-Метки

advertising cats celebrities and kittens charles dickens exlibris grab grace j grave illustrators józef ignacy kraszewski james herriot knut hamsun magazines marcel proust postcards s. d. schindler selma lagerlöf soo beng lim tombe ursula le guin vintage white cats wildcats Анна Ахматова Достоевский ЖЗЛ австрийская библиотека александр пушкин александр солженицын алексей герман белоснежка белые кошки библиотека "дн" библиотека драматурга библиотека журнала "ил" библиотека поэта биографии вася ложкин вениамин каверин воспоминания григорий чхартишвили давид самойлов даты джеймс хэрриот дикие кошки дмитрий мамин-сибиряк журналы иван ильин иван тургенев игорь глазов избранная зарубежная лирика иллюстраторы илья эренбург историческая библиотека йоста кнутссон календарь кнут гамсун котоарт котоживопись котофото коты кошки лев толстой литературные памятники марсель пруст мартин гарднер мастера поэтического перевода мемуары михаил булгаков некрополь некрополь,grave,tombe,grab николай гоголь нобелевская премия обложки книг осип мандельштам открытки памятники письма поэтическая россия пространство перевода реклама ретро с. д. шиндлер самоубийство светлана петрова сельма лагерлёф сергей довлатов сергей штерн сериалы собрание сочинений тайны истории урсула ле гуин фильмы фото фотографы художники чарльз диккенс человек и кошка юзеф игнацы крашевский юрий коваль

 -Рубрики

 -Поиск по дневнику

Поиск сообщений в Виктор_Алёкин

 -Подписка по e-mail

 

 -Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Создан: 14.08.2006
Записей:
Комментариев:
Написано: 39291

И вас я помню, перечни и списки,
Вас вижу пред собой за ликом лик.
Вы мне, в степи безлюдной, снова близки.

Я ваши таинства давно постиг!
При лампе, наклонясь над каталогом,
Вникать в названья неизвестных книг.

                                             Валерий БРЮСОВ

 

«Я думал, что всё бессмертно. И пел песни. Теперь я знаю, что всё кончится. И песня умолкла».

Василий Розанов. «Опавшие листья»

 http://vkontakte.ru/id14024692

http://kotbeber.livejournal.com

http://aljokin-1957.narod.ru

 aljokin@yandex.ru

 


Николай Богомолов. Вокруг «Серебряного века»: Статьи и материалы

Четверг, 31 Марта 2011 г. 11:46 + в цитатник

Независимая газета

  |  non-fiction, филология, мечтатели
Андрей Мартынов

Реальный фантом

Был ли Серебряный век парадоксом

Николай Богомолов. Вокруг «Серебряного века»: Статьи и материалы.
– М.: Новое литературное обозрение, 2010. – 720 с.

Знаменитый мыслитель Григорий Сковорода оставил после себя эпитафию: «Мир ловил меня, но не поймал». Наверное, так и должно происходить с любой значительной личностью или явлением. Ощущение какой-то неуловимости, непознанности. Например, Серебряный век. Историк литературы Николай Богомолов (Москва) пишет о проблемах самого названия этого феномена, его временных границах.

Ведь эпоха рубежа XIX–XX веков не ограничивалась лишь модернизмом в широком значении слова (синонимом которого, как правило, и выступает Серебряный век) – это время Льва Толстого и Антона Чехова, Владимира Короленко и Викентия Вересаева. Да и многие другие писатели не могут быть атрибутированы в рамках какой-то одной школы: Иван Бунин, Максим Горький, Иван Шмелев...

Не меньше возникает вопросов и с датами. Начало Серебряного века относят к 1892 или 1894 году – времени знаменитой лекции-манифеста Дмитрия Мережковского «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы» и первых двух выпусков «Русских символистов» Валерия Брюсова. Такое определение, по мнению Богомолова, не совсем верно: уж слишком семантически текст Мережковского укоренен в предшествующей культуре, а стихи символистов не обладают ясным пониманием того, что же такое символизм. Не зря позднее Брюсов признавал правоту едкой критики в свой адрес со стороны поэта и философа Владимира Соловьева. А когда завершился Серебряный век? В 1917-м? Но гибельность переворота осознали лишь Зинаида Гиппиус и Дмитрий Мережковский. Позднее? И где поставить дату, фиксирующую, что атмосфера сменилась простой механической инерцией?

