-Метки

émile zola advertising book covers brianne wills cats celebrities and kittens franz kafka grab grace j grave holly webb illustrators józef ignacy kraszewski jarosław iwaszkiewicz julio cortázar magazines marcel proust millennium postcards selma lagerlöf simon tofield soo beng lim tombe vintage white cats wildcats Анна Ахматова Достоевский ЖЗЛ австрийская библиотека азбука-классика александр мень александр пушкин александр солженицын алексей герман алексей толстой андрей вознесенский белоснежка белые кошки библиотека "дн" библиотека зарубежного поэта библиотека поэта биографии вениамин каверин виктор пелевин владимир маяковский воспоминания григорий чхартишвили даты дикие кошки журналы иван ильин избранная зарубежная лирика иллюстраторы илья эренбург историческая библиотека календарь котоарт котоживопись котофото коты кошки лев жданов лев толстой леонид леонов литературные памятники марина цветаева марсель пруст мемуары некрополь николай любимов нобелевская премия новелла матвеева обложки книг осип мандельштам открытки письма поэтическая россия реклама ретро саймон тофилд самоубийство сельма лагерлёф сергей довлатов сергей есенин сериалы собрание сочинений софи вильямс тайны истории фильмы фото фотографы франц кафка холли вебб художники хулио кортасар человек и кошка эмиль золя юзеф игнацы крашевский ярослав ивашкевич

 -Рубрики

 -Поиск по дневнику

Поиск сообщений в Виктор_Алёкин

 -Подписка по e-mail

 

 -Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Создан: 14.08.2006
Записей:
Комментариев:
Написано: 40947


Сигизмунд Кржижановский. Собрание сочинений

Суббота, 23 Сентября 2006 г. 18:43 + в цитатник

классика ХХ века

Неуместный человек

Сигизмунд Кржижановский.
Собр. Соч. в 5 т. Т.1.
Сказки для вундеркиндов.
Странствующее «Странно».
Чужая тема.
Штемпель: Москва.

СПб.: Symposium, 2001.

«Н
овый быт, возникая малыми проступями, ото дня ко дню креп и начинал… свою упорную борьбу со старым бытом. Старый быт упрямо вылезал из вырытых для него могильных ям и никак не хотел лечь под лопату».
Описывая в очерке 1925 г. смену московских вывесок, Сигизмунд Кржижановский необыкновенно точно сформулировал место, отведенное советской властью ему подобным. Это они, мыслители, эрудиты, полиглоты, не были нужны новому быту, это им были уготованы «могильные ямы»… Но они почему-то «никак не хотели лечь под лопату».
Мейерхольд все-таки пережил славу и известность, Олеша печатался, у Таирова был театр, от Булгакова оставалась мхатовская постановка «Дней Турбиных» (хотя и только потому, что ее обожал Сталин). А Кржижановскому не было суждено ни грана прижизненной славы, только тихое прозябание в журнале «В бой за технику». Первая его книга увидела свет в 1989 г.
Жаль, когда пишущий человек не получает никакого отзыва при жизни. Тяжело, когда одаренному литератору не удается быть услышанным современниками. Чудовищное преступление лишать слова выдающегося писателя, которого впоследствии поставят в один ряд с Гофманом, Майринком, Кафкой, Борхесом…
Дар Сигизмунда Кржижановского поистине многогранен. Он автор не только повестей и рассказов, но и киносценариев, либретто, очерков, статей. Все мы знаем один из самых смешных и виртуозных советских фильмов – «Праздник святого Йоргена», но, связывая эту ленту с именами Протазанова и Ильинского, едва ли вспоминаем об авторе сценария. То же и с легендарным мультфильмом Птушко «Новый Гулливер», сценарий которого также принадлежал перу Кржижановского. Конечно, сценаристу свойственно оставаться в тени режиссера, однако именно советские культурные стратеги умели сделать эту тень особенно непроницаемой.
В 1932 г. несколько вещей Кржижановского были отданы на прочтение Горькому, и тот счел их «неуместными» – «большинству человечества – не до философии», – и усомнился в возможности их опубликования. Как отмечает в глубокой и серьезной вступительной статье к нынешнему изданию Вадим Перельмутер (на мой взгляд, это редкий пример адекватного автору понимания его творчества исследователем), именно критерий «уместности», соответствия духу эпохи и запросам большинства на долгие десятилетия стал главенствующим в борьбе советской власти с литературой и искусством, да и вообще с человеческой личностью.
Конечно же, Кржижановский не мог быть «уместен». Кому нужны «Сказки для вундеркиндов», когда государством управляют мясники и кухарки? В прокрустово ложе какой «библиотечки» запихнуть этот диапазон от Гоббса до Канта, от Эсхила до Эдгара По, если в списке запрещенных книг оказываются и Достоевский с Чеховым, а разрешен в лучшем случае Чернышевский?
«Сказочнику для вундеркиндов» еще и порядком не везло: то разорялось издательство, решившееся его напечатать, то книга попадала в типографию в неподходящий момент (в конце мая 1941 г.), то спектакль по его пьесе снимали из-за технических неполадок. Однако Кржижановский почти до конца дней продолжал сочинять прозу, а писать статьи и переводить – до самого конца…
Наверное, счастливым и везучим людям столь преданное служение искусству и не под силу. Ведь, подобно тому, как религия обещает своим приверженцам блаженство после смерти в качестве компенсации за прижизненные страдания, так и творчество требует отказа от радостей жизни в обмен на туманные обещания какого-то нескорого, малопонятного, хотя и ни с чем не сравнимого вознаграждения.
В рассказе «Сбежавшие пальцы», которым открывается первый том сочинений Кржижановского, писатель кладет на чаши весов «земные» и «небесные» лавры.
Известный пианист Генрих Дорн, предмет страстного обожания публики и объект ревностного внимания критиков, прямо во время концерта лишается пальцев правой руки, которые, в лучших традициях Гоголя, вдруг начинают жить отдельной от своего хозяина жизнью. Публика в трансе, критики в отчаянии, пианист на грани сумасшествия… А пальцы пытаются уцелеть в суровом мире улицы – удирают от собак и прячутся от мальчишек (тут их спасает привычка к километровым пробегам этюдов), с грустью взирают на бедную нищенку с детьми (подобно уайльдовскому Счастливому Принцу они отдают ей самое дорогое, что у них есть, – алмазное кольцо), но по-прежнему не перестают слышать «неровный бег «Фантастических этюдов» Шумана и таинственные прыжки и зовы «Крейслерианы». После недолгих, но тягостных и опасных странствий измученные беглецы возвращаются к хозяину, и он снова может выступать. Однако в манере Дорна происходят явные и необратимые изменения:
«Пианист играл как-то по иному: не было ни прежних ослепительных пассажей, молниевых glissando и подчеркнутости мелизма. Пальцы пианиста будто нехотя шли по мощенному костяным клавишем короткому – в семь октав – пути. Но зато мгновеньями казалось, будто чьи-то гигантские персты, оторвавшись от иной – из мира в мир – протянутой клавиатуры, роняя солнца с фаланг, идут вдоль куцых пискливых и шатких костяшек рояля: и тогда тысячи ушных раковин придвигались – на обращенных к эстраде шеях.
Но это – лишь мгновениями.
Специалисты один за другим – на цыпочках – покидали зал».
Понятно, что о Дорне скоро забудут газеты, а критики начнут прославлять других музыкантов. Но что если те самые мгновения, так виртуозно описанные Кржижановским, дают пианисту больше, чем все похвалы критиков и признание публики? Если в те минуты человек становится медиумом некоей высшей силы, и это самое сильное блаженство, какое только можно испытать в жизни? Если сам писатель знал такие мгновения?
Уникальная проза Кржижановского, действительно, напоминает о Гоголе, Гофмане, Уайльде и парадоксально перекликается с Кафкой и Майринком. Возникают и другие параллели – например, с «Доктором Фаустусом» Томаса Манна. В «Сбежавших пальцах» продемонстрировано такое мастерское переплетение музыки и литературы, такое тонкое ощущение сопредельности музыкального и философского начал, столь характерной для «сумрачного германского гения», такое глубокое понимание «потусторонних» источников творчества, что этот рассказ, написанный в Москве 1922 г., кажется этюдом к додекафонической симфонии великого немца, которая увидела свет четверть века спустя.

