Чтобы попасть на Санторини, вам нужно рано утром проснуться на острове Крит, спуститься в ресторан, если у вас all inclusive, забрать у сонной кухарки завтрак и обед, не забыв дать ей на чай и сказать “Эфхаристо”,  и выехать в город Heraklion – город Геракла, чтобы сесть на паром Golden Prinz и в сопровождении дельфинов отправиться туда, где находится это вулканическое чудо природы – остров с кратером внутри. Если вы остановились в отеле, где меньше всего соотечественников, то, позвольте, я угадаю: он находится на Bich-Road. Но не следует слишком задирать нос: вы же приехали в межсезонье и всяко сэкономили.

Ваша дорога к парому выглядит примерно так.

По её обеим сторонам - пробуждающиеся от консервации отели со спущенными бассейнами, таверны и пабы с последними отжигающими посетителями (как правило, англичанами), потом начинаются распаханные картофельные поля, оливковые рощи, пастбища, дубравы.

И вот вы на Golden Prinz, среди, например, прыгающих на пластиковых шезлонгах итальянцев (ведь правда, к древним римлянам они никакого отношения не имеют?), за бортом - белые торосы. Вас ожидают столы с лёгкой снедью: тарталетки, канапе на шпажках, а на отрытом воздухе - развевающиеся флаги на корме, расчехленные перед отплытием...

Что ещё? Солярий, лягушатник, бары, танцплощадки, детские игровые комнаты и кинозал. Golden Prinz - достаточно респектабельная четырехпалубная посудина с широкомаршевыми лестницами, зеркальными стенами и туалетами с иллюминаторами. На открытом воздухе шумно от работающих турбин и транслируемых на четырех языках оповещений гидов. Замешанный среди пассажиров жирный фотограф пристаёт к красивым мерзнущим девушкам; в холодном море косяк белоголовых дельфинов…

Что вы пьёте на второй завтрак? Пиво или чай? Если последнее, то по-гречески чёрный чай легко запомнить: “мавро цай”. А если по утрам лечитесь по-русски, ничто не помешает вам представить, что вы на палубе Crystal Ship из песни Джима Моррисона. Вы не забыли взять с собой подругу?

Что бы ни говорили вокруг бодрыми голосами о будущности нашей страны, две проблемы остаются для неё никогда не разрешимыми – нет, не дороги и дураки, а производящие их климат и территория. Мы живём в зоне рискованного земледелия. Мы сталкеры в этой зоне. Метеорологи подсчитали, что в минувшем декабре солнце светило в общей сложности шесть часов. Сказать, что это маловато – значит, ничего не сказать. Жалеть себя или оправдывать свой зимний сплин дефицитом инсоляции – по меньшей мере глупо, когда у каждого из нас есть возможность выезжать.

Ведь где-то в мире есть прекрасные романтические уголки, где плещется, как сказал бы Отар Кушинашвили, “позлащённое ультрамариновое” море, где за круглый год жизнерадостное население собирает два урожая апельсинов, где от замерзания-таяния не расползается дорожное покрытие, а от дураков не запирают автомобили. Где почва такого же терракотового цвета, как античные кувшины. Да, сегодня, накануне приближающейся Пасхи, я снова вспомнил об острове Санторини, где когда-то хотел обручиться со своей невестой.

[Это не Санторини. Это критская Малиа]

Уже не свирепствует - агонизирует зима. У меня взошли астры.

А тем временем вчера остались незамеченными два странных события. МУРовцы взяли ребят из нескольких праворадикальных организаций, в том числе из "Славянского союза". Якобы ребята готовили взрывы - где? - может, на рынке "Садовод", куда переметнулись азиаты из Черкизона, от которых взвыло местное население? Дима с папой чистят Москву от националистов в преддверии их весеннего обострения? Что-то есть неправдоподобное в той версии, что молодёжь, прикреплённая к легитимным и прозрачным структурам, будет заниматься изготовлением бомб. Это больше похоже на оранжевых и анархистов. Как-то непонятно: засветиться перед службами, а потом тайно на дому наяривать напильником, производя алюминиевую пыль? Для этого есть подпольные ячейки, бригады карателей наконец, - те, кто действует упреждающе.

Может быть, Дима и папа нервничают? Но ведь им бы уже следовало защищаться от либералов, которые собирают некомплиментарные подписи против них и как черви точат трон власти.

Второе. Критику полиэтнического идеала, насаждаемого властью, хотят приравнять к подрыву устоев государства. Читай: сроки будут увеличены на несколько лет. Ещё один реверанс перед неуёмным правозащитником Бродом? Теперь все читаем бестселлер Анны Франк, дневники Тани Савичевой отправляем на антресоли.

