даже в постепенной подмене слова ГОЛОЛЁД словом ГОЛОЛЕДИЦА

35 - это когда возвращаешься в оттепель с работы домой в необъяснимом спокойствии. 35 - когда успешно бережёшься упасть: снег в городе утрамбованный, чистый (там, где не проезжают моторы): воскресенье, люди в скверах соорудили с огромными бюстами баб. 35 - когда к вечеру перестало вьюжить, идёшь себе в новых джинсах, подаренных мамой (наверное, только она знает, как ты любишь клёш - не стиляжий, морской). 35 - когда заходишь в магазин, и продавщица говорит: здрастье. А ты ей: мне семечки от Мартина, бутылочку медовухи и LD-gold (какая, однако, фонетическая игра). 35 - когда из "Мечтателей" Бертолуччи и "Мюнхеном" Спилберга выбираешь Мюнхен. 35 - когда 35.

МАСТЕР СТУЛА, как сейчас вспомнил, написан в традициях магического реализма. Терминологически это литературное направление отстаивает (впрочем, можно сказать отстоял) профессор А.А. Гугнин, исследователь, в частности, славяно-германских литературных связей, куратор моей монографии о Кафке и Ф.Д. (кстати, я, по ходу дела, потерял её безвозвратно в электронном виде!).
Самым первым же представителем этого направления считается (кажется) австриец Альфред Кубин. Его произведение - "Город за рекой" - я, правда, не читал. Но один из издателей хотел назвать рассказ МАСТЕР СТУЛА что-то вроде: НА ТОМ БЕРЕГУ.

Я также придумал (а, точнее, присвоил, подсмотрев в газете и, конечно, в хронике происшествий историю подлинного человека) имя своему новому герою: Адам Тлехурай, и, как это часто бывает, под обаянием имени забыл о сущности задуманного рассказа. И это, думаю, отличное достижение последних дней моего 34-летия.

в окне отеля заcнеженная яйла Ай-Петри

сандаловые облака

пальмы как на обложке винила

Вспоминаю детскую страсть к строительству шалашей, когда вижу, что закуток, невольно получившийся из накинутого на гладильную доску и свисающего до пола покрывала, присмотрел для себя и обжил кот, и теперь это его убежище от меня же самого, когда я не в духе. Гладильная доска о высоких ножках; после глажения кот вспрыгивает и усаживается на неё, ещё тёплую от утюга, и смотрит в окно.

Кошки любят кровли и детские колыбели. Чердаки и подвалы.

Вначале я дал ему имя Артаксеркс, потом сократил до Ксеркс, потом назвал Зюзя, а сейчас кличу - Зюскинд. Благородное в нём, подобранном с улицы, на роже отъетой уступило бандитскому.

Вот воплощение буддистско-постмодернистско-маркесовского проекта: все равно всему, всё во всём. Принципа матрёшки: дом в доме.

Тут за забором, где я собирался посадить куст жасмина, мне показался огонёк сигареты: кто-то стоял на дороге. Я крикнул "Здрасте" прямо с крыльца, успев догадаться, что это деревенский сосед, и поторопился сказать ему, что не справился с замком и пришлось перемахнуть так. Я здесь новый хозяин.

"А-а, - ответил он. - А я смотрю - свет горит. Раньше не горел, а теперь - странно, думаю, дай-ка посмотрю".

Было неловко разговаривать с ним через забор, а тем более чувствовать его настороженность. Ведь деревня, освоенная уже много лет зажиточными городскими дачниками, зимой пустует. А учитывая, что ряд дворов её стоит вплотную к высоченной стене, если можно так сказать, очень неблагонадёжного русского леса, в такую ночь невольно с подозрением присматриваешься к чужакам. Я коротко описал историю приобретения дома, упомянув несколько имён, в том числе и бывшей хозяйки, чтобы, перестав быть для соседа загадкой, выведать что-нибудь и для себя полезное: до тайн Золотово я был всегда голоден.

