Странный дом, окнами выходящий на фасад института. Правда, между окнами и фасадом пролегала магистраль, но дому это не мешало чувствовать себя частным, а его жителям – быть таки мешканцами соответствующего сектора. Снаружи дом был подперт тремя, да-да, именно тремя бревнами, хоть к падению, с виду, и не стремился. Зачем подперт был – молчит история. В доме две комнаты, большая и маленькая, кухня и печка. Большую комнату Баба Люба сдает за двести карбованцев, Ленкина стипендия составляет четыреста, она экономит массу денег на проезд, ибо все, что ей нужно – перейти через пресловутую магистраль. К родителям Ленка иногда ездит, однако редко и без особого желания: мать нагружает ее соленьями тайком от отца, имеющего на эти соленья сопутствующие алкогольные виды.
Ленку привела, как сейчас говорят «сосватала» в качестве квартирантки однокурсница, знающая бабу Любу по миллионным разам гостей, в т.ч. из профессорско-преподавательского состава: однокурсница – дочь одного из преподов, таскаемая папой за собой везде, включая пьянки через дорогу от корпуса.
Ленка боялась запахов, угля и диктата хозяйки-старушенции, однако из страхов оправдался только уголь. Его нужно было закупать раз в год, в декабре, а Ленка вселилась в феврале и участия в отгрузке избежала, но он (уголь) был, валялся в ящике под печкой и пачкал иногда пол. Вполне терпимо.
Квартирантских гостей баба Люба любила, кормила и поила, однако и своими собственными не брезговала. К ней иногда приходили из соседних домов попить водки, а иногда и несколько с другой целью: у бабы Любы был Любовник Лёнька, семидесяти пяти лет. Любе было восемьдесят шесть.
У Ленки тоже было что-то вроде этого, что попахивало скорее дружбой и собутыльничеством до гроба, нежели какими-то сердечными направлениями. Ленке хотелось влюбиться. Только не в Саньку, а в кого-нибудь другого. Санька был слишком домашним.
Баба Люба по гороскопу была львом, родившимся в год тигра. Однако голосок у нее был ласковым, на звуки сафари совсем не похожим. Этим нежным, почти не старческим голоском, она как-то зачитывала Ленке вслух не столь давнее письмо своих родственников, живших где-то далеко, и обрадованных внезапной вестью об активизации Любиной личной жизни. Поведала им эту новость, естесственно, сама Люба, и они «были рады, что теперь за нашу Любушку не нужно волноваться, теперь у нее есть сердечный друг, который будет заботиться о ней и скрашивать не одинокие уж вечера».
Комната, сдаваемая Ленке, сдавалась, на самом деле, всегда, и всегда же – студенткам того самого института, беспрерывно: ушла одна, тут же пришла другая, а иногда и по две приходили, ибо дивана в большой комнате было тоже два. На самом же деле Любовь Николавна ни от кого не скрывала, что хотела бы себе в квартиранты мальчика, однако мальчики ее почему-то побаивались, предпочитали общагу. Мужской пол был столь любим бабулей не всегда, а конкретно после того, как одна из давнишних квартиранток разбудила как-то бабЛюбу поутру и попросила:
- Тёть Люба… вы крещеная? Перекрестите меня, я сегодня аборт делать иду…
У самой же тёти Любы детей не было. Она была вдовой пограничника, с которым провела вместе 34 года, часть которых – на границе с Ираном. Соответственно, очень хорошо понимала, что такое конопля и гашиш – но это детали. Дважды Люба беременела, однако первый раз у нее произошел выкидыш, когда мужа ранили какие-то уроды, а второй раз беременность была внематочной и ее прооперировали. А потом муж умер. Его военные, нерезко-зернистые фотографии висели как раз, почему-то, в Ленкиной комнате. Это был усатый мужчина в форме, с черными близкопосаженными глазами. Хотя черными глаза сделал, возможно, ретушер. Тогда это было очень модно.
Женщиной одинокой Любовь Николавну назвать нельзя было ни в коем случае, и не только ввиду существования Лёни. Помимо него, у нее было много друзей и подруг примерно ее возраста, разве чуть младше. Иногда, хоть и редко, но они собирались, пили водку и вспоминали молодость – в смысле, у кого она была… Да, конечно же, Люба не брезговала спиртным, однако старалась в меру.
О существовании Сашки бабЛюба не просто знала, но и, несмотря на «старую закалку», а может, и наборот, благодаря ей, его существование и нежное к Ленке отношение всячески приветствовала. Правда, некоторые особенности их отношений (например, отсутствие любви до гроба) от нее были скрыты и додумывались ею уже самостоятельно.
Ленка, тем временем, фотографировала. В смысле, пыталась фотографировать по-настоящему. Не институтские вечеринки и не семейные сборища. Экспериментировала с выдержкой, подачей света, перевезла от родителей фотоувеличитель. За неимением другой натуры, просила попозировать бабЛюбу. Это был, хоть и неосознанный, однако тонкий психологический ход: БабЛюба была настоящей женщиной. Хотя автор данного произведения в каком-то смысле против определения «Настоящий мужчина, настоящая женщина». Мне ближе процентная характеристика. В этом смысле бабЛюба была женщиной процентов примерно на 95. Процесс собственного портретирования в интерьере ей безумно нравился.