Анна Шульгат

 (699x490, 100Kb)
Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Сигизмунд Кржижановский
БИБЛИОТЕКА



Виктор_Алёкин   обратиться по имени Суббота, 23 Сентября 2006 г. 18:51 (ссылка)
http://magazines.russ.ru/znamia/2002/5/ulan-pr.html

Опубликовано в журнале:
«Знамя» 2002, №5

наблюдатель

Александр Уланов

Пусть, нет, чуть-чуть

Сигизмунд Кржижановский. Чужая тема. Собрание сочинений. Т. 1. СПб.: Симпозиум, 2001. — 687 с.

Вопросительные знаки делают с помощью напильников, наждака и зажимов. Они — еще и крючки, на которые можно попытаться поймать рыбу. А время — бациллы, заражающие человека. “Те из живых, на которых нападали рои Секунд, невидимо искусывающие их, как оводы, кружащие над потной лошадью, — жили раздерганной, рваной на секунды жизнью, суетливо и загнанно”. Воспоминание — человечек, живущий где-то за сетчаткой, за дном глаза. Мысль — упирающееся существо, которое очень не хочет вылезать из чистого миросозерцания в загроможденное вещами пространство мира. Но вылезать приходится. Ограниченность формально-логического почувствовали уже в конце ХIХ века — почему бы не воспользоваться богатством вещей, рассматривая вопрос, как предмет? Тем более, что думает не только автор, но и то, чем он пишет. “Перо гибко, но твердо, корректно, отчетливо, любит росчерк и завитушку, склонно к раздумью: то в чернильницу, то на строку. Карандаш пишет сплошь, без отрыва, нервен, неряшлив, любит черновики: нашуршит каракули на каракули, а там с разлету — хрясь, и сломался”. И даже превращение любить в забыть что-то получает при сравнении с переходом фосфора из красного в черный или углерода из алмаза в уголь. Предмет требует внимания и уважения более, чем ответа. “Подумайте, приятно ли было бы вам, если б, вынув из вас вашу суть, отдали бы ее в другой, враждебный и чуждый вам мозг. Не трогайте, дети, феноменов: пусть живут, пусть себе являются”. А если философ глядит в окно, видит там черноту ничто и утверждает, что “внешний мир — это просто скверная привычка так называемой нервной системы” — может быть, он всего-навсего принял “простую, деревянную, выкрашенную в черное ставню за внешний мир и поспешно сделал свои выводы”?

Смотреть и видеть. Кржижановский проходил по 15—20 километров в день по московским улицам, “из переулка в переулок, позволяя перекресткам ломать, как им угодно, мой путь, собирая в себя Москву”, вглядываясь в уличных фотографов или в вывески. Потому что важна обстановка вокруг думающего и говорящего, важен опыт тела. Славянофилы? Нужно “посетить ветхий хомяковский дом на Собачьей площадке, угловая комната дома, так называемая говорильня, объяснит все окончательнее и резче: у ее сдвинутых на расстояние одной сажени глухих и безоконных стен — истертый кожаный диван; в углу — подставка для чубуков. И все. В этой глухой, тесной и темной комнате славянофилы, сев колени к коленям, и изговорили себя до конца”. А на построения Фихте незаметно повлияла его жизнь в гостинице “Под мечом”. Говорят, что черт живет в деталях, в подробностях — но и Бог живет, возможно, там же. Главное — чуть-чуть. Мелочи. “Сор, который я выметаю каждый день через порог комнаты, соринки, застрявшие на пороге… нет, каждая соринка в миллиарды раз живее и значительнее небытия во всем его величии”. А утверждение о бедности мира — всего лишь расписка в собственной ненаблюдательности.

В своей жизни с философией — и в постоянной борьбе с ней — Кржижановский говорил, что выбрал Шекспира, а не Канта. Тем более что слово крепче кирпича: Никитских ворот давно уже нет, а название остается. Междометие — тоже предмет. Слишком часто приходится отказываться — пусть — тогда нужен запас пустей. А внимательности поможет народ чуть-чутей. Легенда о корабле “Argo” превращается в сказку о крушении следовательно-ergo, а из него выпадает буква, и появляется я-ego. Слово влечет другие слова. Комментарий к 14 страницам о встрече немецкого философа Якоби и слова якобы — 2 страницы самого Кржижановского плюс 14 страниц составителя собрания сочинений В. Перельмутера. Сюжетом может стать поговорка или речевое клише. Хорошо красиво говорить о переворачивании страницы истории. Но история — это люди, их города и поля, и так ли им хорошо, когда их переворачивают? “Дома, поднятые навзничь, падают на свои крыши; вытряхнутые из постелей и снов люди кричат, расплющиваемые спавшимися каменными стенами…”.

Но чтобы так видеть предметы и слова, чувствовать шахматную партию с точки зрения пешки, слышать, как огонь читает трагедию Эсхила о Прометее, думает о своей судьбе и плачет “синими прозрачными слезами, стекавшимися к краю раскаленной светильни”, необходимо отойти в сторону самому, стать только памятью, точностью, ответным ходом в предлагаемой игре. Присоединиться к народу нетов. Конечно, “всякое сегодня чуть-чуть вульгарно; все ести самодовольно вспучены и вздуты”. Но это легче, призрачность как раз очень тяжела. “Выключен из всех глаз; из всех памятей; скоро даже стекла и лужи перестанут отражать меня: я не нужен и им. Меня нет — настолько, что никто даже и не сказал и не скажет обо мне: нет”. Впрочем, пусть — еще одно “пусть” из неисчерпаемого запаса. Кржижановский — собиратель пустоты, щелей, потому что бесщельная целостность — безмыслие; горное ущелье укрывало деревню, а сомкнувшись, скалы раздавили ее. А одиночество необходимо, люди “копят ценою творчеств, работы, воровства — монету к монете, чтобы приобрести себе стены”, возможность быть друг без друга. “Но человеку мало быть без человека; надо — чтобы и без Бога; догмат вездесущности нарушает право одиночеств; незакрывающийся глаз, вперенный в жизнь, подглядывающий сквозь свой мистический треугольник, как сквозь тюремный глазок, должен быть изъят”. Потому что коллективно только бессознательное, а не мышление. “Миросозерцание никогда не бывает нашим. Оно не может быть продуктом массового потребления… Наше способно только занашивать”. У нета и иллюзий нет. “Люди так охотно обмениваются мнениями только потому, что мнений у людей нет. Да-да: то, что у человека есть, получить от него не так-то легко”. Эпиграф к труду о судьбах русской интеллигенции? Пожалуйста:

“Сяду я на камне, слезы капают:

Никто замуж не берет,

только лапают”.

