателя повторно. С помощью Маши на болгарском.

Мне кажется, "болгарский" и "благодарность" одного корня. Я обязан ему, что почувствовал себя сильным. Что увидел сильного.

Кувалдин, първият ми издател, ме взе направо от улицата. Отношенията ни, заради мои лични неуредици, се прекъснаха, но аз го помня, както пилето - винаги - помни първия си пилчарник. Оказва се, че той си води дневник в ЖЖ – живо списание.

и вредных насекомых используется это

Всичко, което изглежда важно сега, толкова скоро престава да бъде важно. Още Кастанеда учеше: Да се разделим с важността. И по този начин наркотично синтезира догмата на всички религии, в това число и догмата на постмодернизма, в която ясно прозира будистката съзерцателна позиция: всичко е равно на всичко. И в този смисъл как да постъпиш, ако ти е писано – не даже да си поет, но да имаш поетическо виждане за света? Да престанеш да се бориш с бог, с вечността, да престанеш да се бориш за бога, за вечността? Да започнеш да се страхуваш и от бог, и от вечността? Всичко това руската душа не го позволява. В равнината на моята родина, в това безбрежно пространство на блата, сипеи и пустош аз съм излишен: туземец. Трябва да хвана гората.

В колонках играет - Моррисон, конечно
Я часто вспоминаю о девчонке, которая встретилась мне в путешествии в одну древнюю славянскую столицу. По дороге в Полоцк. Она говорила, что поёт в церковном хоре центральной церкви Витебска (не помню названия).

Это так возымело на меня действие: я как будто прочитывал Александра Блока.

Неумело описал нашу встречу в одном рассказе.

У нас ничего не было, она мне показала родину сюрреализма Витебск.

Не городские места, нет, пятачки суши - где стоял Наполеон и работал Малевич, вокзал, смотровую площадку, западную подо льдом Двину, берлинского вида зоопарк с озверевшим от весны львом.

Сразу три сотрудницы вышли на работу в коротких юбках. Работать невозможно. Хочется в кабак. (...) Жаль, очень жаль. Ведь сегодня последний рабочий день. Ну, разве немножко соткать денег из воздуха? Совсем немножко...

Опять мне жрать картошку с колбасой. Застарелую селёдку, обветренную в том месте, где над маслом. Эти гнусные подозрения: позвонила ночью и услышала женский шёпот. Пресловутый шёпот уже стал являться мне, я уже весь в прыщах как Калигула, но не от похождений, а от сублимированности и потерял где-то любимое вишнёвое кашне. Да, у меня дёргается глаз, потому что я всеми оставлен. Но я улыбаюсь. Объясняй - не объясняй: в нашем кругу люди приглушают голос, если кто-то разговаривает по телефону. Да, от меня воняет - алкоголем, может, - женскими духами, но я не целуюсь со случайными женщинами никогда. (...)

Пойду ещё за одной в магазин. Этот ёбаный снег ссыпался с неба всего 10 минут, и небо прояснело, но она сказала: "Какой ты, однако. Не Эдуард". Эта шутка, понятная для людей, разбирающихся в южноосетинских событиях, вывела меня из себя.
А был снег крупный, частый, стремительный. Мы стояли с котом перед окном. Я сварил четыре картофелины. Мне хочется уйти, а уйти некуда.

В метро трёшься среди человеческого мяса и проникаешься ужасом. Кто сказал, что гастарбайтеры работают по 12 часов в сутки? Снуют и шастают под землей шайками. На переходах, как урки, разделяются: незаметней просочиться сквозь ментов. Возле Зоопарка - в толкучке предлагают ворованные или "серые" телефоны: полно лоховатых приезжих. Вчера ехал в вагоне с беспрерывно кашляющей по-соседству таджичкой, видимо, туберкулёзницей. Азиаты радостные, как муравьи, везут на тележке домашний кинотеатр.

Но вот наблюдение. Существует стереотип, что черные смотрят на белых женщин как на шлюх. Это отчасти так. Таковое впечатление производят в основном воинствующие провинциалки. Однако культурная столица москва развращает всех без разбору. Восточные женщины в большинстве поддались этой тлетворности в силу ментальной безвкусицы (вороньей тяге ко всему блестящему), врождённой установки к подчинению (что соответственно создает ситуацию болезненного нахождения некогда дискриминируемой женщины в феминистской среде) и собственно бездуховности (не знаю, нужно ли в скобках что-то раскрывать).

Пример типичный. У женщин ненордических как правило тяжёлый зад и не вполне длинные, часто непрямые и полные ноги. Может такая баба в общественных местах сидеть со сдвинутыми коленями, что соответствует определенному правилу приличия? Она физически этого сделать не может.

Другой пример. Как-то незаметно в столице стали спиваться (конечно невинные, добродушные, но и какие-то никчемные) азиаты. А ведь им пить нельзя.

Пример ещё. В москве народилось поколение новых джигитов, отращивающих битловские волосы, носящих в карманах модных курток сверхтонкие телефоны. Мало кто заметил, что эти ребята становятся субтильней, по подобию городских аборигенов. "Бледный худой, евроглазый прохожий..." - знаете эту песню? Экология, братцы мои.

Плохая экология и хороший разврат. Белые при таких условиях очистятся от неполноценных, а у черных тоже выкристаллизуются и выживут на нашем суровом Севере аристократы, которые среди них тоже есть.

Всё кажущееся важным сейчас так скоро перестаёт быть важным. Ещё Кастанеда учил: расстаться с важностью. И таким образом наркотически синтезировал догматы всех религий, в том числе догмат постмодернизма, в котором ясно проступает буддистская созерцательная позиция: всё равно всему. Как в этом смысле поступить, если тебе уготовано - пусть не быть поэтом, но иметь поэтический взгляд на мир? Перестать бороться с богом, с вечностью, перестать бороться за бога, за вечность? Начать бояться и бога, и вечности?
Всего этого не позволяет русская душа. На плоскости моей родины, в этом безбрежном пространстве болот, степей и пустынь я лишний: туземец. Мне надобно уйти в леса.