Все центровые друзья Ленкой, вопреки традиции, были заведены еще до поступления в институт, альма же матер была бедна продвинутыми кадрами, исключая однокурсницу – ту самую преподавательсткую дщерь. Общение происходило в основном с Сашкиными товарищами, богатыми на разнообразные вылазки в лес-на шашлыки и просто… только вот происходить оно стало значительно реже с момента вселения Ленки к бабЛюбе – причем по сугубо территориальным… ну, или географическим причинам. Однако в компании принято было в самом разнообразном смысле этих слов не забывать друг друга.
Препдочь (пусть она и далее фигурирует под этом сокращенным именем) поймала Ленку после первой пары и потащила в курилку, «выручи!».
- Что случилось?
- Ко мне друг приехал… давний очень. Из Бреста.
- Друг?
- Ну, именно друг. Просто друг. Не трахаемся мы… дружим просто. Давно.
- Ну, и?
- Ему жить негде…
- А у тебя…
- Ну как у меня-то? У меня родители.
- Так вы же не трахаетесь! – в те времена сей факт обычно облегчал ситуацию, а не усложнял ее.
- С ума сошла? У бати запой как раз… мать опять депрессует – да, действительно… Ленка частенько видела его последнее время в институте слегка… пошатывающимся… а сейчас и вовсе перестала встречать.
- А че ж он без предупреждения?
- Че-че. Так получилось. Он всегда, как щас помню, приезжал без предупреждения…
- И ты хочешь…?
- Ну пожалуйста. Пусть он несколько дней поживет у тебя. Выходные как раз будут, 3 штуки, 8 марта.
- Ага. А я на выходные надумала к предкам свалить. Я уже даже Бабе Любе сказала, что свалю…
- Лена! Баба Люба – золотой человек, ты не поняла еще? Она ничего тебе не скажет в том случае, если ты вдруг возьмешь и не свалишь к предкам на выходные.
Вообще-то, это препдочь, как вы помните, нашла для Ленки баблюбину комнату, посему откзывать ей было не очень-то удобно.
- Где он – спросила Ленка?
- На лавочке сидит. Возле черного входа.
На скамейке курил молодой человек в ветровке защитного цвета, то ли с бородой, то ли просто подзапустивший с бритьем. Рядом с ним лежал небольшой зеленый рюкзак.
- Вот! – довольно произнесла препдочь. – Это Вовка…
- Здравствуйте. Ну, пойдемте, я вас познакомлю с хозяйкой.
- Стой, у тебя же вторая пара начинается… - нелогично полувозмущенно произнесла препдочь.
- А… - махнула рукой Елена. – Опоздаю на 15 минут, ничего страшного.
Как разруливать сей пикантный вопрос с бабулей моральных принципов старой закалки, Лена не знала, да и никогда раньше об этом не задумывалась. Поэтому, когда они вошли в дом и напоролись на недоуменный вгляд старушки, Лена выдала следующий самопредательский экспромт:
- Баб Люб… Познакомьтесь. Ко мне брат приехал. Володя.
Для того, чтобы повнимательнее рассмотреть юношу, Любовь Николаевна достала из тумбочки используемые лишь в крайних случаях плюсовые очки. Глазные яблоки ее моментально увеличились и стали напоминать голубоватую яичную скорлупу, затерянную под треснувшим, плохо промытым стеклом, пятнышками на которой вяло темнели зрачки цвета мокрого асфальта. Когда-то они, наверное, были ярко синими.
- Брат? Ну, заходите. С наступающим тебя, Леночка…
И уже потом, в комнате, Лена сказала Володе «Располагайся. Здесь два дивана. Верхнюю одежду можешь сюда положить…». Тонкими длинными пальцами Володя расстегнул молнию на ветровке, подошел к окну, потрогал ставни, как бы проверяя их на прочность, и спросил:
- А ты сейчас вернешься на пары?
- Ну… да.
- А ты этого очень хочешь?
- Что-что?
- Мне нужно сидеть все это время в доме, да?
И тут Лена представила себе, как следующие пять с половиной часов незнакомый молодой человек будет сидеть за столом с бабой Любой и та будет задавать ему вопросы о «сестре».
- Вообще-то ты прав. Нужно уйти куда-нибудь до вечера – сказала Лена.
- Я уже забыл, что в этом городе где находится… - опустив голову, признался молодой человек.
- Ладно. Пошли погуляем.
Когда спрашивают, «большой ли у вас город», почему-то почти всегда имеют ввиду цифру, обозначающую население. Дескать, если население велико, то и город не мал. Ошибочная, по-моему, тактика: величина городов вычисляется всегда индивидуально, подсознательно, по совершенно другим, не-цифровым критериям. В тот день Ленкин стандартный промышленный центр с полуторамиллионным населением показался им обоим древней архитектурной жемчужиной ранга Владимира или Суздаля, наполненным тайниками, знаковыми территориями и ландшафтами, на которые можно сутки смотреть, не отрываясь. Проходя по блошиному рынку, Володя притормозил у какого-то бомжеватого деда, наклонился к нему и что-то спросил. В ответ дед указал на блестящий предмет, лежащий в куче каких-то краников, пружин, плоскогубцев, на которую кучу Ленка уж никак не обращала внимания. Володя вытащил из кармана деньги, отсчитал какую-то сумму, и, протянув ее клошару национального пошиба, получил тот самый блестящий предмет, оказавшийся при ближайшем рассмотрении антикварной серебряной флягой грамм примерно на двести пятьдесят.
- Держи – он протянул ее Ленке.
- Это что?
- Это подарок – рассмеялся «брат».
- Ну ты что… ну не надо было. Ну я так не могу.
