Около двух месяцев я мучился завистью к писателю из Екатеринбурга Владимиру Блинову, который получил литературную премию ("Нобелевская премия "Бука") за роман без названия, состоящий из одной фразы: "Не надо! Я сама".

В сжатые сроки, в три дня праздника Труда, в безостановочном полёте фантазии при свете "летучей мыши" я написал трилогию.

"Ты дверь закрыл?" "Я в ванную", "Застегни мне" - вот её содержание.

Как только в жизни достигаю полосы благополучия, становлюсь бесчувственным, тупым, наглым, ленивым, лживым и низким (я не добавляю: эгоистичным, потому что эгоистичным бываю всегда).

При одновременном перестроении не даю совершить манёвр тому, кто справа.

Не звоню в обед сыну с напоминанием, чтобы он разогрел в микроволновке сосиски.

На рынке к орхидеям прицениваюсь как к бензопиле, даже если продавщица миловидна.

Моё нетерпение теряет романтический ореол: когда мы покончим с ухаживанием и начнём уже трахаться?

Смысл стихийного московского шовинизма - в ироническом нервировании москвофобов. В придании любому куску пространства московских масштабов. Московский патриотизм без шовинизма - это как хлеб без соли. Надменность москвича, как прирождённого долларового миллионера, в полемике с периферийными оппонентами объясняется тем, что Москва - центр геополитического, воздушного и космического пространства. Доподлинно неизвестно, был ли москвичом первый человек, полетевший в космос, но его полёт управлялся из Москвы.

Венская улочка на углу Augasse

Есть два лагеря сумасшедших: одни путают Австрию и Австралию, другие коммерциализируют эту путаницу (слоган последних вынесен в заголовок).

Если бы у меня спросили, есть ли в Вене городской сумасшедший, я ответил бы: да, есть. Он ораторствует в трамвае D. Садится в музейном квартале и выходит, когда добивается своего: замешательства пассажиров. Скажу точнее: испуга русской публики. По существу он даже не сумасшедший, а из тех, кто заговаривает сам с собой на людях. Опасливый, только не дайте ему разохотиться. С бородой, воспалёнными глазами и здоровенный. На собственный спич его провоцирует русская речь, он подаёт свой голос с задней площадки. Ощущение, что одиноко стоящий человек вещает с помощью Hands free, исчезает, когда он переходит на повышенный тон. Его монолог - бред на родном нам языке, с церковнославянскими модуляциями, и бред хоть и фантасмагорический, климсамгиновский, но одновременно с лейтмотивами русского космизма. Этот пациент - живой образчик того, как помрачается разум: а) в чистом теоретизировании; б) в эмиграции, положенной на алкоголь; б) в утрате языковой среды.

Сумасшедшие, с их гипертрофированным чувством пародии, часто бывают морально сильнее здравомыслящих. В том смысле, что  у них есть козырь в психической атаке.

Деньги капнули на карту. Я задал себе вопрос: что делать между праздником Труда и праздником Победы? Конечно же, ничего не делать.

Я думаю: если бы она меня любила, то я бы для неё что-то сделал. Но поскольку она меня не любит, то я и делать ничего не буду. Возможно, сама она считает, что любит меня, но только я один точно могу сказать, кто меня любит, а кто нет. Не то чтобы меня можно любить правильно или неправильно - всем понятно, что любить можно только единственно верным способом: любить. И никакие хорошие дела в отношении меня, никакие подарки, никакие услуги, даже сексуальные, ничего мне не докажут. Хоть бы она и голову сломала, какой бы частью тела мне отдаться. А подарки - что подарки? Это лишь приятная оказия нежных, лёгких, ненатужных отношений. Поэтому я не люблю никому ничего дарить. Что вот мне, мало за жизнь дарили? Меня баловали с самого детства. Потому что талантливых людей почему-то считают обделёнными, несамостоятельными, беспомощными. Последнее, что мне подарили - машину, и эту машину я полюбил, а перед дарителями испытал только чувство вины, потому что знаю, что не смогу с ними расплатиться. Да, я люблю свою Aveo и часто вспоминаю о ней в Viennа (мне кажется неслучайным анаграммное сходство этих слов), и мне плевать, что её кто-то может невинно спутать с ДЭУ. Любовь - это всегда профанация. И, ёлы-палы, какое наслаждение - быть в любви даже не дилетантом, а профаном. Видеть себя на грани сна и бодрствования - раненым, с мучительной гримасой на лице и, пожалуй, мефистофельской улыбкой, на дне кратера от разорвавшегося снаряда, а к тебе, скажем, подползает, сверкая коленями, сестричка, в белой косынке которой ты видишь что-то ангельское...

Обещанный дом Хундервассера. Интересное решение безумного архитектора: глухая стена дома покрыта дранкой. Viennа, апрель 2010.

- Разве не хочется тебе признаться, Митя, что всё это шитая белыми нитками шютке, что в силу впечатлительности ты перепутал туризм с эмиграцией, но на самом деле давно уже вернулся в Москву, в редакцию своей закрытой газеты, ежедневно заводишь мотор своей Aveo, в деталях знаешь порноисторию с Шендеровичем и, может быть, даже приобрёл на рынке новые сорта луковичных цветов, а то и саженец какой-нибудь колонновидной яблони..?