А любовь? “Любовь — это когда нет влечется к нете, не зная, что неты нету”. Но только изменчивость и делает ее вообще возможной? “Реальный объект любви непрерывно меняется, и любить вас сегодня можно, лишь изменяя с вами вам вчерашнему”. Но вернется ли меняющийся и каждую секунду уходящий? “Ваши глаза, покатившись по свету, не захотят вернуться назад в старые, удобные глазницы…”. Зеркала отражают друг друга, окончательного ответа нет, он — в переходе взгляда от одной возможности к другой. Ночь никогда не покидает души и вещи. “Разорванная на мириады теней, она таится здесь же, в дне: приподнимите с земли лист лопуха, и черный обрывок ночи тотчас же юрко метнется под корень”.

И пусть тому, кто умеет слышать слишком много, слух порой причиняет боль, а буквы оборачиваются кошмаром. “Взбесившийся алфавит ползал вокруг меня по афишным столбам, по стенным плакатам, по крашеной жести, торчал из папок газетчиков, терся об уши концами и началами слов”. Лесничий по-прежнему бережет и обходит лес, хотя от того остались одни пни. Превращение философии в филологию, предметность, опыт тела, разрывы — об этом снова заговорят только в конце ХХ века. А Кржижановский вновь и вновь обходит Москву, объясняя москвичам ее сохранившийся с деревянных времен характер. “Живут от пожара до пожара; строят в угождение не столько себе, сколько все той же копеечной свечке. И оттого самый характер стройки, мало, самый уклад жизни внутри этих домиков-одноденок рассчитан не на то, чтобы в них можно было жить, а на то, чтобы они беспрепятственно и дотла могли сгореть…”. А из Питера ожидаются еще четыре тома — вплоть до статей и “Записных тетрадей”.

Александр Уланов
 (699x481, 103Kb)
Ответить С цитатой В цитатник
Виктор_Алёкин   обратиться по имени Суббота, 23 Сентября 2006 г. 18:55 (ссылка)
http://magazines.russ.ru/zvezda/2003/6/ged-pr.html

Опубликовано в журнале:
«Звезда» 2003, №6

ПЕЧАТНЫЙ ДВОР

С. ГЕДРОЙЦ

Сигизмунд Кржижановский. Собрание сочинений в пяти томах. Том третий / Сост. и комм. В. Перельмутера. — СПб.: “Симпозиум”, 2003

О первых двух томах “Звезда” уже писала, и наши читатели не спутают этого Кржижановского со старым большевиком, автором балета “ГОЭРЛО” и оперы “Варшавянка”.

А этот при жизни (1887 — 1950) только отбрасывал тень, оказавшуюся, однако же, огромной. Или скажем так: по видимости подобный карандашу, он был тяжелый, как письменный стол, все ящики которого набиты до отказа. Попросту: сочинил уйму (в пяти томах, наверное, не все еще поместится), а напечатал — чуть. Но была горстка понимающих умов и чье-то любящее сердце… Короче, рукописи не погибли. Полвека пролежали в сухом и темном месте, дожидаясь Вадима Перельмутера.

Он занимается литературной палеонтологией. Сколько-то лет назад извлек из вечной мерзлоты поэзию Георгия Шенгели, причем сохранившуюся превосходно. Есть чем полюбоваться: не только скелет в целости, но и мускулатура, и даже наружные ткани (только поэм о Сталине недостает — всего-то пятнадцати штук). Стихи так хороши, так свежи, точно вчера написаны, разве что не дышат.

А в записной книжке Георгия Шенгели нашлось вот что: “Сегодня, 28 декабря 1950 года, умер Сигизмунд Доминикович Кржижановский, писатель-фантаст, “прозеванный гений”, равный по дарованию Эдгару По и Александру Грину…”

Что ж, теперь — спасибо Вадиму Перельмутеру — теперь каждый может самостоятельно проверить точность этих измерений. Проза Кржижановского практически разморожена. Заживо погребенный автор получил, наконец, право заговорить с публикой — правда, не с той, для которой писал.

Перелет во времени он перенес достойно, как дай Бог каждому. Выглядит гораздо умней большинства своих и наших литературных современников. В любой строке виден очень образованный, наблюдательный, остроумный человек. Тихая, немногословная, отчетливая речь. Без красок, без улыбки, без личностей и страстей. Обладай силлогизм воображением, он избывал бы его в таких вот говорящих и движущихся чертежах. Переживал бы логический парадокс или даже просто каламбур как метафору и додумывал бы как навязчивую идею, превращая в сюжет.

В нынешнем веке такая проза ценителей найдет. Собственно, и нашла. “Это тот тип выстраданной интеллектуальной прозы, — написал в февральском номере нашего журнала философ Павел Кузнецов, — полное отсутствие каковой, если судить по “гамбургскому счету”, мы обнаруживаем в русской литературе”. И рисует генеалогическое древо: “Свифт, Гофман, Гоголь, По, Майнринк”.

Судя по третьему тому, большую роль сыграли Ханс-Кристиан Андерсен и депрессия.

Сюжет: бумага потеряла терпение: надоели ей мириады бессмыслиц, притворившихся смыслами, вот она и отшвырнула от себя типографские шрифты. Последовав ее примеру, взбунтовались алфавиты, и сколько-то дней цивилизация вынуждена обходиться без письменности. Без газет, без вывесок, без денег. Три-четыре трагикомических эпизода. Финал: под воздействием букв (“которым ведь никак не быть без придумавшего их человека”) бумага переменяет гнев на милость — при условии, что буквы никогда впредь не позволят человеку “не быть человеком и не любить в другом самого себя”.

Сюжет: котенка любили, баловали, повязали на шею бубенчик — так, с бубенчиком, и оставили на покидаемой даче. А весной, когда вернулись, “в одном из углов лежала влипшая в пол шкурка кота с ржавым бубенчиком у шеи”. Между осенью и весной — несколько отчаянных страниц: “все убегает — и мыши, и смыслы”, а единственное существо, казавшееся близким, — маленькая девочка — припоминается как ненавистное чудовище, предавшее на гибель.