В течение следующих десяти лет жизнь учила, и научила ее принимать подарки так, как их действительно следует принимать – спасибо, кокетливая улыбка, не менее кокетливое рассматривание и последующее укладывание подарка в сумочку, в идеале процесс должен занимать не более семи секунд.
- Бери-бери – сказал Володя. Это тебе… за беспокойство.
Темнело в это время года где-то часиков в шесть – полседьмого, когда они проходили мимо одной из калиток, находящихся по пути к дому, в реденьком, просвечивающем заборном частоколе они заметили высокого полуголого худощавого жилистого старика, отплясывающего нечто похожее на туземные танцы у толстого стального бювета, располагающегося в центре двора. Вода из бювета толстой струей громко била по обледевшему земному пространству. Старик периодически подносил к нему маленькое алюминиевое ведерко, затем выплескивал набравшуюся ледяную жидкость себе на лысину, плечи и живот. Потом растирал раскрасневшуюся кожу руками.
- Это дядь Лёня – шепотом сказала Ленка, - Баб Любин любовник.
- Чего? – вытаращил глаза Вовка.
- Ага. Честно тебе говорю. Он к ней приходит иногда… Стены трясутся.
- Врешь.
- Неа. Повезет – сам увидишь…
Любовь Николаевна встретила их набором специфических запахов: подсолнечное масло, сгорающие в печке дрова, томатный соус из банки, водка и Ленкины соленья. Сняв куртки, ребята получили по сто грамм и истекающему рассолом помидорчику. С мороза.
Ленка выпила и съела помидор. Володя понюхал стакан, слегка лизнул водку и поставил стакан на стол. «Ты чего не пьешь?» - Лена беззвучно указала взглядом на одинокую посудину. Володя отмахулся от нее, как ей показалось, раздраженно. Пустяки. Ерунда. Я не замерз почти.
- Картошку варить буду, с селедочкой. – довольно сообщила бабЛюба.
- Давайте я сварю – предложила Ленка. – Вы отдыхайте.
- Нее, Ленка, я тебе не доверю. Ты соль ножиком отмерять будешь, я знаю.
- А как надо? – удивленно поинтересовался Володя.
- А надо пальчиками. Берешь так аккуратненько соль двумя пальчиками, пальчики – они же сами чувствуют, сколько соли нужно, чтоб не пересолить, а ножом ничо не выйдет. Я вон Ленкину картошку есть не могу – недипломатично заключила Любовь Николаевна, – вечно, будто влюбилась.
Поев и тщательнее распробовав водочки, бабЛюба пожелала всем спокойной ночи и удалилась к себе, плотно закрыв дверь.
- Здесь можно курить? – спросил Володя.
- Ага. Только аккуратно. В печку. – шепотом произнесла Ленка.
- Давай покурим…
- Давай.
- Ты спать хочешь?
- Неа. Я поздно ложусь. И выходной завтра. Восьмое марта.
- Блин. С наступающим!
- Спасибо. Подарок ты мне уже подарил.
- Это не на восьмое марта. Это просто так.
- Да ладно… - боковым зрением, или же взглядом, который собеседник, как правило, не замечает, Ленка скользила по Володиному лицу и оценивала его взглядом фотографа, не формулирующего свои выводы из-за привычки мыслить образами. Глубокопосаженные глаза теоретически не должны были сочетаться с курносым носом. Вообще курносого носа у мужчины быть ни в коем случае не может – считала тогда Ленка – курносый нос есть чисто женская прерогатива. Так сказать, привилегия. А нижнюю часть лица из-за бороды и вовсе не было видно. Хорошо все-таки мужикам, у них борода растет – подумала она. Бородой можно что угодно неприятное в лице скрыть – скажем, недоразвитую нижнюю челюсть, или какие-нибудь явно лишние родимые пятна… Хотя, возможно, Володя не обладал ни тем, ни другим.
- Я даже могу тебе открытку нарисовать.
- Прямо сейчас?
- Ну, или стих прочесть. Собственного сочинения.
- Ты пишешь стихи? – удивленно спросила Ленка. И устало. Видимо, слишком устало, потому что…
- Хм… «Сейчас он будет читать стихи…» - саркастически процитировал Вова ее якобы собственные мысли.
- Я не люблю стихи. Правда. Извини – сконфузиласть Лена
- Почему?
- У меня, наверное, отсутствует какой-то орган понимания поэзии.
- Странно… Мне показалось, что ты несколько другого типа человек.
Почему-то после этих слов Ленке сразу же стало стыдно. В двадцать лет мы еще не понимаем, что вовсе не обязаны оправдывать чьи-то ожидания.
- Пойдем в комнату.
Выключатель центрального комнатного освещения нетрадиционно располагался возле Ленкиного дивана, напосредственно возле его спинки. С одной стороны это было удобно: почитав на ночь и отложив книгу в полусне, ей не приходилось вставать и идти выключать свет, она могла это сделать, просто протянув руку. С другой – войдя в темную комнату, его приходилось долго нащупывать.
- Можешь отвернуться? – такие фразы всегда звучат по-идиотски. Лучше было сказать «будь добр на сто восемьдесят градусов», постфактум подумала Ленка, - Я переоденусь. Ты тоже можешь пока…
- Мне не во что – сказал Володя и жестом указал на валяющийся на полу крайне невместительный рюкзак.
- Ты знаешь, а у меня и постельного белья только один комплект. Правда, одеяла два и подушки тоже две.