Исследователь обстоятельно реконструирует неизвестные факты биографии и малоизученные аспекты творчества декадентов. Он пишет о студенческих годах Валерия Брюсова, истории создания им программных «Ключей тайн». Разбирает участие в жизни знаменитой «Башни» Вячеслава Иванова Федора Сологуба, с которым у Вячеслава Великолепного были довольно непростые отношения. Кстати, именно у Федора Кузьмича Иванов и его супруга Лидия Зиновьева-Аннибал познакомились с Александром Блоком. Касаясь Сологуба, ученый обращает внимание на неожиданную параллель с Достоевским. Точнее, на схожесть описания садовых ножей, которыми сходящий с ума главный герой «Мелкого беса» Передонов зарезал Володина, а Рогожин – Настасью Филипповну.


Сложно поймать фантом...
Леонид Соломаткин. Ловля рыбы острогой ночью. 1867. Государственный Русский музей

Есть в сборнике и архивные публикации. Интересны, хотя и крайне субъективны, конспекты бесед поэта и слависта Юрия Иваска с Георгием Адамовичем, Ириной Одоевцевой и другими литераторами, поделившимися воспоминаниями о Серебряном веке. Например, парадоксальное сравнение стихов Осипа Мандельштама и Бориса Пастернака, предложенное Адамовичем. У Мандельштама в стихах «виолончельно-бархатный звук», как до этого было у Тютчева, а у Пастернака «звук деревянный». А впрочем, не был ли и сам Серебряный век парадоксом?

Пишет Богомолов и о том плодотворном влиянии, которое оказал Серебряный век на последующую культуру. И не только творчеством ведущих поэтов и писателей, намного переживших эпоху (Борис Пастернак умер в 1960-м, Сергей Маковский – в 1962-м, Георгий Адамович – в 1972-м), но и зачастую неуловимым (как и его содержание или временные границы) воздействием. Так, в «Прощании с гитарой» Александра Галича присутствуют замаскированные аллюзии из того же Пастернака, а точнее, его стихотворения «Красавица моя, вся стать…». Последнее неудивительно, если учитывать желание Галича продолжить традиции отечественного модернизма. А что автор прикрывает пастернаковские слова подзаголовком «Подражание Аполлону Григорьеву» и перифразой из его «Цыганской венгерки», так это вполне в духе самого Серебряного века, с его мистификациями и интеллектуальными играми. Не зря он был остроумно назван другим историком литературы Омри Роненом «умыслом и вымыслом». Сложно поймать фантом. Хотя его иллюзорность порой оказывается вещественнее реальности.

материалы: НГ-ExLibris © 1999-2011 Опубликовано в НГ-ExLibris от 24.03.2011
Оригинал: http://exlibris.ng.ru/non-fiction/2011-03-24/6_phantom.html
Рубрики:  БИБЛИОТЕКА
СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК

Метки:  

Понравилось: 1 пользователю

Герман Гессе. Кризис

Четверг, 31 Марта 2011 г. 11:10 + в цитатник

Две души Германа Гессе

 

Герман Гессе. Кризис / Перевод с немецкого Елизаветы Соколовой, Соломона Апта и Оксаны Волковой. - М.: Текст, 2010. - 176 с.

Вышла книжка стихов Гессе (1877-1962) - писателя, которого у нас давно знали и, в отличие от некоторых других прославленных немецких классиков, любили и продолжают любить. Если интерес к Томасу Манну или Роберту Музилю, как ни горько в этом признаться, в последнее десятилетие поугас, то Гессе раскупают, а значит, читают и перечитывают. Любят и знают (могу сослаться на своих студентов-филологов) его совсем непростые романы - “Демиан (1919), “Сиддхарту” (1922), “Степной волк” (1927). Любят, может быть, не столько за высокое мастерство, а потому что в кризисное для Германии время он не побоялся сказать о невыносимой тяжести религиозных и моральных заповедей, порабощающих волю молодого человека, о хаосе, преодолеть который, хотя бы в своей душе, может только собственное нравственное чувство. Ценят, значит, смелость и искренность, а кроме того, затеянную автором в романе игру.