Сюжет: некий безумец поставил себе целью жизни — укусить себя за локоть. Эта мания превращается в цирковой номер, в модное поветрие, в предмет спекуляций — метафизических и биржевых. Финал — крах всех афер, кровавая клякса: человек, именуемый “локтекусом”, прорывается к своей цели сквозь мясо внутреннего сгиба руки.

Сюжет: в мозгу одного человека завелся Зачемжить — мысль не мысль, скорей, опережающее эхо мысли; вирус не вирус, а как бы зайчик черного солнца, как бы взрывчатая микрочастица небытия. Всей своей массой, в порыве самосохранения, мозг вытесняет эту штуку; она ускользает через черепной шов и поселяется — в исподе шляпы, в фетровой внутритульевой закладке. Шляпа водевильным способом переходит к другому владельцу, Зачемжить вселяется в новый мозг — и побеждает. Эвакуируется из трупа обратно в шляпу — и понуждает к суициду того, кому она досталась… И так далее, смерть за смертью, пока шляпа не истреплется до такой степени, что ее протянут за подаянием.

“…По нищенскому этикету не принято надевать шляпу на голову — ее надо держать в руке, протянутой под пятаки.

И бедный Зачемжить, сидя под ударами пятаковых ребер, тщетно мечтает о впрыге в человечий мозг. Нет, теперь это вряд ли для него возможно: так, видно, и жить ему, Зачемжитю, под тычками медяков, хлестом солнечных лучей и ударами дождевых капель. И отщепенцу Зачемжитю надо решать — на этот раз уж для себя самого — проблему: зачем жить?”

…Для сюжетов Кржижановского наступил, похоже, полураспад, но его прозе это пошло только на пользу: каламбуры и парадоксы свободно парят как бы в невесомости. Вынуть из текста несколько фраз — например, про литературную критику — так легко! и удовольствие большое:

“И вот существо менее реальное, чем чернила, которыми оно пишет, принимается за самокритику, всячески доказывая свое алиби по отношению к книге: меня, мол, никогда там не было, я художественно не удался, автор не в силах заставить читателей поверить в меня, как в образ, там, в книге, потому что я не образ и не в книге, а я, как и вы все, я здесь, дорогие читатели, среди вас, по сю сторону шкафа, и сам пишу книги, настоящие книги, как настоящий человек…”

Положим, это из первого тома. В третьем собраны новеллы 1930-х — 1940-х годов, когда блеск приугас. Даже если автор, как бывало, пишет алмазом по стеклу — эффект не прежний, потому что за стеклом нет света. Но все-таки получилось несколько презанятных вещей. Поучительно преисполненных самой увлекательной скуки.

Да что толковать о частностях? Главное — что вот совсем было писатель задохнулся — и вдруг, извините за выражение, воскрес. Причем воистину. Наподобие Присыпкина из пьесы Маяковского “Клоп”, но гораздо, гораздо приличней. Кстати: не удивлюсь, если окажется, что талантливейший горлан эпохи для такого случая позаимствовал сюжетный ход как раз у этого Кржижановского. Дождемся тома пятого. Или седьмого.

С. Гедройц
 (699x481, 110Kb)
Ответить С цитатой В цитатник
Виктор_Алёкин   обратиться по имени Суббота, 23 Сентября 2006 г. 18:58 (ссылка)
http://www.lgz.ru/archives/html_arch/lg352001/Tetrad/art8.htm#10

МУХОСЛОН

Сигизмунд Кржижановский (1887 – 1950), выдающийся русский прозаик и мыслитель, ярким и одиноким особняком стоящий в культуре минувшего столетия, был, по точному выражению Г. Шенгели, “прозеванный гений”. Первый том его полного собрания сочинений всерьез начинает заполнение этой постыдной издательской лакуны. Спасибо Вадиму Перельмутеру, который предпринял грандиозный труд по сбору разножанровых шедевров, рассредоточенных по архивам и малодоступной периодике, их текстологической подготовке, а также созданию ветвистого комментария, продолжающего линии, выстроенные в блистательном вступлении “После катастрофы”. И то и другое инкрустировано мемуарными свидетельствами, фрагментами писем, устными репликами современников, которые он, составитель и исследователь, собирал как первопроходец по крохам.

“Всю мою трудную жизнь я был литературным небытием...” –признавался Кржижановский, он же часто и в прозе, и в письмах именовал себя Н е т о м... Мастера, почитаемого в узком кругу ценителей, и впрямь почти не печатали, а был он ярчайшим рассказчиком (жанры – от притчи, очерка и новеллы до фантасмагории, пьесы и романа, причем каждая из форм обретала под его пером уникальное, пружинисто-сжатое, своеобразие), философом театра, пушкинистом, знатоком Шекспира, краеведом Москвы. Всех граней этого таланта, обогатившего отечественную традицию (например, ряд сатирических миниатюр он подписал как Прутков-внук, за что был высечен в самой “Правде” 35-го года как “распоясавшийся пошляк”) перекличкой со Свифтом, Кафкой и Борхесом, – всех граней и оттенков не перечислить. Это клеймо вкупе с письмом-рецензией Горького от 32-го года, где главный пролетарский мэтр высказал сомнение в необходимости издавать Кржижановского, сочинения коего “всеконечно вывихнут некоторые молодые мозги”, напрочь перекрыло ему прижизненную дорогу к читателю. Для эпохи сервильного коллективизма этот писатель был слишком штучным и независимым. Официальная словесность, о которой Кржижановский, вообще занимавшийся поэтикой псевдонимов и мыслящий ироническими парадоксами, сказал так: “У нас слаще всего живется Горькому, а богаче всех Бедному”, – она его, жившего поистине и горько, и бедно, отторгла. А он, как видим мы теперь, ее пережил.

Называвший себя экспериментальным реалистом, писатель насыщал свою прозу как бытописательством, так и научной метафизикой бытия: открытия пульсируют именно в точках пересечения этих линий. Он – виртуозный словотворец – делил художников на ЭТОВТОВЦЕВ и ТОВЭТОВЦЕВ, иначе – на преобразующих земное в запредельное и запредельное в земное (для Кржижановского наиболее отчетливая контрпара – Андрей Белый и Саша Черный; добавлю, что данная оппозиция приложима и к диалектике “символизм – акмеизм”), но сам это и то соединял в диковинном, натурально-фантазийном сплаве.

О чем бы ни писал этот трагический остроумец, этот Гулливер среди лилипутов (образы любимого Свифта он преображает в персональный неологизм “мухо-слон”: этакий гротесковый автопортрет с самоощущением мощи и неуместности), этот сказочник и хроникер, в поле его внимания и постижения всегда, как отмечает В. Перельмутер, оказывается “человек, ищущий экзистенциального выхода из коллективного энтузиазма-безумия”. Что весьма актуально и для России сегодняшней.

В “Записных тетрадях” Сигизмунд Кржижановский завещал: “Когда умру, не мешайте крапиве разрастаться надо мной: пусть и она жалит”. Где он похоронен – неизвестно... Но сохранившиеся тексты живут, и жалят, и жалуют неслыханным даром.