- Ничего страшного. Давай одеяло. – сказал Володя и принялся обустраиваться на втором диване. Диван был кожаный, ну – или дермантиновый, с полукруглым, слегка возвышающимся в центре ложем и двумя валиками по бокам. Когда он натянул одеяло до подбородка, Ленка выключила свет и собралась было заснуть.
- Слушай – в темноте произнес Володя.
- А?
- А почему ты сказала бабке, что я твой брат?
Вопрос поставил Ленку в откровенный тупик.
- Ну, как это почему… Чтобы она не… - что говорить дальше, Ленка не знала.
- Ну, мало ли кто к тебе может приехать. Или придти. Тебе ведь уже больше восемнадцати.
- Да. Но я подумала… зачем… - Вообще-то к Ленке действительно мог придти кто угодно. Ну, или почти кто угодно. К примеру, против Сашки бабЛюба ничего против не имела. Но почему-то Ленке не понравилась сама тема разговора.
- Давай покурим.
- А здесь можно?
Вообще-то было нельзя. И Ленка никогда раньше в этой комнате не курила. Но вставать и идти к печке не хотелось, тем более что по дороге можно было нашуметь и разбудить бабку. А так ее можно было и не разбудить вовсе… а дым все равно полез бы в печную вытяжку, которая находилась прямо над Ленкиной кроватью, чуть повыше выключателя.
- Можно – сказала Ленка. – Но только в вытяжку. Она вон она, прямо над моей головой, видишь? – Действительно, на освещенной с улицы лунным (или фонарным светом) белой стене чернела дыра неизвестного для Володи назначения.
- Хорошо, тогда подвинься.
- Зачем?
- Затем, что я к тебе сейчас приду и буду курить в вытяжку.
Ленка придвинулась поближе к стене. Ставни были полуоткрыты. Ночное небо было ясным, луна – растущей. Постричься бы – подумала Ленка… успеть, пока месяц молодой. Волосы быстрее расти будут. Вообще, они читала, что все что делается на растущей луне, имеет минимум последствий – волосы и ногти отрастают быстро, порезы быстро заживают, отношения, начавшиеся на растущей луне, быстро угаса…
- У тебя есть пепельница?
- Неа. Возьми на столе блюдечко.
- Ага.
Диван слегка прогнулся под тяжестью вновьприбывшего, но не скрипнул. Володя лег на спину и положил пепельницу себе на живот.
- Слу-ушай, как у тебя тут все красиво… в окне. Мне с моего дивана не видно!
И тут Ленка сделала вещь, о которой с одной стороне потом долго жалела, причем потому лишь, что, по ее представлениям, женщине не следует никогда так поступать вообще, правда, почему именно не следует, ей так никто толком и не объяснил, мама просто в детстве всячески пыталась намекать о невозможности подобных действий с женской стороны, вот и все, собственно, а с другой стороны ей вдруг показалась, что поступать так нужно уметь обязательно, просто обязательно, это же на уровне школьной программы, ее особенного личностного аспекта, но не в смысле подобной формулировки, тут было слегка не формулирования чего-либо, просто внутри заработал какой-то особенный маятник душевного комфорта, «я могу», «мне можно», «позволено», «мне вообще все сейчас позволено и это очень… очень хорошо».
Короче, Лена развернулась на правый бок, убрала с Вовкиного живота пепльницу, попытавшись поставить ее на пол максимально беззвучно, туда же кинула вырванную из его рук сигарету, и уткнулась носом в пространство, находящееся примерно между мочкой его левого уха и затылком, сжимая на его плечах пальцы. Глубина посадки глаз и курносость носов не имела в от момент совершенно никакого значения.
Тем временем в стране торжественно наступало восьмое марта. Международный женский день. При написании этой фразы была допущена опечатка и автор написал «торжеНственно». Наверное, это что-то значит…
***
В плохих американских фильмах любовники просыпаются обычно в тихой комнате, залитой солнечным светом, в белых простынях и – иногда, в случае особенного режиссерского вдохновения - под чириканье птичек за окном. В хороших советских перестроечных фильмах герои просыпаются всегда в разных ситуациях. И чем эти ситуации губительнее для психики, тем лучше. Лена проснулась от резкого скрипа входной двери в комнату. На пороге стоял Саша. Он был в зимней куртке, шарфе и ботинках. Щеки у него были красные от мороза. Он молчал. Кроме удивления, лицо его не выражало ровно ничего. Он закрылза собой дверь и вплотную подошел к кровати. Володя лежал на ней также молча, судя по всему, проснувшись примерно за минуту до Сашкиного появления, и, по-видимому, мало что соображая, также с любопытством поглядывал на внезапно появившегося гостя.
Немая сцена рисковала затянуться. Саша протянул руку к Володиному лицу и почти радостно произнес:
- Александр!
- Володя… - вытащил руку из-под одеяла и пожал ее.
- А ты… (глядя на онемевшую Ленку) – пожалуйста, встань и подойди к окну.
- Я… не могу.
- Я сказал, встань и подойди к окну. Тебя люди поздравить пришли, а ты…
Лена в ужасе прошептала, судя по всему, безадресно:
- Отвернись, пожалуйста…
Она нащупала в ногах чью-то футболку и чьи-то штаны и в считанные секунды напялила все это на себя, не особенно заботясь о том, кому из них принадлежат вещи. Судя по всему, Володе, ибо к окну она шла, здорово путаясь в штанинах и спотыкаясь о них периодически. Володя продолжал молча лежать в кровати в позе покойника.