С 1 апреля закрывается газета некоего нашего магната. У российского лидера рейтинга "Форбс" кончились деньги? Удивительные вещи творятся в нашем государстве.

Очень люблю этот пример. Толстой в своей трилогии пишет о детской забаве - многажды произносить одно и то же слово, пока не достигается истирание его смысла. Я играл в эту игру и хорошо помню впечатление от щелчка в голове, когда внимание, удерживающее смысл артикулируемого слова, резко отключается, поглощённое процессом артикуляции, и слово сдувается, становится пустой бесцветной оболочкой - ничего не значащим звуком.

И вот, если забрести глубоко в лес, в котором сказочно рокочет дятел, в лапах елей как вышивка крестом зеленеют новые побеги, а мартовский снег ещё не настолько мартовский, чтобы держать тебя на плотной корке наста, и остановиться на тропинке, и произнести хотя бы по одному разу какие-нибудь слова из тех, что намозолили глаз и слух за день: Минздравсоцразвития, Роснано, Эльвира Набиуллина, - то слова эти ввиду панорамы зимнего вечного леса невозможно произнести без того крайнего изумления, что где-то, в каких-то очень далёких географических областях, они имеют не только значение, но и важность.

Примерно три года я веду борьбу с обстоятельствами, мешающими мне вести дневник наиболее подлинно. Аутентично, говоря иным языком. Как к первой сигарете, как к причастию, я подхожу к дневнику натощак. Утром обнулённым, ещё не знающим, куда заведёт мысль.

Мне предлагают диету, а мне хотелось бы набрать вес. Мало кому может импонировать, что в моём дневнике много "Я", но что это за дневник, если в нём "Я" - не главное. В юности моё воспитание чувств основывалось на романном мышлении Сартра, Камю и Гамсуна - к ним все претензии: любой экзистенциальный одиночка не может выкладывать свои повседневные записи в ином ключе, нежели в аффектированном и мизантропическом. И никакая рубрика "Друг рассказывал" не оправдает чисто личные записи верификацией (привет всем филологам). Однако мне всегда становится жаль, когда неслучайные читатели трансполируют аффекты и фрустрации "лирического" героя этих записей на мою биографию. Боятся, скажем, садиться со мной в автомобиль пассажиром, как Проклов. Ассоциируют или близко к сердцу интерпретируют события, к которым не имеют никакого отношения, - ведь эти события моего внутреннего мира, до смысла которых мне порой самому не добраться.

Разве я веду дневник для того, чтобы беречь чьи-то чувства? Нисколько. Я занят исключительно доктриной фундаментализма и литературной мифологией - не знаю по-прежнему, что ставить на первое место. И в других дневниках меня ободряют и привлекают события во внутреннем мире людей, когда люди совершают открытия в Платонове и Метерлинке, или просто отчаянно признаются, как им ебаться хочется: в век постмодернизма всё равно всему.

Порой ещё жалею, что не сделал следующего предуведомления: "Спасибо Дмитрию Рысакову, любезно предоставившему своё имя, под которым я веду свой дневник". (...) 

Но сколько уже до меня сказано, что русский человек поражает другим парадоксом: он может быть широким и нравственным одновременно. Ибо совесть всегда с ним.

Меня задела: "рысаков дмитрий! victoria tatejshvili больше не хочет быть Вашим другом".

Версии:

1. Очень смею надеяться, что шаг Татейшвили вызван не вторжением российских войск в Грузию

2. и не моим ироническим шовинизмом,

3. а хотя бы рассылкой порно-спама с моей почты, не санкционированного мной,

4. полным отрывом от русской реальности, или

5. потому что не поздравил с 8 марта?

6. Тем, что моя подруга - осетинка?

7. А может быть, чувством неразделённой любви ко мне?

Вчера наконец свалил меня сон - около половины двенадцатого действие всех энергетиков, кофе, крепкого чая, непрестанно заливаемых в организм во все предыдущие дни, отказало перед дьявольской усталостью. Я ещё подумал поставить диск с фильмом "Шопоголик", но прикинул, что не в состоянии воспринимать художественную действительность. И забылся сразу, и встал с солнцем, и принёс своей девочке кофе, и подбросил её до метро, и починил абажур на ножке - торшер, и закинул в барабан грязные джинсы, и расставил в детской комнате на одном столе вазоны с лобелией, перцем, томатами и астрами. Похоже на срабатывание чувства вины - вчера к вечеру проступала агрессия, столь неоправданная, если учитывать, что я только вернулся из деревни. (...) И тайное воспоминание о ночной La Strada - пустой, красиво расчерченной белыми линиями и стрелками, уводящей на север, во мглу. La Strada, которая теперь всегда со мной. На которую буду вставать колёсами от пятницы до пятницы и выкатываться прочь из Москвы.