Татьяна БЕК

© "Литературная газета", 2001
 (699x481, 118Kb)
Ответить С цитатой В цитатник
Виктор_Алёкин   обратиться по имени Суббота, 23 Сентября 2006 г. 19:01 (ссылка)
http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2002/1/knpol.html

Опубликовано в журнале:
«Новый Мир» 2002, №1

КНИЖНАЯ ПОЛКА КИРИЛЛА КОБРИНА

Сигизмунд Кржижановский. Собрание сочинений. Т. 1. Составление, предисловие и комментарий В. Перельмутера. СПб., “Симпозиум”, 2001, 687 стр.

Умирающий Кузмин сказал: “Жизнь кончена. Остались только детали”. Сигизмунд Кржижановский принадлежал к тем, на чью долю умирающий серебряный век{{Использую здесь это понятие несмотря ни на что, даже на превосходную книгу-разоблачение Омри Ронена.}} оставил детали. Много деталей, ибо деятели его были щедры и забывчивы.

Выпуску первого тома ПСС Кржижановского предшествовала и сопутствовала серьезная рекламная кампания. Этого писателя величали “Борхесом”, “Кафкой” и даже “Дерридой” русской словесности. Конечно, ничего похожего. Кржижановский типичный “малый поэт”, закрывающий эпоху после ее конца. Он, переехавший в Москву из Киева, застал уже совершенно иной контекст, нежели тот, который его воспитал; попытки вписаться в него оказались тщетны, тогда-то Кржижановский и присягнул на верность умершему.

Только наивный читатель мог бы сравнить “Сказки для вундеркиндов”, открывающие этот том, с Кафкой. Это, конечно, символистская проза: что-то от Анненского “Книг отражений”, что-то от Белого, что-то от среднего символизма вообще. Удивительно в них другое — интонация андерсеновских сказок, все время наивных, все время двусмысленных. И еще — поздний литературный старт (“Сказки” завершены тридцатисемилетним автором) не избавил Кржижановского от юношеских литературных ошибок — назидательности и ходульности. Но мастером он был уже тогда: вот, например, описание пальцев пианиста во время концерта: “...и вдруг, круто повернувшись на острых, обутых в тонкую эпидерму кончиках, опрометью, прыгая друг через друга, бросились назад”.

Но лучшее, что есть в этой книге, — очерки о Москве, в которых светятся тускловатым огнем детали, забытые символистами (Белым прежде всего); детали, пообкатавшиеся в революционных приливах-отливах. Кржижановский — не хищный коллекционер на манер вагиновского. Он собирает мертвые вещи вовсе не для того, чтобы припрятать их от времени в своей конуре; он пытается дать им жизнь, обогревая нежарким светом разума.

Любители “актуального” (то есть, как я понимаю, всего того, за что нынче дают деньги: рекламы, инсталляций, политтехнологий) отметят очерк, посвященный московским вывескам двадцатых. Еще чуть-чуть, и получились бы бартовские “мифологии”.
Ответить С цитатой В цитатник
Виктор_Алёкин   обратиться по имени Суббота, 23 Сентября 2006 г. 19:03 (ссылка)
http://pattern.narod.ru/txt/kalome12.htm

Рецензия Кальяна Каломенского и Георгия Петрова
--------------------------------------------------------------------------------

Сигизмунд Кржижановский "Чужая тема", полное собрание сочинений в пяти томах, том первый, Симпозиум, 2001