Лена подошла к окну и настежь открыла ставни. Под окном стояла вся Сашкина гоп-компания – Нинка, жена его брата, их соседи – Паша и Славик, парень по прозвищу «Слон», Машка – Нинкина подруга, и еще несколько человек, лица которых Ленка откуда-то знала, но в данный момент они почему-то не вспоминались. Сзади раздался Сашин голос:
- Я уже понял, что мы не вовремя. Но ты хоть поздоровайся, что ли…
Под ставнями, вообще-то, располагалось стекло, иначе в зимнее время жильцы дома умерли бы от холода. Стекло было звуконепроницаемым. Глядя на толпу, Лена натянуто улыбнулась и помахала им рукой. В ту же секунду сообразив, что люди могут понять сей жест как приглашение зайти в дом, Лена сложила руки, словно в японской индуистской молитве, ладошка к ладошке, и отрицательно помотала головой, пытаясь сделать максимально извиняющееся выражение лица. Толпа, судя по всему, поняв в чем дело, покивала головами, в следующую секунду к окну подошел Саша и жестами умело изобразил фразу «Подождите немного, я сейчас выйду». Толпа снова покивала. Саша полуприкрыл ставни, развернулся к Елене, и, пристально глядя на нее, произнес:
- Теть Люба не хотела меня сюда пускать. Я вошел и попытался пройти в твою комнату, она загородила мне проход и стала шептать «Не входи, Саша, девочки спят!». Я сказал ей «Теть Люба, ерунда какая, я же вас с праздиком пришел поздравить» и как-то умудрился ее тактично отодвинуть… и пройти… (шепотом) а девочка – то с бородой… ладно, все хорошо… все хорошо…все просто отлично…А еще у нее какая-то другая бабуля сидит, и дед.
Только сейчас из кухни начали доноситься какие-то незнакомые голоса.
- Ладно, я пойду – сказал Саша. – Пока.
Лена молча проводила его взглядом. А после молча, тяжело рухнула на кровать.
- Это кто? – спросил, наконец, Володя.
Вместо ответа Ленка глубоко вздохнула, но на выдохе дверь в комнату снова скрипнула и в комнате показалась бабЛюба, кулаки которой были уперты в бока и лицо которой не выражало ничего позитивного.
- Брат к ней приехал, брат приехал. Да, брат к ней приехал - шептала бабЛюба. Затем, несколько повысив голос, затароторила: - Да я Сашку сюда пускать не хотела, он ничо не понял, вошел. И что теперь с Сашкой будешь делать, что теперь с ним делать будешь, а?
- Теть Люба… - попыталась как-то экспромтно оправдаться Ленка, но куда там…
- А кто обещал на выходные к родителям уехать? А? Кто обещал? И чё не уехала? Понятно, понятно, чё не уехала.
Затем она повернулась к Володе и, обращаясь явно к нему, театрально и медленно произнесла:
- Что! Натрахались? Довольные лежите?
И, сделав не менее театральную паузу, продолжила:
- А мне теперь что делать? Ко мне вон гости собираются, Прокофий с Аней пришли уже, скоро Ленечка с бутылкой придет. Я им третьего дня сказала, что пусть у меня дома будет на праздники, пусто. Можем мы посидеть своей компанией, можем – я спрашиваю?
И, снова после паузы:
- А теперь сидите тут, нечего выходить! Нечего у меня тут путаться под ногами, ко мне гости пришли!
И вышла, захлопнув дверь.
Гробовая тишина в комнате была успешно восстановлена. Лишь голоса за дверью по-прежнему что-то говорили, но слов нельзя было разобрать.
- Весело тут у тебя – наконец произес Володя.
Лена молчала.
- Она трезвая вообще? – спросил он, вероятно, о бабеЛюбе.
Лена пожала плечами, по-прежнему не издавая ни звука.
Тут дверь в комнату снова открылась. На пороге стояла бабЛюба с подносом. На подносе что-то было.
- Вот, нате вам, поешьте.
Она поставила поднос на стол и снова удалилась.
Лена встала с кровати и подошла к столу.
- Гречка, рыба жареная и чай. Две тарелки. Будешь?
- Не знаю.
Лена присела на кровать, держа поднос в руках.
- Давай, правда, поедим.
- Да нет, я чаю только.
В этот момент дверь снова открылась, на пороге снова появилась баба Люба, на сей раз с огромным пластмассовым ведром.
- Не обоссытесь тут.
Поставила ведро на пол рядом с дверью и исчезла. Голоса в кухне становились все громче и все бессвязней.
- Сними мою одежду, пожалуйста – попросил Володя.
- Зачем?
- Ну… твои джинсы вряд ли на меня налезут. А ничего другого у меня нет.
Ленка быстро, нервно разделась и улеглась под одеяло. Поднос с едой и чаем остался остывать на полу.
Володя встал, натянул брюки, подошел к столу, взял лежащий на нем кофр с фотоаппаратом и спросил:
- Можно?
- Тебе зачем?
- Да так. К чаю. Зенит-19? Хороший аппарат.
- А ты тоже снимаешь?
- Ну, так. Иногда. Пленка есть?
- Ага, там еще, кажется, пара кадров осталась.
- Положи руку под голову, пожалуйста.
- Зачем?
- За шкафом – и подошел поближе, выстраивая показатели выдержки и диафрагмы.
- Темно.
- Нормально.
Володя не дошел до кровати рекомендованные фотоинструкцией пару метров и опустился на колени, прицеливаясь к Ленке объективом. В этот момент в дверь постучали.