Стихи Гессе переводили у нас меньше, чем прозу. Среди переводчиков был Сергей Сергеевич Аверинцев, который любил саму простоту высоких и чистых стихов его просветленной старости (“Ступени”). Сборников стихотворений Гессе у нас, насколько я знаю, не выходило.

И вот появилась книжка, переведенная и составленная Елизаветой Всеволодовной Соколовой, автором книги о новейшей немецкой прозе (Диалог невозможен: коммуникативная проблематика в современной немецкой прозе. - М., 2008) и заслуживающих восхищения переводов из поэтов ХХ века Готфрида Бена и Ингеборг Бахман...

В появлении этой книги есть что-то неожиданное и, с другой стороны, глубоко оправданное. Важно представить себе роль и место этих стихов в творчестве Гессе. Отличает их и особая судьба.

Е. В. Соколова точно фиксирует время создания первоначального варианта - зима 1925/1926 года. Гессе писал эти стихи ночами, фиксируя впечатления прошедшего дня. То, что получилось, он отнес своему издателю С. Фишеру, нашедшему, однако, что такие стихи могут скорее скомпрометировать известного романиста, и предложившему изложить “то же самое” в более удобоваримой прозе.

Тоненькая книжка, озаглавленная автором “Кризис”, собиралась постепенно, одновременно с работой над вскоре сразу завоевавшим широкий успех романом “Степной волк” (1927), и вышла в свет в 1928 году, на следующий год после публикации романа. Она была рождена тем ощущением шаткости жизни и утративших смысл понятий, о которых Гессе писал еще на пороге двадцатых годов.

Читатели “Степного волка” могли догадаться о биографической основе романа - о трагически пережитой писателем мировой войне и “дохлом”, преступном времени, наступившем потом. В годы войны тяжело заболела жена Гессе, распалась семья, душевная смута заставила его обратиться к психоанализу. В течение нескольких лет Гессе был пациентом ученика Карла Юнга доктора Ланга, выведенного впоследствии в повести “Паломничество в страну Востока” (1932). Роман был преисполнен отвращения к благоденствующему мещанству. Но критика автора задевала и близкого ему героя. Писатель Гарри Галлер чувствовал себя разорванным на “две души”: с одной стороны, он утонченный интеллектуал, с другой - так он во всяком случае думает, хищный Степной волк. Именно с Гарри Галлером совершаются в романе невероятные превращения. На экране Магического театра (вход “только для сумасшедших”) он видит не два, а множество возможных своих воплощений, среди них опасные и страшные. О превращениях с жесткой откровенностью говорится, однако, не только в романе, но и в стихах сборника “Кризис”. Автор пытается понять не только то, что происходит со временем, но и что происходит с человеком. Разница между романом и стихами, однако, весьма велика.

В романе, как и предопределено самим жанром, герой увиден глазами других действующих лиц. С ироническим сочувствием смотрит на него случайно встреченная, но ставшая ему близкой Гермина (знаменательно совпадение инициалов: Гарри Галлер - Гермина). О странном жильце, поселившемся в их доме, пишет в своих записках племянник хозяйки. Наконец, о человеке по имени Гарри Галлер говорится в дешевой брошюре, врученной герою на улице (“Людей типа Г. Г. на свете много”, - читает он там с удивлением).

В стихотворениях сборника “Кризис”, где автор также именует себя порой Степным волком, он представлен читателю без заслона - сам он в этих лирических стихах прямо говорит о себе, своем возрасте и своей ситуации - пятидесятилетний мужчина. Этот прямой суд безжалостен.

Половина столетия - это для Гессе не та высокая “середина жизни”, о которой написал свое знаменитое стихотворение Гельдерлин. Это скорее тот возраст и те просыпающиеся в это время страсти и муки, которые были описаны Т. Манном в новелле о пятидесятилетнем писателе “Смерть в Венеции” (1913). Многое навсегда позади. Жизнь перевалила за середину и как будто идет к концу. Перед нами одинокий человек, совершенно изверившийся в своем призвании.