Вне всяких сомнений данный издательский проект представляется не менее чем событием года, если не пятилетки. Проза Сигизмунда Кржижановского долго томилась в письменных столах, начиная с конца десятых годов прошлого столетия, а с конца восьмидесятых стала частями томиться в однотомниках, а в 2000-м году достаточно значительная ее часть собралась уже в достаточно толстом избраннике "Сказки для вундеркиндов". Но все это было как-то скомкано, как-то даже смято. Такой прозе тесно в однотомнике. И поэтому она перебралась в собрание сочинений. Но не у нас, а там, за границей. Удивительно, но факт, первое собрание сочинений автора увидело свет именно за границей.
Но долго ожидаемое начинает свершаться. Вышел первый том полного академического пятитомника. В него не войдут разве что утерянные вещи, например, "Лес карандашей"… Но это уже форс-мажор. Издателей в этом винить не стоит.
Основу титанического труда по собиранию, комментированию и изданию текстов Кржижановского выполнил один единственный человек - Вадим Перельмутер. Таких людей в нашей современной культуре можно по пальцам пересчитать. Елена Кацева да Сергей Хоружий. Да простят нас несправедливо забытые…
Итак, содержание первого тома:
Вступительная статья Вадима Перельмутера "После катастрофы", по объему и основательности больше тянущая на монографию, повествует о некоторых фактах из жизни Кржижановского, многие из которых подвергает анализу. Например, печально известный факт рецензирования Кржижановского Горьким. Цитирование Горького стало уже общим местом: "Поэтому я думаю, что сочинения гр. Кржижановского едва ли найдут издателя. А если и найдут такового, то всеконечно вывихнут некоторые молодые мозги, а сие последнее - нужно ли?" Мелькает даже мысль, что Горький в какой-то степени спас жизнь Кржижановского. Ведь если бы того напечатали, то уж затем всеконечно бы сгноили в казематах, если бы сразу не расстреляли.
Но в целом, работу Перельмутера стоит читать два раза. Первый раз до ознакомления с Кржижановским - как раз для этого самого ознакомления, а второй раз - для полного погружения в контекст автора и его произведений. Для последнего кстати служат и достаточно объемные комментарии. Вместе с вступительной статьей они занимают около 170 страниц из 680 в целом. Разумеется, комментарии не исчерпывающи, но ведь издание и чтение Кржижановского еще только начинается.
В том также включены: сборник "Сказки для вундеркиндов", повесть "Странствующее "Странно"", сборник "Чужая тема", давший название тому и четыре очерка, объединенных одной темой и общим заглавием по имени одного из них "Штемпель: Москва".
"Сказки для вундеркиндов" представляют собой сборник более менее ранних произведений автора. Большая их часть написана 1918-1922 годах. Книгу составил сам автор в 1924 году, но она так и не вышла в свет. В дальнейшем в нее было включено еще несколько сказок, примерно 1927 года написания. Вообще датировка Кржижановским его произведений представляется несколько неточной, так как автор иногда пытался обмануть издателей, подсовывая им под видом новых текстов старые. Другое дело, что это не особенно помогло ему опубликоваться.
В сборнике достаточно большую роль играет расположение текстов, оно не хронологическое, а смысловое. Особое внимание читателю стоит уделить центральным текстам сборника. Кроме того, хотелось бы отметить первый рассказ сборника "Сбежавшие пальцы", являющийся продолжением музыкальной тематики текстов многих авторов, в первую очередь, конечно, Гофмана с его "Крайслерианой". Стилистически "сказки" несколько отличаются друг от друга. Здесь есть, например, такие, которые послужили бы наилучшим подтверждением "Декрета об отмене глагола" Евгения Лукина, или подтверждением об отмене сюжета, как, например, "Якобы и Якоби". Сюжет последней сказки практически полностью ограничивается диалогом, а все остальное занимают идеи. Схожую структуру имеет и "Разговор двух разговоров" из "Чужой темы".
Сборник "Чужая тема" так или иначе посвящен проблемам творчества в целом и писательства в частности. А повесть "Странствующее "Странно"" представляется чуть ли не романом в двух-трех частях, в двух - по номиналу, в трех - по количеству сюжетов. Перельмутер даже называет ее "тремя путешествиями "Нового Гулливера" - в пространстве, во времени и в существе (внутри) человеческой жизни".
Очерк "Штемпель: Москва" был началом или, если угодно, прологом к так и неосуществленному труду о Москве. Это даже не совсем очерк. Его можно назвать и документальной повестью в виде писем.
Очерк "Московские вывески" посвящен в какой-то степени вопросам рекламы. Достаточно прогрессивная тема для 20-х годов. Есть там, в шутку отметим, и такая фраза: "За окнами магазинов продавались абажуры для ламп, презервативы "Изида", волосяные матрацы и кабинеты из мореного дуба". Оказывается, это только в более зрелые советские времена этот необходимый для жизни предмет стали стыдливо именовать "изделие N2".
Хотелось бы привести напоследок объемную цитату из "Чужой темы":
"- Вы.
- То есть?
- Ну да: вы, критики; причем предупреждаю: вопрос о том, как возникает в критике его критика, отодвигается для меня вопросом более тонким - как проскальзывает в бытие сам критик, при помощи какого трюка этот безбилетный пассажир...
- То есть позвольте...
- Никакого "то есть", к сожалению, позволить не могу, поскольку речь идет о литературном критике.
Старику, конечно, ничего не оставалось, как развести руками, а Савл Влоб тем временем продолжал:
- Разве один из вашей братии, наиболее откровенный, я говорю о Геннекене, - не имел неосторожность признаться: "Художественное произведение действует только на тех, чьим выражением само является". Раскройте "La critique scientifique": буква в букву так. Но ведь художественное произведение рассказывает жизнь своих персонажей. Если разрешить какому-нибудь персонажу, так сказать, безбилетно в жизнь, дать ему ключ от библиотечного шкафа с правом стучаться в бытие, то персонаж - в этом не может быть никакого сомнения - во время своего пребывания среди нас принужден будет заниматься критикой, только критикой. Почему? Уже по одному тому, что он из всех нас наиболее заинтересован в своей собственной судьбе, потому что ему необходимо скрыть свое небытие, небытие, которое, согласитесь, неудобнее даже дворянского происхождения. И вот существо менее реальное, чем чернила, которыми оно пишет, принимается за самокритику, всячески доказывая свое алиби по отношению к книге: меня, мол, никогда там не было, я художественно не удался, автор не в силах заставить читателей поверить в меня, как в образ, т а м, в книге, потому что я не образ и не в книге, а я, как и вы все, я здесь, дорогие читатели, среди вас, по сю сторону шкафа, и сам пишу книги, настоящие книги, как настоящий человек. Правда, конец этой последней тирады критик, переписывая набело, всегда вычеркивает и "я" переправляет на "мы" ("Как мы писали в нашей статье" - "Мы с удовлетворением констатируем"): все это вполне естественно и объяснимо - существу, плохо разучившему свою личность, лучше избегать первого лица единственного числа. Так или иначе, персонажи, населяющие книги, как и мы, населяющие наши планеты, могут быть либо верующими, либо атеистами. Ясно. Я хочу сказать, - продолжал Влоб горячо, не давая собеседнику вставить хотя бы слово, - что далеко не все персонажи оборачиваются критиками (случись такое - хоть бросай жить!), нет, - в критики идут отрицающие бытие своего автора, то есть атеисты - во внутрикнижном масштабе, разумеется. Они не желают быть выдуманными каким-то там выдумщикам и как умеют и могут мстят ему, убедительно доказывая, что не автор измышляет персонажей, а они, персонажи, измышляют авторов. Вы скажете, что это крадено у Фейербаха: но я и не отрицаю эрудиции критика, я отрицаю только его бытие."
Ждем второго тома.

Рецензия Кальяна Каломенского и Георгия Петрова
--------------------------------------------------------------------------------

Сигизмунд Кржижановский "Сказки для вундеркиндов", Гудьял-пресс, 2000, под редакцией Вадима Перельмутера

Эту книгу можно назвать избранным Сигизмунда Кржижановского. Свое название она получила от авторского сборника, куда вошли небольшие произведения в основном начала двадцатых годов. Сборник так и не был опубликован при жизни, и еще долго после смерти автора. Что-то из него было исключено, зато добавлено некоторое количество более поздних произведений, в том числе и наиболее известных. Это "Квадратурин", о котором писал в своей известной монографии Вячеслав Курицын, это "В зрачке", "Воспоминания о будущем" и, конечно же, "Клуб убийц букв". Все эти тексты достаточно сильно отличаются от стилистики и содержания собственно "Сказок для вундеркиндов", даже их объем намного больше, что для Кржижановского было и для читателя сейчас существенно важно. Дело тут кроется в необычайной концентрации текста этого величайшего автора. Он может в двух-трех страницах изложить целый роман, а повесть в 60 страниц представляется уже гиперроманом. Об этом уже говорили, но это имеет под собой основу. Дело тут не только в идейном содержании, не только в сюжете. Так, например, Александр Тюрин слишком комкает свое повествование, постоянно ускоряет его, в результате получается почти стенография. У Кржижановского это не просто стенография, это стенография, написанная чрезвычайно ярким, местами даже вязким языком. Ему не нужно ничего ускорять, его слова сами по себе настолько вместительны, а их комбинации настолько информативны, что ускорение уже просто ненужно. Есть авторы, чьи произведения можно сокращать, публиковать так называемые "журнальные" или даже "газетные" версии. С Кржижановским этого просто невозможно сотворить. Мало того, что рука не поднимется, но ведь и нечего там сокращать. Каждое предложение информативно, но одновременно с этим - красиво. Такую смесь очень сложно представить. Это Саша Соколов, играющий в слова так, что получается краткая информативность Борхеса, причем менее умозрительная. Ко всему прочему Кржижановский - писатель-фантаст, хотя сам чаще называл себя экспериментальным реалистом. Но если оставить такую планку для такого рода писателей вообще, то не останется кроме него ни одного. А его современники вообще должны были бы сгореть от стыда. Даже Толстой и Беляев. Единственные, кому можно было бы хоть как-то сравниться - это Булгакову и Платонову, но кто их назовет фантастами в полном смысле этого слова?
Сигизмунда Кржижановского сравнивают, причем совершенно заслуженно, и с Борхесом, и с Майринком, и с Кафкой, и с Гоголем. Хотелось бы добавить в этот хрестоматийный уже ряд упоминавшегося выше Сашу Соколова и Джонатана Свифта, кому автор был очень близок содержательно.
Что же касается сюжетов, то они часто действительно свифтовские. Очень часто здесь появляются герои, уменьшенные до невероятных размеров и путешествующие по микромиру. Есть и сюжеты, типичные для фантастики уже двадцатого века - например, судьба открытия, как в "Воспоминаниях о будущем". Но если уж Кржижановский берется за какую-то тему, он воплощает ее так, как никто до него не смог и вряд ли после него сможет. Что касается судьбы открытия, то, абсолютно и безусловно, этот автор превзошел все известные нам произведения на эту тему (так же как Егор Радов превзошел своим "Дневником клона" все тексты о клонировании). Но если же заводить речь о Свифте, то тут будет уже не так просто ответить. Свифт был не таким простым автором, которого легко превзойти, но вот обойти Кржижановскому его удалось.
В данный том включены наиболее нарративные тексты. А, как известно, нарратив привлекает читателя куда как сильнее всего остального. Это даже своего рода рекламный ход - опубликовать избранное, даже, не побоимся такого слова, демо-версию, перед тем как публиковать полное академическое собрание сочинений. Большое спасибо за это стоит сказать Вадиму Перельмутеру и, конечно же, издательству Гудьял-пресс.
Ответить С цитатой В цитатник
Виктор_Алёкин   обратиться по имени Суббота, 23 Сентября 2006 г. 19:06 (ссылка)
http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2004/9/knp16-pr.html