- И правда, впечатлительность моей натуры сказалась сегодня, когда, вернувшись в номер, я обнаружил на койке свою 9-евровую футболку, сложенную горничной. Это было актом не входящей в её обязанности, чисто женской заботы, потрясшей меня до глубины души. Ни разу в жизни, ни одна женщина на свете так не складывала мою нательную вещь. Футболка лежала на койке, чуть сдвинутая под углом, явно продиктованным отельным этикетом, т.е. гармонизированная с линиями сложенного в конверт одеяла. А ты говоришь - Шендерович, колонновидная яблоня...

За вчерашний вечер я выкурил пачку. Со скрипом оставил одну сигарету на утро (да и то потому что нашёл в номере дамские). Нужна заначка, чтобы появляться в киоске не таким уж дёрганным.

И многие в этом квартале, кажется, не понимают моего данкешёновского: "Гебен зи, битте, айне сигарет..." Экс-югослав в кофейне на углу совершенно отказывается воспринимать выражение "Ohne milk" и поправляет меня: "Nicht milk..?" Теперь стоит сотню раз подумать, угощать ли мулата, который стреляет у меня постоянно напротив Billa; он, вероятно, пасёт здесь зазевавшихся домохозяек. С моим конфликтным характером нельзя быть нелегалом - так не выжить. От меня отписался даже латвийский безработный, из-за того что я Шендеровича назвал жидом и от Австрии его тошнит. Но и меня тошнит. От Австрии и повсеместной вавилонизации, от которой деться некуда.

Я готов бы бегать по утрам, или брать напрокат велосипед с рекламой Райффайзенбанка и кататься в Штадтпарке или Фольксгартене, но для этого мне нужно слезть с табака, как я в своё время слез с алкоголя. Приковать себя на пару месяцев к батарее наручниками и договориться с горничной, чтобы она приносила еду. Но батареи здесь из легкого металлопластика, они не выдержат моего рывка. Мир настолько ненадёжен, что в нём приковать себя не к чему.

Принесли русскую газету. Пусть она и недельной давности, зато называется "Завтра". Что сказать, печатный текст - это печатный текст. Мне кажется, русские газеты даже пахнут печью и чёрным хлебом. Узнаваемый имперский слог передовицы... Так трогательно. Я помню её по тем годам юности, когда у меня не было ни подруги, ни прислуги, и я окунался в уличные политические страсти на площади Революции, Пушкинской и Манежной. Все тогдашние газеты сгинули, а эта жива, свежа и ажиотажна.

Пишут о том о сём: о Ленине (Лимонов, Джемаль и другие), об уже частично романтизированной группировке БОРН и готовности власти к разгону всех крайне правых организаций к 9 мая.

(...) И лишь фрагментом о том, что Крым - наш, что базирование кораблей РФ на Чёрном море продлено до символического 2042 года, несмотря на то что беспрецедентной суммы, которую мы платим за аренду, хватило бы на переоснащение всего флота, способного пока только грузин пугать.

В Вене же, пару лет назад испугавшей весь мир феноменом "австрофашизма", отшумели политические страсти. Остались на улицах плакаты, один из которых привожу на фото. Знак, заменяющий начальную букву в слове "Остеррайх", должен показаться знакомым просвещённому россиянину. Конечно, в связи не со знаком "Стоянка и остановка запрещены", а логотипом ДПНИ. Надпись, в моём неуверенном переводе, гласит: "Наши поступки нуждаются в подтверждении" (ну или: "Наш выбор должен быть достойным").

На заднем плане -  мусоросжигательный завод работы архитектора Hundertwasser, которого то ли матушка назвала Фриденсрайх, то ли он выбрал себе такой псевдоним. Стоит обратить внимание на посаженные на крыше деревья. Поселившись на Augasse, например, говоришь, что живёшь рядом с Хундервассером, а знающие люди уточняют: на помойке или у дома (ещё одного архитектурного шедевра Хундервассера - Hundertwasserhaus). Дом этого умалишённого я как-нибудь покажу.

Рассказывают, что московский мэр очень загорелся идеей мусоросжигания, когда посетил Вену и 19-й район. И замахнулся построить таких заводов аж шесть штук в Москве. Но что-то мне подсказывает, что он не успеет это сделать.

Не знаю, как у вас, а у нас - полнолуние, переменная и плюс семнадцать. Я взял себе неделю, чтобы почти не выходить из мавроотеля. Только за сигаретами в киоск и газетой к метро. Если бы я ещё бегал на угол в кофейню к экс-югославу ** за сливовкой, то был бы вылитый Йозеф Рот на пике взлёта, за "Маршем Радецкого". Но увы, я ничего не пишу. Я раскладываю пасьянс лексики, подчиняющейся законам маркетинга.

Здесь дьявольская слышимость. Если в соседнем номере наполняют ванну, то напрашивающийся образ Ниагары кажется не таким уж пошлым.

Разбирая московскую корреспонденцию, думаю вот о чём.

Что апокалиптические сны посещают от внушения учёных, подгоняющих свои теории под библейский потоп. Что из всех женщин меня почему-то больше всего привлекают создания аутичные... Что от леди, неутомимой в деловой переписке, можно ожидать чего угодно, в том числе того, что когда-нибудь она тебя трахнет...

Сегодня снилась Гренландия - горы, освобождённые от ледника, я путешествовал со Станишевским, который снимал виды на плёночный фотоаппарат. Встретили единорога с цепью на шее.