Поразительно, что эти стихи писались одновременно и вскоре после увидевшего свет прославившегося романа! Поразительно, что в самой жизни автора происходит то расщепление целого на две несхожие половины, которое стало центром его романа. Знаменитый писатель, не раз стяжавший широкий успех, видит себя в этих стихах лишенным всякой опоры. Он пытается повернуть назад время, хочет заново прожить жизнь - на этот раз совсем по-другому. Он открывает для себя (так это было и в романе) с трудом дающиеся ему танцы, женщин, выпивку. Все это приносит, однако, лишь краткое удовлетворение. В стихотворении “Каждый вечер” безнадежно именно повторение:

Каждый вечер равно горький,

Танцы, выпивка, веселье,

У себя потом в каморке

Я лежу в пустой постели.

Читая стихи сборника, то и дело с немалым трудом приходится убеждаться, что перед нами действительно автор полюбившегося нам романа. Это следует, однако, не только из предпосланного стихам обращения автора к друзьям, которых он просит если не принять стихи, то хотя бы понять его самого. Очевидны и тематические связи между близким автору героем романа и лирическим героем стихотворений. Речь в стихах, как и в романе, заходит, например, о джазе - без того, однако, сопротивления, которое джаз и саксофонист Пабло вызывали у Гарри Галлера. Теперь автор и сам бы не прочь овладеть саксофоном: “Когда б на банджо я играть умел, / На саксофоне надрывался в джазе...” (“Зависть”). Напротив, перестала быть опорой музыка Моцарта. В книгу включено полное поклонения Моцарту стихотворение “Бессмертные”, перенесенное сюда самим автором из текста романа (перевод С. К. Апта). Но в сборнике есть и стихотворение “‘Волшебная флейта’ в воскресенье”, где музыка не помогает: “Все восторги искусства, приносившие счастье мне прежде, / Вспыхнув разом в испуганном сердце, влекли за собой, / Но рассыпались в брызги, оставив растущую боль”. Конец стихотворения: “Убегаю, бегу, чтоб себя поскорее убить... / Сяду где-нибудь - там, где вино и коньяк, - буду пить”. Мучает и желание переживать еще и еще раз любовь и близость - “Тысячу тысяч раз, сколько возможно...” (“В бессонную ночь”)

Автор стихов уже готового к выходу, а вскоре и появившегося романа, глубоко и всерьез разочарован в себе как писателе: “Когда-то я был поэтом, / А теперь лишь стишки удаются, / И те, кто читает это, / Ругают их или смеются. / Когда-то я мудрым был, много знал, / Почти у цели стоял, / А теперь вдруг стал дураком опять, / Мне опять начинать с азов...” (“Наблюдение”).

О ком и о чем пишет в этих стихах знаменитый писатель? Кого он имеет в виду? Что это такое? Он пишет правду. Правду о себе самом. О возможной утрате таланта. Об упущенной жизни. О старости. О множестве лиц и множестве судеб в каждом человеке.

В предисловии к сборнику “Кризис” Гессе предуведомлял своих друзей, что эти стихи написаны “о тех жизненных этапах, когда дух устает сам от себя, сам себя свергает с трона, освобождая дорогу природе, хаосу, животному началу”. Новое “воспарение духа” началось у самого Гессе тогда же, во время работы над “Степным волком”, оно продолжилось с начала 30-х годов (“Паломничество в страну Востока”; начало работы над “ Игрой в бисер”). Но написанное в стихах сборника “Кризис” относится к другой стороне его жизни и другому его лицу (подобно тому распадению на множество лиц, которое Гарри Галлер увидел на экране “Магического театра”). Относятся эти стихи и к тем, кому и не снится работа над романом. Они написаны о реальности старения, о многоликости человека, о тех силах хаоса, животном, природном начале, которое живет в каждом и, как утверждает Гессе, быть может, становится в конце концов наиболее благотворным для творчества.

Еще в годы войны Гессе написал ряд статей о Достоевском. В одной из них “Мысли об ‘Идиоте’ Достоевского” он говорил о поразившей его в герое Мышкине способности понимать справедливость несовместимых суждений: стоя у тела убитой Настасьи Филипповны, Мышкин понимает и убийцу, и жертву. Несовместимое сходится. Нравственность и религиозные убеждения людей, писал Гессе в те же годы, оказались неспособными остановить кровопролитную бойню. Важнейшую составляющую натуры человека Гессе увидел тогда в желаниях людей, как гораздо более прочной, жизненной основе их поступков, - в их “своенравии”. И этой важнейшей проблеме, по-разному решавшейся писателем в разные годы, посвящены стихи сборника.