Опубликовано в журнале:
«Новый Мир» 2004, №9

КНИЖНАЯ ПОЛКА ВИКТОРА КУЛЛЭ

Сигизмунд Кржижановский. Собрание сочинений. Составление и комментарии В. Перельмутера. Т. 1—3. СПб., “Симпозиум”, 2000 — 2003. Т. 1 — 701 стр.; т. 2 — 701 стр.; т. 3 — 673 стр.

От веселого перейдем к трагическому. Сигизмунд Доминикович Кржижановский (1887 — 1950), в отличие от анонимного автора “Приаповой книги”, ожидал печатного станка “всего лишь” полстолетия. С неимоверной, фантастической (впрочем, это вполне в духе Кржижановского) скоростью мы получаем готовенького, причем образцово прокомментированного гения. Гения, по выражению Георгия Шенгели, “прозеванного”. Тома его собрания по своей фундаментальности ничуть не уступают фундаментальному “симпозиумовскому” же Набокову. С выходом третьего тома публикация всего корпуса прозы завершена. Полное собрание Кржижановского продолжат еще два тома статей, эссеистики и записных книжек. Издание собрания сочинений Кржижановского — огромная, без преувеличений, заслуга “Симпозиума” перед отечественной культурой.

О трагической судьбе Кржижановского уже написано, и не раз. Можно провести параллель с тем же Кавафисом, практически не печатавшимся при жизни и обретшим в посмертии славу одного из самых значительных поэтов ХХ века. Это послужит своеобразным утешением — ибо уже сегодня можно с уверенностью сказать, что Кржижановского ожидает слава не меньшая. Вспомним, однако, что тихое прозябание Кржижановского в журнале “В бой за технику” отличается от тихой службы Кавафиса в Управлении мелиорации приблизительно в той же степени, в какой Москва отличается от Александрии. Если поэт отказывался публиковать стихи из гипертрофированной требовательности, “сверхкритичности”, то прозаик (лишенный, кстати, в отличие от поэта, шанса существования изустного) такой возможности попросту не имел.

По воспоминаниям современников, он был довольно невезучим человеком. Зато повезло посмертно. В первую очередь — с комментатором. Комментарии Вадима Перельмутера, иной раз многократно превышающие по объему авторский текст, являют собой редкий пример не только любовного и адекватного прочтения, но и глубокого проникновения в творческую лабораторию автора. За основательностью комментария стоит титанический четвертьвековой труд Перельмутера — годы архивных разысканий, собирания и изучения рукописей, тщетных попыток их публикации. Особо отмечу и оформление собрания, выполненное одним из лучших наших книжных художников Андреем Бондаренко.

После похвал изданию — несколько соображений о собственно прозе Кржижановского. Его сравнивали с Гоголем и Свифтом, Уайльдом и Кафкой, Гофманом и Майринком. Наиболее часто возникающая параллель — Борхес. Плотность письма у “русского Борхеса” действительно фантастическая. И дело даже не в том, что едва ли не из каждого несколькостраничного текста Кржижановского можно сотворить полноценный роман. Такое впечатление, что слова в его прозе задыхаются — им не хватает воздуха. При завидной изощренности его сюжетов, эта проза крепится не действием, но в первую очередь мыслью. Недаром автор столь часто опускает глаголы — лингвистический эквивалент действия. Его работа на уровне слогов и букв чревата едва ли не безумием: “Взбесившийся алфавит ползал вокруг меня по афишным столбам, по стенным плакатам, по крашеной жести, торчал из папок газетчиков, терся об уши концами и началами слов”. Подобное равенство человека и “части речи” станет знаковым как для литературы, так и для философии второй половины ХХ века. Вспомним у Бродского: “Как ты жил в эти годы? — Как буква „г” в „ого””.

Замечательно, что подобный метод работы не только предвосхищает будущее литературы, но и оказывается опрокинут в ее прошлое. Так, для Данте, по замечанию Бродского, “красота зависела от способности смотрящего различить в овале человеческого лица лишь семь букв, составляющих слова Homo Dei”. Данте сказал об этом в песни XXIII “Чистилища” — для Кржижановского, лишенного возможности прозреть в лицах окружающих именно эти семь букв, “взбесившийся алфавит” стал вполне реальным эквивалентом собственного Ада.

Даже не к Данте, а к последней книге трактата “О музыке” Блаженного Августина апеллирует следующий фантастический пассаж из повести “Воспоминание о будущем”: “Согласно записям, прошлое является результатом вытеснения восприятия А восприятием Б. Но если усилить сопротивляемость А, Б принуждено будет стать не на место А, а рядом. Так, нотный значок может присоединиться к предыдущему и по горизонтали, и по вертикали: в первом случае мы будем иметь дело с мелодическим временем, во втором — с гармонической его формой”. Августин, будучи одним из последних представителей античной традиции (прежде всего стоицизма) и одним из зачинателей традиции христианской, в равной степени принадлежал двум разным эпохам. Можно предположить, что подобный взгляд на природу времени становится возможен исключительно на переломе эпох — и, по Кавафису, именно у человека, соединившего в себе два противоположных мирочувствования.

Рискну озвучить очевидное: проза Кржижановского строится по законам поэзии. По степени эстетического и экзистенциального провбидения рядом с ним можно поставить разве что Хлебникова и позднего Мандельштама. Уникальным сочетанием философской интуиции, глубокого понимания музыки и поэтического слуха единственно могут быть объяснены многочисленные и разносторонние экскурсы Кржижановского в будущее культуры. В противном случае придется предположить, что наш автор и впрямь каким-то чудом исхитрился там побывать — и подсмотреть модели, изобретенные грядущими гениями ХХ века. К их числу можно отнести переплетение музыкального и философского начал в рассказе “Сбежавшие пальцы”, предвосхищающем “Доктора Фаустуса” Т. Манна, и даже походя оброненное в “Возвращении Мюнхгаузена” определение “Меньше единицы”.