- Войдите… - удивленно произнесла Ленка – БабЛюба последние раза три входила исключительно без стука.
На пороге стоял раскрасневшийся, веселый, подвыпивший Лёнечка.
- С праздником, барышня! С днем восьмое марта! – прокричал он. – А чего это твой хлопец на коленях стоит? Предложение делает? Потом сделает, скажи ему. А сейчас пойдемте к нам, нам молодежи не хватает!
- Да не, дядь Леня, мы тут поси... дим... – прошептала Ленка.
- Давай-давай, никаких разговоров, вставай, я жду! Люба вас ждет, мы тут все вас ждем! – обстоятельно, стараясь выговорить каждое слово – язык, видимо, уже плохо слушался, - произнес Ленечка.
- Сейчас… мне одеться нужно.
- Ждем-с!
И захлопнул дверь.
Которая тут же снова открылась уже усилием бабЛюбы.
- Давайте-давайте. Выходите. Водки дам! – сердито выкрикнула уже тепленькая Любовь Николаевна.
Они привели себя в порядок, Володя даже зачем-то полез за расческой, Ленка натянула джинсы, футболку, пригладила волосы, посмотрела на себя в зеркало.
- Присядь на секунду.
- Зачем?
- Я спуск так и не…
- Здесь?
- Нет, возле зеркала.
- Вот так?
- Волосы распусти?
- Так?
- Помотай головой немножко.
- Ну?
- Угу, где-то так. – Володя, наконец, нажал кнопку.
То, что они увидели, когда вошли в кухню, мало чем отличалось от, опять же большинства кадров советских перестроечных фильмов. Обычный стол, на котором стоят обычные водка, квашенная капуста в тазике, соленые помидоры и огурцы, вареная картошка с маслом. За столом подвыпившие люди пенсионного возраста, Теть Люба с Ленечкой во главе стола, еще одна пожилая пара по бокам - говорящие, смеющиеся, полупоющие - однако квартирная звукоизоляция осталась в предыдущей сцене и теперь слова можно разобрать.
- Проходите, проходите, садитесь – тоном тамады зазывал Ленечка, указывая на пару стульев в пустой, второй главе стола. – берите стаканчики, и огурчики берите, огурчики у нас хорошие, с огорода, Люба сама делала…
- А это вот Прокофий и жена его, Анечка – Люба указала на пожилую пару, сидящую по обе стороны стола, - уж двадцать лет дружу с ними! На каждый праздник приходят! Вот, давеча когда на Рождество были…
- Люба, ты чего? Не были мы у тебя на Рождество! – возмутился Прокофий.
- Как так не были? А шо мы это с вами недавно… ну, когда еще Леньке плохо стало?
- Так это у нас золотая свадьба была, Любочка!
- Да вы чего? Ох, склероз – почти притворно вздохнула Люба, а затем громче, уже, вероятно, в адрес молодежи: - Вот! Люди пятьдесят вместе ужо! На золотой свадьбе мы ихней пили! Вот как жить надо. А то молодежь пошла последнее время… такая… что пришел, потрахался и ушел! Так, поматросили друг друга и бросили! Ох… поганая нынче пошла молодежь…
- Да ладно, перестань, Люба, что ты вечно «молодежь, молодежь»… Хорошая у нас молодежь, умная! Вот глянь, какой хлопец у Ленки твоей хороший!
Четыре старческих выцветших зрачка уставились на Володю.
- Тебя как зовут? – спросил Прокофий.
- Володя – произнес хлопец.
- Ух ты. Хорошее имя Володя, знатное… - одобрила Анна.
- Неее – выдохнул Ленечка – У Володьки вон… я знаю… серьезные намерения. Я видал сегодня, как он перед Ленкой на коленях… стоял. А Ленка лежала, на кровати, как барыня! Видали такое? Как барыня!
- Вы, мужики, это… Володьке-то водочки-то налейте…
- Нет-не, спасибо, мне не нужно…
- Как так не нужно? Праздник же у нас! – Прокофий пододвинул стакан поближе к Володе и налил ровно половину. – Давай.
- Ну ты парню – то закусить положи, изверг! – вдруг закричала Анна, и Прокофий сразу же засуетился в поисках тарелки, привлекая всеобщее внимание.
Пользуясь возникшей заминкой, Володя шепнул Ленке на ухо:
- Лен, я не могу пить. Вообще.
- Что такое? – шепотом ответила Ленка.
- Мне нельзя. Вообще.
- Почему?
- Я желтухой неделю назад переболел.
- Чё, серьезно? А почему ты не сказал? – шепотом можно было и кричать.
- Вот тебе огурчик, Володенька, помидорчик, капустки возьми… - засуетилась подле него Анна сразу после того, как нашлись столовые приборы – закусывай, не стесняйся, у нас праздник сегодня… Вон барышне твоей надо налить… тебе налить, Ленка?
- Чего ты спрашиваешь, наливай, конечно – скомандовала Любовь Николаевна.
- Вооотт… Ну чего? Выпили быстренько все за наших замечательных де… (Прокофий оглядел затольную общественность и слегка осекся) женщин! Во!
Володя поднес стакан ко рту, создал видимость пития, затем поставил стакан на место.
- Дааа дна, Володя, да дна! – закричал Ленечка.
- Дядь Леня, ему нельзя! – закричала Ленка – Он желтухой болел! – и поймала на себе Володин взгляд настолько негативного качества, что лучше бы она в этот момент смотрела в другую сторону.