Это не только правдивые, но и совершенные стихи. Как и положено в стихах, лирический герой не имеет “соглядатаев”. Но в самом тексте стихов, в их стиле присутствует отстраняющая ирония. Эти стихи не только безжалостно правдивы, но и ироничны, насмешливы, грубы. Порой эти “стишки”, как назвал их в одном стихотворении сам автор, напоминают уличные или эстрадные “Bankellieder”: в горечь и прямоту сказанного вмешивается и насмешливо примиряющее - “в известной степени...”; или безжалостно-насмешливое - “так и сидим на шатких своих стульчиках”; или домашнее и будто бы извиняющееся - “Я очень джаз люблю и алкоголь”.

Составитель и главный переводчик книги Елизавета Всеволодовна Соколова объяснила в своем послесловии выбор автором греческого написания слова “Krisis”: греческое значение этого слова подразумевает “решение, приговор, решительный исход”. Приговор себе и времени в этих стихах очевиден; решение и решительный исход, как полагал автор, возможны.

Книга стихов Гессе не имела бы такого значения, если бы не были столь убедительными переводы стихов - точные, резкие, несентиментальные.

Нина Павлова

http://magazines.russ.ru/inostran/2011/2/bi11.html

 

Рубрики:  СТРАНЫ/Германия
БИБЛИОТЕКА
НОБЕЛЕВСКИЕ ЛАУРЕАТЫ
СТИХИ

Метки:  

В. Э. М о л о д я к о в. Валерий Брюсов. Биография

Четверг, 31 Марта 2011 г. 11:01 + в цитатник
Опубликовано в журнале:
«Новый Мир» 2011, №3
 
 
Юрий Орлицкий

КОЛЛЕКЦИОНЕРЫ И КУЛЬТУРТРЕГЕРЫ

 

В. Э.  М о л о д я к о в.  Валерий Брюсов. Биография. СПб., «Вита Нова», 2010, 222 стр. («Жизнеописания»).

 

Подарочная биографическая серия петербургского издательства «Вита Нова» в последние годы завоевала заслуженную популярность как у библиофилов (благодаря прекрасному качеству издания и образцовому, поистине коллекционному внешнему виду), так и у специалистов, обычно читающих подобные издания с некоторым предубеждением. Однако к биографическим книгам С. Старкиной о Хлебникове, О. Лекманова и М. Свердлова о Есенине, П. Басинского о Горьком, что называется, хотелось бы, да не придерешься — написаны они настоящими профессионалами и притом в полном смысле слова «на века».

Совсем недавно эта серия пополнилась еще одним увесистым (шесть с половиной сотен страниц увеличенного формата) томом: биографией Валерия Брюсова, написанной В. Э. Молодяковым.

Наш читатель знает широту интересов известного московского библиофила и по совместительству токийского профессора-политолога Василия Элинарховича Молодякова. В свои 43 года он успел написать и выпустить более двух десятков книг, причем очень разных: несколько томов по истории Японии и русско-японских отношений, биографию Риббентропа, записки библиофила. Но особый интерес представляют его работы, связанные с русским Серебряным веком, и в первую очередь — с Валерием Брюсовым, среди которых — подготовленные Молодяковым три тома ранее не публиковавшихся произведений поэта.

Интерес к личности и творчеству в советские годы наиболее прославленного, а в наше время почти забытого символиста (спасибо за это М. И. Цветаевой, припечатавшей в свое время: «Герой труда Валерий Брюсов»!), основоположника и бессменного лидера московского символизма самым естественным образом привел Молодякова к созданию биографии поэта.

Причем, в отличие от книги, например, Старкиной, ее не назовешь в полном смысле слова научной: слишком силен в ней сознательно субъективный, художественный элемент. Молодяков — настоящий апологет своего героя, он не просто защищает его как от нападок современников, так и от забвения и небрежения потомков — он стремится показать, чем уникальна эта личность для нашей культуры.

Сразу надо сказать: ему это удается. Конечно, книга понравится не всем, но не заметить и не признать ее объективные достоинства невозможно. Потому что написана она прежде всего настоящим знатоком, влюбленным в свой предмет и досконально его изучившим.

