Приветствовать, что она пишет стихи, - всё равно что приветствовать её увлечение алкоголем. До определённой степени я даже сам готов ей подливать. Но только до определённой степени - пока её эйфория мне надобна и пока это не стало заболеванием.

Её также сердит, что я не оцениваю ею написанное. Но "стихи не пишутся - случаются". Как же можно оценивать то, что случилось?

Что касается мужчин, то у них стихи обыкновенно кончаются с поллюциями.

По своему мужскому взгляду я, конечно, могу оценивать работу на этом поприще только с точки зрения того, насколько здесь возможно победить - всех обставить. Это невероятно трудно. Бродский настолько загипнотизировал всех современных поэтов своей поэтикой, настолько въелся в постпушкинскую строку, что ковырни любой текст - там сидит Иосиф наш Александрович. Мы теперь не номинально вкладываем в стих лавр и оливы: русские люди, исключительно ипохондрические, стали путешествовать - мы ровня нашему достоянию, мы постигли, что такое античный оптимизм.

Она говорит, что никогда не простит ему, что он не пришёл умирать на Васильевский. Что за чушь? Что за обманутые ожидания? Он логично нашёл себе последнее пристанище на родине Казановы. Стал ли он любезен русскому народу - это ещё вопрос.

Раньше мне читала Бродского её подруга, а теперь - Олег Табаков с экрана телевизора.

(...)

Но все эти унизительные прошения об акциях, выступлениях, маршах и просто собраниях... Главное, чтобы военные не вписались в издевательский формат Гайд-парка. Вот я специально сфотографировал типичную европейскую демонстрацию левых, разрешённую властями (впереди идут полицейские). В кадре - все участники уличного марша.

Штефанплатц, Вена, 2010

Во сне сколотил кровать из гитарных дек

Грифы пошли в изголовье:

Проснулся, прикованный к ним как Прометей

Ничего страшного, бывают и плохие времена. За всю неделю я не выгреб ни одной цитаты.

В понедельник огляделся в метровагоне: пассажиры разгадывают судоку, читают газеты.

Мы опять погрузились в тьму Египетскую, в царство клинописи: смайлы и стилусы красноречиво говорят об этом.

Во вторник, впрочем, была интересная кокетка в чёрных сапожках, усыпанных стразами Swarovski.

Но её книга, чёрт подери, - в обложке, приближаться я не стал. И в тот же вечер в гостиной нашёл рассыпанный бисер.

Но всего этого мне мало.

В среду запустил глаз в журнал к среднего возраста хачёвочке, но фройляйн, которая ехала со мной, стояла ближе и чуть было не рассмеялась: она знает про моё сумасшествие и успела раньше меня увидеть колонтитул. Она поспешила сообщить мне, что автор - тот самый П., которого я при всяком удобном случае бичую...

На следующий же день я купил фройляйн электронную книгу. В неё закачана демоверсия Толстого "После бала".

Кажется, в этом тексте Толстой говорит о том, что предвкушение бала лучше самого бала.

Сегодня, в пятницу, как только я сделал кое-какие дела на "Автозаводской", в поезде до "Тверской" я решительно не знал, чем себя занять.

Я нащупал в кармане монету и стал её рассматривать.

20-евроцентовик по диаметру и толщине идентичен 10-рублёвой монете. Они похожи также и по цвету металла, что позволяет их в известных случаях перепутать. Если первая монета попала ко мне в карман со сдачи, выданной кофейным автоматом, я несомненно буду выигрывать не менее 18 рублей в день с моих ежедневных трёх чашек кофе.

А то? Длинный эспрессо (а я беру только длинный) стоит 25 рублей. Если запускать три 20-евроцентовика, с каждого я получаю бонус в размере двух рублей (учитывая, что 20 центов - это условно восемь рублей).

Если я правильно считаю, то 360 рублей в месяц (20 рабочих дней). Вопрос только в том, где добыть столько евроцентов?

Корабельная церковь близ Алушты. Лето 2010

Осенние утра потому так тихи, что основных производителей шума - детей - трагическая сторона природы вгоняет в немой транс: поев вяжущего рот творога, застигая врасплох сумерки, уходят в школы подавленные Гришковцы.

В такое утро, проснувшись и задрав штаны, не спешишь вербализовать своё настроение, а значит - ночь смыла позор вчерашнего дня (если позором считать зримые вопросы повседневности).

И только берёза, как заневестившаяся истица, укоризненно склонила к твоему окну ещё пышную мокрую крону.

Реальность драпирует себя с особой жестокостью. Ждёшь от неё топлес, а получаешь, самое большее, глубокое декольте.