Снилось. Незнакомка. Взяла в руку и сказала беспафосно: "Слушай, я, конечно, предполагала, что он такой, но чтобы настолько..."

Ну да, в общем, ничего не должно быть удивительного: если тебе присуща определённая ловкость, увёртливость и филигранность, почему бы этому не проявиться при вождении?.. И у водителей со стажем пусть приоткрывается рот, когда они узнают, что ты из деревни выехал задом - в горку по колее на бетонке, где соскочишь с плиты одним колесом - и вызывай трактор. Вчера там один "КамАЗ" увяз.

В следующий сезон поменяю колёса на большего диаметра, чтобы Авиа не казалась такой игрушечной.

Насколько могу судить, у Авиа следующие нюансы - как положительные, так и отрицательные. Она маленькая и поместительная. Радиус поворота крайне мал. Люфт руля минимальный: не терпит нервозных рук. Передняя левая стойка, конечно, мешает видеть на левых поворотах. Передний и задний обзоры - отличные. Звукоизоляция - нормальная. Вторая скорость вытягивает изумительно. Но третья не форсирует, даже при утапливании газа в пол, если скорость не развита. Замечательно послушно двигается на тихом ходу. Амортизация на лежачих полицейских - относительно мягкая. Глохнет при пробуксовке. А ещё: аудиосистема, которой у меня нет даже дома. Сиртаки.

Находятся чуваки, которые её тюнингуют и надевают намордники. Распространён красный и синий цвет.

Теперь. Можно жить за городом. По крайней мере в будни останавливаться на ночь. Просыпаться с соловьями. Не позориться с рассадой в электричках. Не выслушивать нареканий таксистов насчёт грунтовки - "стиральной доски". Подвозить путников и одновременно узнавать сельские новости. Закупать дрова в супермаркете, навоз на ферме, цементные смеси в хозяйственном. В Радонеже набирать ключевой воды и присутствовать на праздниках - оч. много симпатичных баб. Ездить в Сергиев Посад и Дмитров. На Лесное озеро. Встречать друзей и гостей на станции.

Бывает, что ты хочешь перебороть комплекс перед дорогой, но заболеваешь самой дорогой.

Выехал-то я в пятницу на 13-е. После работы полежал в ванне, побрился, надел всё чистое, покидал в багажник барахлишко, дождался половины второго и выехал. Треть трассы была освещена розоватым светом. Пристроился за фурой и держал 80, пока фура от меня не уплыла по какому-то съезду - на Пушкино, наверное. Тогда я стал осознавать, что я проезжаю города.

Я проезжаю города. Ну, городишки. Местечки. И всё же. Это было первым моим открытием. То есть я могу вот так ехать - ехать бесконечно долго (бак и бумажник у меня полные), развивать скорость до положенных 110, слушать - ну, терпимое "Наше" радио, всматриваться в координационные щиты (до Ярославля-то совсем немного...).

Это же счастье. Это же кайф. Я могу даже дразнить сзади догоняющих, выравнивая свою скорость с их - ИХНЕЙ, как сказал бы Достоевский. Я мобилен.

Потом освещение кончилось. С ним кончилось ощущение скорости. Здесь произошло следующее открытие. Я осознал, что мои последние записи, наивно-восторженные, находящие понимание не у всех, вот такие как есть восторги перед в сущности бюджетной корейской тачкой, вызывающей, быть может, снисходительную улыбку на дороге, - восторги, писанные для себя, - очень ценны. Потому что их больше не будет. Потому что всё первое, что я мог сделать для себя с помощью Авиа, я уже сделал. Я дефлорировал её. Я был у неё первым, она была первая у меня (японка не в счёт). Мы не проезжали - мы пролетали города, городишки, местечки. Я был слит, был заодно с моей послушной серебристой птицей - во мгле ночи.

Пусть это потребует немаленьких денег, но мне также захотелось научиться пилотировать легкомоторный самолёт.

Я остановился в Радонеже на холме у церкви. Церковь стояла ослепительно светлая, внизу - предместья Хотьково. Лаяла собака. Я послал два SMS - "Доехал" - близким, перекурил. Потом - мимо Покровского монастыря, потом мимо Ахтырской церкви. Проезжая Кудрино, посмотрел - горят ли окна Марины. Горели только гирлянды с Нового года у пруда. И въехал в Золотово.