Автор начинает биографию Брюсова даже не с его детства, а с жизнеописания деда поэта, Кузьмы Андреевича, выбившегося благодаря своим талантам в богатые московские коммерсанты. Этот экскурс в книге Молодякова — не проявление обычной добросовестности архивариуса, а одно из объяснений особенностей личности поэта. Биограф делает акцент на коммерческом даре Кузьмы Андреевича, ставшем через поколение основой необыкновенных организаторских способностей внука; точно так же, рассказывая о другом его деде, Александре Яковлевиче Батурине, основательный и въедливый Молодяков не только упоминает о его дилетантских литературных опытах, но и с библиофильской скрупулезностью описывает его книгу и даже цитирует одну из басен. А характеризуя отца поэта, отмечает и «культуртрегерский пафос» выпускавшихся им рукописных газет, и даже то, что он вел свой юношеский дневник латинскими буквами: и то и другое, по справедливому утверждению биографа, отчетливо сказалось потом в разносторонней творческой деятельности Валерия Яковлевича — и в его собственной просветительской и издательской работе (тоже начинавшейся домашними рукописными журналами), и даже в практике называния своих юношеских поэтических книг латинскими названиями! Словом, автор книги прослеживает биографию своего героя даже не с первых его шагов, а с времен, на многие годы предшествовавших этим шагам, но уже имевших к ним прямое отношение.

Этот фрагмент книги наглядно демонстрирует одну из ее важнейших особенностей: подбор материала порой может показаться избыточным, но эта избыточность необходима автору для его построений и аргументов. А все они, как я уже говорил, нацелены на то, чтобы показать уникальность личности Брюсова — не только как первоклассного русского поэта, но и как великого организатора новой русской культуры, человека неправдоподобной широты интересов и фантастической работоспособности: именно эти качества, по убеждению Молодякова, сделали Валерия Яковлевича тем, кем он стал.

Но в первую очередь он был все-таки поэтом: не случайно большинство разделов и глав книги названо по заглавиям его поэтических сборников. Стихи обильно (и уместно!) цитируются в книге, но почти никогда не становятся здесь предметом литературоведческого анализа: автор справедливо полагает, что биография прежде всего должна излагать, причем с особой тщательностью и точностью, факты жизни поэта.

Впрочем, иногда биограф пытается стать филологом: так, анализируя очень важную, по его убеждению, позднюю поэму Брюсова «Дом дней», которая, по мнению Молодякова, «никем всерьез не изучалась», автор начинает разбирать содержащиеся здесь реминисценции и цитаты и… вдруг отступает: «Всему этому можно искать объяснения или ждать, когда они придут сами собой». И снова возвращается к своему делу — биографии поэта.

Нельзя сказать, что у Молодякова не было предшественников. Это и сам Брюсов, оставивший нам свои автобиографические записки и дневники, и его современники, написавшие немало мемуарных текстов, и, наконец, авторы предшествующих биографических книг о поэте — Николай Ашукин, книга которого, основательно переработанная его учеником Р. Щербаковым, недавно вышла в серии «ЖЗЛ», и Михаил Шаповалов — автор недавней небольшой книги о поэте, адресованной школьникам. Не говоря уже о знаменитых исследователях творчества поэта, таких как М. Гаспаров, С. Гиндин, Д. Максимов. Но в книге Ашукина, как известно, нет ни одного небрюсовского слова: это своего рода биографический коллаж из мемуаров, дневников и писем поэта, а брошюра Шаповалова носит чисто учебный, прикладной характер. К тому же обе названные книги несут на себе явный отпечаток времени, увы, не способствовавшего серьезному анализу символистского поэта. Так что издатели не погрешили против истины, назвав книгу Молодякова «первой биографией лидера русских символистов»; парадоксально, но факт: советская власть не решилась в свое время заказать «правильную» биографию своему «герою труда», очень уж многое пришлось бы для этого фальсифицировать!

Больше того: один из, как прежде говорили, «основоположников советской литературы» в это самое советское время издавался так же скудно и фрагментарно, как и другие его современники и единомышленники: лишь малая часть его произведений вошла в знаменитый восьмитомник. Сейчас, на фоне прекрасно и полно переизданных поэтов его поколения — от Мережковского и Гиппиус до Г. Иванова и Ахматовой, — это выглядит вопиющей несправедливостью!