Возвращение

Скважина пропускала ключ, ключ вращался, а затвор замёрз. Но я без труда перелез через забор, хотя на мне было длиннополое пальто, и рухнул в сугроб.  Я лишь постарался не повредить штакетник. Войдя в дом, проехался по заледеневшему линолеуму в прихожей, посветил фонариком в гостиной, включил свет. В доме было всё по-прежнему: как я оставил его после рождественских каникул. Только не встречал меня на диване кот, впрочем, до того ко мне всегда равнодушный, что клацни перед его носом зубами - он и ухом не поведёт. Я опасался, что в гостиной останется запах табака, но это опасение было напрасным: во-первых, несмотря на то что в каникулы не щадя себя курил в кресле с книгой в руке, так же нещадно курил и восточные благовония, а во-вторых, предыдущая хозяйка когда-то расставила по углам комнат в мексиканских вазах пучки неизвестных мне трав и дом был наполнен устоявшимся полевым ароматом, впрочем, не приторным и не плоско-профилактическим, как аромат, например, засушенного зверобоя или ромашки.

Как только я затопил печь, из детской комнаты влетел в гостиную проснувшийся мотылёк, я немедленно пришиб его одним хлопком. Вышел на крыльцо. Вокруг было темно, только прожектор внизу холма светил на дорогу.

френч скорбит о потерянной пуговице

на голенище дырка, а ведь недавно относил скорняку

Скоробогатов его фамилия

 

 

 

не менее дюжины снов за последнее время не смог запомнить, кроме последнего: незнакомка, или, лучше, конфиденциантка сегодня под утро щекотала мою плоть, а потом крепко сжала её, но хотя этот сон был бурный, он трудно перекладывается на вербальные знаки, как кинокартина, просмотренная накануне ("Жилец" Поланского) под традиционный ночной скрежет мебели у соседа сверху и не оставившая в душе ничего кроме ощущения, что я её уже смотрел; так началась моя неделя - с воскресенья, как положено, с молочного амнезического тумана, в котором я брёл с ящиком электрощитка (с ящиком Пандоры) под мышкой (мышцей), в овечьем новозеландском свитере, в дублёнке из Арабских Эмиратов, в меховой шапке (не могу вспомнить: цигейковой, енотовой, норковой, барсучьей, кротовой, кроликовой), брёл - от одной деревни в другую - в таком самозабвении, что

бывают такие безразмерные мгновения, когда идёшь, идёшь, один километр, два, четыре, всё время давая себе отсрочку покурить, хотя курить хочется: нет, не потому, что руки заняты какой-то ношей или замёрзли, не потому, что лёгкие словно остудили сердце, а голова под  шапкой кипит словно котёл (дует слабый северо-восточный ветер, минус пять, ожидается лунное затмение), а потому, что

вечером в редакции (а, скорей, ещё в подземной дороге по пути на работу) наконец нащупываешь себя самого какой ты есть: мумия в цивилизационной обмотке, Жилец-Мертвец, растворённый в пусторазглагольствующем (пиздобольствующем) городе Инвалидов, потому что

их в нём 1,3 млн, и газеты бьют в набат: город для ивалидов оборудован плохо (слишком высоко расположены окошки железнодорожных касс, недостаточно пандусов и подъёмников на вокзалах, не все светофоры оснащены звуковыми сигналами), и ты так разъярён (лучше быть скинхедом, чем инвалидом), что

переехал в этот страшный город, где и ты - начинающий инвалид, предшественник собственного трупа, и судьбы твоей слалом - лишь езда по кочкам; ты мучаешься более всего, зная наверняка, что рецепт спасения от ущербных очень прост: нет, никакого насилия, никакого! - только:

концентрационные острова

гуантанамо и соловки

 

Встал поутру, поцеловал спящих жену и сына, вышел на крыльцо: стоял молочный туман, в еловом лесу, тяжёлом от снега, тарахтел дятел.

Ярославка была пустая; но ментов было много и они тормозили всех без разбору. В московском доме съел то ли глазированный, то ли глазурованный сырок, взял портфель под мышку (исследователям этимологии: "под мышцу") и поехал на Зоопарковую работать.

Вчера на ночь прочитал рассказ По "Чёрный кот".