Впрочем, на то он и Гений.
Ответить С цитатой В цитатник
Виктор_Алёкин   обратиться по имени Суббота, 23 Сентября 2006 г. 19:09 (ссылка)
http://www.gazeta.ru/culture/2006/06/30/a_687318.shtml

Памяти маньяка

Ян Левченко.

Завершается многолетнее издание собрания сочинений Сигизмунда Кржижановского – самого странного писателя в русской литературе.

Один из главных парадоксов чтения заключается в том, что без утилитарно-полезных книг мы, как правило, можем обойтись. Заменить аналогичной книжкой, найти лучше, на худой конец, обратиться к пересказу. Дешевая беллетристика тоже достаточно удобна. Какая, в сущности, разница, что читать в метро – «Ни с места, лейтенант Буй!» или «Задушенный в туннеле»? С художественной литературой, рассчитанной на содействующего читателя, так не выходит. Она незаменима и совершенно бесполезна. Это и есть настоящее развлечение.

Лютой зимой 1918 года красноармеец Сигизмунд Кржижановский стоял на посту и читал вслух Вергилия, за чем его и застал комиссар Сергей Мстиславский. Для тридцатилетнего Кржижановского, до революции опубликовавшего в Киеве несколько путевых заметок о Европе, это был счастливый случай. Через такого же ненормального Мстиславского он оказался в составе группы по подготовке Большой советской энциклопедии. Он сразу стал много писать, в том числе художественную прозу, но толком публиковаться так и не начал. Даже для относительно либеральных двадцатых это было совершенно невозможно.

В русской традиции ничего подобного не водилось. Кто-то справедливо называет Гоголя «Петербургских повестей» и «Записок сумасшедшего», кто-то «Бобок» Достоевского, но все это крайне приблизительно.

Свифт, Гофман, По, Лавкрафт, Майринк, Перуц, редко упоминаемый Амброз Бирс – такова писательская генеалогия Кржижановского, который одиноко, упрямо и без надежды на понимание создавал советский фантастический реализм. Другое, отчасти похожее одиночество Александра Грина оказалось удачливее ввиду своей недостаточной радикальности. Кржижановский то ли не хотел, то ли вправду не мог дозировать эксцентрику и продавать ее в доступной упаковке. Многие его сюжеты даже коллегам казались, мягко говоря, неординарными, что уж говорить о набиравшей силу цензуре. Настоящий фанатик Кржижановского, его публикатор и комментатор Вадим Перельмутер как-то написал: «Творчество Кржижановского состоялось. Биография – нет». Первая книжка его избранных рассказов появилась в 1989 году.

Кржижановский с защитным велеречивым тщеславием заявлял, что у него нелады с днем сегодняшним, зато с вечностью все в порядке. Право на такую непристойность он заработал тяжким трудом.

Первое собрание сочинений Кржижановского начало выходить стараниями Вадима Перельмутера с 2001 года. Сейчас дело близится к концу. В продаже появился четвертый том, где собраны эссе и статьи о словесных и сценических искусствах, подготовлен к печати последний том, куда войдут пьесы, незавершенные фрагменты, сор из архива. За пределами таких остаточных твердынь, как издательство «Наука», сейчас так почти никто не делает.

Но иначе нельзя. Кржижановский странен настолько, что у него нет слабых и сильных произведений, есть особое пространство, в каждой точке которого происходит черт знает что. Уплотняются, превращаются в вещи самые обычные слова. Немецкий философ Якоби встречается со словом «якобы», слово «странно» пускается в странствие, подчиняясь воле этимологии. Дух живет своей жизнью без всяких сакральных метафор.

Личность покидает тело, запутавшись в удостоверениях. Пальцы убегают от пианиста, предвещая фильм «Руки Орлака». Свидетельство о смерти видится единственным залогом того, что человек существовал.

И все это при помощи густых аллитераций, внезапно рождающих неологизмы вроде «скользя по осклизи». В плане языка для Кржижановского важен Андрей Белый, но не как учитель, а как либеральный новатор, чьи опыты следует довести до конца. Кржижановский как будто заговаривает реальность, которая ему открывается на месте той, что видят все остальные. Просто жить в ней невыносимо. Надо порождать текст.

Кржижановский всегда писал о самой литературе, даже в тех новеллах, где с буквами и словами ничего не происходило. Грубо говоря, он молол языком, который нес его мимо устоявшихся значений через неожиданные сближения к смысловым озарениям, когда смешным, когда страшным. Его статьи о литературе написаны так же, как новеллы. Если бы не были заранее заданы жанр и контекст, отделить художественное высказывание от аналитического было бы трудно. Исключение составляет разве что «Поэтика заглавий», кстати, единственное сочинение, которое удалось опубликовать в 1931 году в небольшом кооперативном издательстве «Никитинские субботники», обреченном на скорое закрытие.

Эта книжка открывает недавний четвертый том и представляет собой первопроходческое эссе о функции заглавия в тексте. Кржижановский метко сравнивает его с рефрактором телескопа – трубкой, помогающей астроному отыскивать нужный участок неба.

Обмен заглавиями – основа разговора о литературе. Историк – рассказчик, отбирающий удобные для рассказывания темы, которые описываются в двух словах. Поэтому история чего-либо – это тоже, по сути, обмен нагруженными словами, словами-знаками, по которым можно восстановить большой массив значений. Что ни тезис, то тема для изучения. В целом насыщенное описание эволюции книжной культуры, уместившееся на сорока страницах.

Тексты о театре, вошедшие в том, занимают значительно больше места. Это короткая «Философема о театре», небольшая монография «Комедиография Шекспира», статьи о Шекспире и Шоу. В отличие от «Поэтики заглавия» и еще нескольких работ о литературе, рассеянных внутри тома («Страны, которых нет» (эссе о фантастике), «Искусство эпиграфа: Пушкин»), театральная рефлексия гораздо вольнее по изложению.

»Судьба пугает всех, даже богов. К причинности же ни один ученый не боится придвигать своих очков. Судьба черна – причинность сера. <…> Однако можно, не разрывая нити причинности, просто развязать ей узел и снизать с нее явления – в мир чистой предположительности, свободного бы».

Если не знать, что так начинается одна из глав «Философемы о театре», можно было бы решить, что это отрывок из неизвестного сочинения Андрея Белого. Это единственный автор, чью хитрую, беззаконную, но цепкую «науку» можно соотнести с аналитикой Кржижановского. Но Белый не опоздал со своими отвлеченными развлечениями. Сейчас он хрестоматиен. Потенциал неудобочитаемых, но магнетических статей Кржижановского еще предстоит оценить.

Сигизмунд Кржижановский. Собрание сочинений в 5 томах. Том 4. Статьи. Заметки. Размышления о литературе и театре. СПб.: Симпозиум. 2006

30 ИЮНЯ 2006 14:46

Ответить С цитатой В цитатник
Комментировать К дневнику Страницы: [1] [Новые]
 

Добавить комментарий:
Текст комментария: смайлики

Проверка орфографии: (найти ошибки)

Прикрепить картинку:

 Переводить URL в ссылку
 Подписаться на комментарии
 Подписать картинку