Весь двор моего дома был завален снегом по грудь. Я чистил тропинки, смотрел на звёзды. В моей голове не укладывалось, как это произошло. Только что я лежал в ванной. Не выветрился одеколон с моей шеи. А я уже здесь. Мне приходилось приезжать в ночи, но чтобы так - никогда. Я поел латвийских шпрот с чёрным хлебом, что-то попробовал почитать и проснулся.

За окном было яркое солнце, невозможно яркие сугробы и стена леса. С крыши соседского дома сползла шуба снега на льдистой подкладке - и свесилась ровно вполовину ската: гляди того рухнет.

Я доел шпроты и поехал к Марине. Но сначала в Ахтырку за сигаретами. По дороге, белоснежной, расчищенной грейдерами, с высокими отвалами, широкой, словно Тверская, шли гастарбайтеры и, щурясь на солнце, посмотрели на нас с Авиа как на аттракцион: в салоне у меня достаточно громко играет сиртаки. У Марины повесил бра, люстру, она напоила меня кофе, так как я клевал носом - из трёх ночей спал в общей сложности девять-десять часов. Потом собрался "на вокзал" - встречать своих. Но деревня на то и деревня: здесь ты всем виден. Выбежала из дома бывшая стюардесса Ира, тороплюсь, говорит на службу, как счастливо ты мне попался. От неожиданности я даже поцеловал её. Я находился в таком взбудораженном состоянии - почти ослеп от сияния снега. Завёл мотор, стал думать, как выезжать: выезд узкий, не развернуться. Выезжал задом. Ремни безопасности перекинул за спинками сидений, чтоб не пищали. Ирина так много говорила, что у меня начала кружиться голова. Помолчим, Ира, сказал я. У меня в зачёте всего десять самостоятельных выездов. Если соскочим с колеи - завязнем, и вы опоздаете на службу. Я верю в ваш ум, услышал я в ответ. В этой деревне у меня хорошая репутация. Мы выехали

- Вы мой первый пассажир, - сообщил я Ире, когда мы поравнялись с деревней Ахтырка. - Вас забрать на обратном пути?

- Cпасибо, Мить, я буду там долго.

Разве это не важно, что твой первый пассажир спешил на службу в церковь? Разве это случайность и ерунда, что в Авиа села бывшая стюардесса? Разве человека оставляет Бог и не вознаграждает его за чёрные дни? Разве он не защищает оголённую душу?

Я и сам всегда буду останавливаться в Радонеже. Что-то изменилось в моей личности той ночью - там, на холме, возле белой церкви. 

Моя девочка сама себе купила подарок к празднику. Нет, конечно, 8 марта она спросила, что я хочу ей подарить.

- Бельё, - не задумываясь, сказал я.

- Ты не представляешь, как ты угадал, я как раз об этом в последнее время думала.

И мы пошли в кружевные отдельчики. Там я приготовился держать её сумку и шубку у кабинки для переодевания. Но она даже не стала разоблачаться. Ей всё не понравилось.

Здесь много познавательного. Женщины приходят осведомиться о поступлении заказанного товара. Так и спрашивают с ходу, невзирая на меня: "Здравствуйте. Я за теми трусами, вы помните, я просила. Оставили для меня?" - "Я обзванивала всех, - растерянно отвечает товаровед. - Разве про вас забыла? Ах, как же... Нет, их даже ещё не завозили..."

Таким же тоном моя девочка спрашивает на рынке, завезли ли постные пироги. Она христианка.

Всё-таки это очень асексуально: женщины в бельевом отделе. Другое дело - моя девочка. Она подаёт знаки глазами, немного краснея, и шёпотом, почти не разжимая губ, говорит: "Мне самой нравится этот фасон, но к нему же нужен верх!", и добавляет : "Уйдём отсюда". Стыдливость очень украшает её.

В результате ничего и не купили. "Дорогое я куплю фирменное, а не никому не известное. А дешёвое мне не нравится".

Мы так редко друг друга видим, что однажды вечером она достаёт из коробочек купленное, растягивает в пальцах и загадочно прищуривается:

- Вот. Электрик.

- Мм.., - я соображаю над смыслом, кажется, знакомого слова: - Это модель?

- Цвет.

Не знаю, сколько ночей я уже не сплю. Бессонница преследует меня уже не только во время засыпания, но и утром, с другого края сна. Сегодня утром спать снова не удавалось, в дремоте я увидел её в этом белье. Она собиралась на работу. Я всю ночь ездил по району. На меня, одиночку, засматривались из патрульных машин сомнамбулические милиционеры.

Она говорит:

- У меня сегодня корпоратив, ты помнишь, надеюсь?

- Отличное решение: пойти в обновке.

- Это чистое совпадение, - смеётся.

Она ещё не ревнует меня к Авиа.