- Желтухой? Ну и что? Теперь в праздник, что ли, как дураку, без водки сидеть? – разозлился Ленечка, - от ста грамм ничего не будет, пей давай!
- Отстань от хлопца, Леонид – сказала вдруг погрустневшая баба Люба. – Нельзя поить насильно.
- Правда, Лень. Отстань, - добавила Анна – Ты, Володя, хоть картошечки поешь… а то как-то… не сидеть же голодному.
- Картошку ему можно, можно. И трахаться ему можно. Водку нельзя, а трахаться можно – хозяйским тоном заключила Любовь Николаевна.
- А че, нельзя разве трахаться-то? Раз хочется, значит можно, я считаю – робко сказала Анна.
- Аня! – заорал на нее Прокофий. – Ты что это такое говоришь?
- А что? Пока берут, надо давать – осмелела Анна. – Это у тебя, дурака, уже не стоит, а вон молодежи всех трахать надо, пока может. Правильно я считаю, Люба?
- Шас получишь у меня, жена, за слова такие! – Прокофий слегка приподнялся над столом и сжал кулаки.
- Так, а ну не трогай ее, хочешь внушение сделать – дома сделаешь! А тут прилично себя изволь вести! – закричала Люба.
- Да что она говорит такое! Вы послушайте! Не стоит! Да разве можно мужику говорить такое? Своему! С которым пятьдесят лет душа в душу!
- Так уж и душа в душу!
- Да! – похвастался Прокофий. – Душа в душу! Вам так не жить, молодые, слыхали? Не жить вам так! – выкрикнул он из последних физических сил, видимо, в адрес молодежи, и снова рухнул на стул, устало опустив голову.
БабЛюба тихонько наклонилась к Анне и спросила шепотом, который, правда, во вдруг возникшей тишине стал слышен абсолютно всем присутствующим:
- Ань. А ты вообще когда-нибудь кончала?
В доме воцарилась какая-то неестественная тишина.
- Ага. – тихо и счастливо сказала Аня. – Давно это было… лет уж двадцать поди. Но было.
Любовь Николавна молча кивнула ей, затем взяла два стакана, свой и ее, налила по стольнику водки, вручила Анне огурец, взяла такой же себе, чокнулась с подругой, выпрямила сгорбленную спину, выпила шумно, со вздохом, закусила огурцом, и неожиданно громко сказала:
- И я. Я тоже кончала. Хорошее это дело. Тонкое. Только в резинке – никогда. Не знаю, может, аллергия…
Лена посмотрела на скрючившегося за столом Володю. Видимо, от смеха у него все сотрясалось внутри. Очень заразительно. Лене пришлось отвернуться и несколько секунд сидеть со свернутой шеей, дабы не обнаружить улыбку до ушей. И тут она услышала целый комплект странных, ужасающих звуков. Грохот, крики, высокий бабий визг… - и Ленечку, неподвижно лежащего на спине рядом с опрокинутым стулом. Пока старики суетились вокруг него, пытаясь поднять и уложить в Любину маленькую комнату, на кровать, Володя встал, метнулся в помещение, из которого недавно вышел, вынес оттуда Ленкины ботинки, куртку и сумку, сунул все это ей в руки, и прошептал: «Одевайся быстро, уходим».
- Может, скорую вызвать? – спросила у него Ленка, когда они оказались на улице.С неба в безумном количестве падали хрупкие белые хлопья.
- А где тут автомат?
- Вроде метрах в тридцати, за углом, был.
- Ну пошли.
Дойдя до автомата, Володя спросил:
- Монетка есть?
- Не знаю, сейчас поищу.
- Ищи. У меня точно нет. У меня несколько крупных купюр осталось.
Получив монетку, Володя попытался запихнуть ее в автомат. Монетка была успешно проглочена, однако автомат от этого не заработал.
- Вот фигня какая.
- Ты знаешь… а я ведь даже адреса не знаю…
- Как не знаешь? Ты же живешь здесь?
- Живу. Кто в гости хочет, всем говорю – дом строго напротив моего института. Все быстро находят, никто еще не заблудился.
- Значит, не судьба… Собственно, они сами виноваты. Нафига так бухать?
- Бывает. С тобой разве не было?
- Не помню. Теперь зато точно не будет.
- Куда пойдем?
- Не знаю. Куда хочешь.
- Поехали в центр, что ли. Я кафе одно знаю, там все наши собираются.
- Кто ваши?
- Ну, Сссс… - она хотела сказать «Санька», но вовремя осеклась.
- Там же народу в праздник – не продохнуть, наверное.
- Вряд ли. У нас в праздники – наоборот, кафешки пустые… все по квартирам квасят.
- Хм. Я думал, это только у нас так. Ваш город поди побольше Бреста будет…
- А при чем тут это?
- А ты не замечала разве? Чем меньше город, тем больше вероятность того, что праздники народ будет отмечать ДОМА.
- Хм. Никогда раньше не думала об этом. А почему так?
- Потому что менталитет. Деревня отрывается от земли по мере приближения к городу.
- При чем тут земля?
- А может, и вправду ни при чем. Может, у жителей больших городов просто денег побольше. Вот они в кафе и бухают, чтоб посуду потом не мыть. Курить будешь? – и достал пачку сигарет.
- А тебе курить, кстати, можно вообще?
- Не знаю. Но знаю, что мне нельзя жареного, острого и жирного. И маринада. И кофе. Если ко всему этому списку мне запретить еще и курить, я, наверное, умру.
- Тогда, наверное, кури – впервые за день улыбнулась Ленка.