Я щетаю, что редактор отдела культуры, которая не знает языковых норм, не должна себя так оскорблять, на повышенных тонах отчитывая сотрудницу: "Ты живёшь в городе Москва, ты должна знать...",  ибо тот, кто так говорит, не живёт, а проживает в Белокаменной: прочие живут в городе Москве.

Я давно не говорил о личном, потому что личное у меня рваное, как обещанная Вильфандом зима.

Не знаю, что уважаемые блогеры хотели бы здесь услышать.

Что уже месяц или два меня беспокоит отит?

Но есть более интересные события. Например, с одного известного информационного портала ушёл Белковский. А пришёл гламурный колумнист, который пишет "координальный" и "можно надеется".

Это чистая правда. Мне корректоры доложили.

И этой правде одно объяснение: те, которые держат непрофильные активы в виде СМИ, тоже экономят деньги.

Вытаскивая на свет Божий безвестных интервьюеров Маркеса, которые пишут "писсуар" с одной "с".

И прочее.

О личном...

Снилось мне, что я наконец понял, что не могу больше с нею жить. Я вышел на кухню, заставленную тремя кроватями, протиснулся к раковине, умыл лицо и сказал с раздражением её маме: "Пора бы купить новую стиральную машину. У этой барабан не в порядке - стучит. Это действует мне на нервы. Впрочем, я ухожу совсем".

В этом сне я вернулся в свой дом, под окнами которого плескалось море. Во дворе была зелёная лужайка. И моя мама была у меня в гостях.

Личное - на то и личное, чтобы о нём не то чтобы не говорить, но и самому о нём не знать.

(...) Пушкин. Меня, говоривал он, совершенно не трогает привычка русских сплёвывать себе под ноги, но когда на мою родную землю плюёт иностранец, - меня от этого всего трясёт.

Пушкин состоял в тайном северном обществе и за это был высылаем в колонию-поселение, куда-то на Кавказ, по обычной и дожившей до нашего времени садистической методике абсолютистской власти. Смерть поэта наступила в схватке с гастарбайтером, а в те времена таковым считался всякий французишко. Стреляли из настоящих убивающих пистолетов - тогда не было "Макарычей" или какой-либо другой переделанной под боевые патроны травматики.

Конечно, ему приходилось в душном подцензурном пространстве - тюрьме народов - и делать реверансы в сторону власти, и писать о "друзьях степей", и даже сексотничать в масонской ложе, но кто мы такие, чтобы оправдывать поведение бессмертного поэта, слабость к слабому полу которого требовала достаточных материальных средств и одновременно выстилала дорогу к Чёрной речке - месту его последнего поединка с врагом?

Последнее, что он попросил на смертном одре - морошки, или, по другим сведениям, клюквы - традиционной русской ягоды.

(...)

Когда ведёшь блог в течение долгого времени, и потом вдруг случается затык, думаешь: а не решат ли, что ты заболел, скурвился, запил или умер?

Ведь будут злорадствовать, вероятно.

Скажут: ну или получил предупреждение от гэбни за апологию русского фундаментализма.

Из одного только предположения о подобном раскладе сажусь писать в блог.

Но затык - он и есть затык. Не напишешь, не бросив на полуслове, ни о засилье эмо-рокера Самойлова на радио, ни о готовящемся онлайн-самоубийстве представителя современного искусства Мавроматти, ни о нашем пре.

Кто-нибудь заметил, что последний очень много двигает бровями? Он очень много двигает бровями перед СМИ, я вам говорю. Как китайский мандарин.

Но от этого его мимика становится не властной, а какой-то фиглярской.

Она отличается, например, от мимики пижона, женолюбца и врага цыган Саркози.

Чем отличается? - задумался бы здесь физиономист.

А тем, что у француза во взлётах бровей есть поэзия, амикошонство, вольтерьянство, чёрт подери, а здесь нет ничего такого.

Здесь, в смысле - в этих комических преемнических бровях, приподнятых "домиком", я вижу как-то одновременно и напускную важность фраера и опасливый снобизм начинающего самодержца.

Слышу скрип дубового паркета бесконечного казённого коридора. Таблички на дверях с тиснёными титулами под оргалитом.

Мы вступили в эпоху назначенцев гораздо раньше, чем мы думаем.

Начало коридора не видели даже наши отцы.

Но если положить руку на сердце, кого это волнует?

Положа руку на сердце, всякий скорее признается в том, что не хочет ничего слышать ни о Самойлове, ни о тухлом современном искусстве, ни об амикошонстве, а хочет того, после чего обычно дама говорит: "Я первая в душ!"