Они сели в троллейбус и практически молча доехали до центра города. Пресловутое кафе располагалось напротив памятника Ленину, который с некоторыми вариациями присутствует практически в каждом более-менее крупном городе.
Перед тем, как зайти в кафе, Володя остановился, глянул как бы сквозь Ленку и грустно произнес:
- Жалко мне этого мужика, вообще-то. Паршивая у него жизнь, наверное.
- Какого мужика?
- Ну, этого… как там его зовут? Пантелей? Поликарп?
- Прокофий…
- Хотя, конечно… его дело.
Войдя в кафе, они действительно обнаружили кучу пустых столиков, однако ирония судьбы в данном случае заключалась в том, что один из них был гарантированно занят Ленкиной и Володиной – общей – подругой, пресловутой препдочерью.
- Ни-фи-га-себе, ребят! Приветик, С праздником, Ленка! Ну как вы там?
- Нормально – ответила Ленка. Интонация почему-то получилась предельно грустной.
- Че там – бабЛюба не сильно возмущалась?
- Вообще нет – соврала Ленка, - у нее своих дел по горло. У нее там праздник, друзья, Ленечка…
- Слушай, так у вас там толпа – не дыхнуть – ни перднуть… блииин. А у меня как раз вчера папика в диспансер отвезли. Мать с ним поехала. Так что у меня пусто теперь. Может – вдруг осенило ее – я Володьку к себе тогда заберу?
Фраза прозвучала как нечто само собой разумеющееся, отчего Ленке стало вдвойне не по себе. Она не ожидала этого услышать так, она надеялась разрулить ситуацию как-нибудь по другому. Она внимательно посмотрела на Володю – вдруг он… не захочет ехать? Вдруг он скажет «Тогда забери нас обоих, пожалуйста!».
Но Володя сказал нечто другое.
- Лен. Ты хочешь, чтобы я уехал?
- Ну, ну… конечно, хочет! – закричала препдочь – у нее там наверное такой бардак сейчас, куда еще тебе там… хватит напрягать человека – затараторила она – одну ночь помучали и хватит.
- Лен, мне ехать? – снова спросил Володя.
Ленка будто бы онемела, ей хотелось сказать, причем именно тихо, спокойно сказать « Нет, конечно, нет. Пошли домой лучше. Гости хозяйские уже разошлись, наверное…», но когда-то… когда-то давно… мама навязчиво дала ей понять, что таких вещей говорить никогда нельзя, именно мужчинам, именно от женского лица и нельзя… хотя, впрочем, автор этого рассказа уже писал об этом.
- Как хочешь, Володя. Хозяин – барин – сказал Ленка.
- Ну, тогда поехали! – радостно заключила препдочь. – Сейчас же еще не поздно, ты же домой доберешься сама, без проблем ведь, правда?
- Доберусь, конечно, не вопрос. – Лена встала из-за стола и направилась к выходу.
- С праздником еще раз, Ленкин! Давай там! Держись.
***
Когда Ленка снова вошла в недавно покинутый дом, в кухне она не обнаружила там никого, кроме бабЛюбы. Гости разошлись, из маленькой комнаты раздавался ритмичный храп Ленечки. Любовь Николаевна сидела за столом и рыдала в голос.
- Ох, Ленка! – заголосила она, завидя квартирантку. – Ой, что делается!
- Что случилось, бабЛюба? Что с Ленечкой? Мы пытались скорую вызывать, автомат не работал…
- Да что там скорая. Скорая бы только поругалась и уехала бы восвояси. Напился он просто сильно, напился и все. Оттого и упал.
- А что ж вы плачете-то тогда, Теть Люба? – удивилась Ленка, – с кем не бывает?
- Да так… давно это у него.. климакс у него, понимаешь?
- Что-что у него? – переспросила Лена
- Климакс! – в фонетику слову всхлипнула Любовь Николаевна.
- Это как?
- Да как-как… как у нас, так и у них, Ленка… Уже не пройдет. А если и пройдет, то только вместе с жизнью.
Попрощавшись, бабЛюба удалилась в свою комнату, оставив на столе недопитую бутылку водки. Ленка пошла к себе, включила свет, разделась. И вдруг заметила лежащую на столе, подаренную ей вчера флягу, - вчера же, видимо, вытащенную из сумки.
Она взяла фляжку, вернулась на кухню, к оставленной недопитой бутылке, остатки жидкости перелила во флягу, вернулась в комнату, открыла ставни, пододвинула к окну стул, села, глянула на растущий по-прежнему месяц, поднесла флягу к губам, сделала глоток, опустила голову на подоконник и тихо заплакала.
На дворе был год 1991. До дефолта оставалось 7 лет.
Любите рок, глушите пиво на каждом перекрёстке, открывая бутылку ладонью. Вы выглядите как отвязный ковбой, но прекрасно знаете, что настоящая музыка — это не просто рёв гитар и длинный хайр, а ещё и хорошие тексты в духе нестареющей классики Deep Purple и Led Zeppelin.
Циклофрения — тяжёлая форма циклотимии, то есть фактически маниакально-депрессивный психоз. У вас пока гипо-мании преобладают над депрессиями, это замечательно. Если бы не резкие перепады настроения, вас можно было бы назвать нормальным человеком.. по пьяни или по обкурке. Вы чрезвычайно эмоциональны и полны энергии. К тому же отличаетесь развитым воображением. Рекомендую вам записаться в наш кружок рисования, это поспособствует стабилизации настроения. особенно если будете принимать синеньие таблеточки.