Остановлюсь на еще одной незначительной на первый взгляд подробности: вот биограф пишет о первой публикации будущего поэта — письме десятилетнего Брюсова в редакцию детского журнала «Задушевное слово». Воспроизведя в книге первые печатные строки будущего поэта, Молодяков считает необходимым показать читателю и то, как они выглядели на журнальной страничке. Точно так же возникают на страницах книги и все ее персонажи — начиная от самых главных вплоть до самых малозначительных: в тексте биографии сотни иллюстраций. Многие воспроизводятся впервые; другие были прежде рассеяны по редким изданиям и никогда не воспроизводились в приличном качестве. Причем это касается не только портретов и факсимиле книжных страниц, напечатанных на специальных цветных вклейках, но и тех иллюстраций, которые расположены непосредственно рядом с иллюстрируемым текстом (а не на расстоянии нескольких страниц, как это нередко бывает). Это для автора книги и ее издателей принципиально: визуальный ряд должен помогать читателю.

Под многими фотоматериалами стоит подпись «публикуется впервые»; это же можно сказать о многих цитируемых документах. Да и те, которые уже были когда-то опубликованы, здесь тщательно собраны и прокомментированы, так что без особого преувеличения можно сказать — заново введены в оборот.

Поднимая на щит своего героя, Молодяков не робеет перед признанными авторитетами. Вот, например, одна из последних глав книги: о «римской идее» Брюсова, в сфере интересов которого (особенно в последние годы) римская история и культура занимали значительное место. Это и романы поэта, и его переводы из римских классиков, и задуманная, но так и не написанная книга «Золотой Рим». Молодяков цитирует ироническую оценку этого замысла М. Гаспаровым: «...редкостный апофеоз бюрократического строя с эстетической точки зрения» — и тут же дает собственный «неуместный» комментарий: «...выходя за пределы дозволенного биографу, замечу, что ему было бы о чем поговорить с Юлиусом Эволой, главным трибуном „римской идеи” и „языческого империализма” в ХХ веке». Так в книгу о прошлом неумолимо вторгается «лишняя», казалось бы, современность. И это тоже — важная черта биографии, написанной Молодяковым.

В биографических томах «Вита Новы» обычно нет авторских предисловий. Но для Молодякова издатели сделали исключение: дали ему несколько страниц для обозначения своей позиции. Вот что в этом предисловии, в частности, сказано: «Описание жизни Брюсова день за днем может занять несколько томов, подобных тому, который читатель сейчас держит в руках. Автор лучше, чем кто бы то ни было, сознает, что смог охватить далеко не все, ибо нельзя объять необъятное: всегда найдется незамеченный факт, неотправленное письмо, оживший слух. Но все же надеется, что не упустил ничего принципиально важного и не исказил облик своего героя, причудливо двоившийся уже в восприятии современников. Я люблю своего героя и не скрываю это». И еще одну цитату из этого же предисловия — теперь уже объясняющую уникальность биографа и его метода — хотелось бы привести здесь: «Ученые работают с источниками, но предпочитают делать это в архивах и библиотеках, а дома держат ксерокопии или файлы. Коллекционеры собирают старые книги, рукописи, фото, но тематика собирания редко связана с их основной профессией. Исключения бывают — тогда выигрывают и ученый, и собиратель. Один американский филолог заметил: „Не понимаю, как можно быть историком литературы, не будучи коллекционером. Любой ученый, ограничивающийся книгами, которые может достать в библиотеках, занимается лишь тем, что ограничивает себя. Я стал исследователем раньше, чем коллекционером. Исследования сделали меня коллекционером: для работы я нуждался в собрании, которое за меня не мог составить никто другой. И был вознагражден! Мое собрание породило столько статей и заметок, что всех уже не помню. Единственная проблема — найти время и написать обо всем, что я узнал из него”.

Валерий Яковлевич сам собирал редкие книги и документы, понимая их важность и зная их очарование. Поэтому я часто обращался к своему „брюсовскому” собранию, равно как и к собраниям друзей-коллекционеров».

Что может реально дать такое коллекционирование, Молодяков демонстрирует в конце книги, приводя по материалам своего архива «последнее слово Валерия Яковлевича» — отрывок из рецензии поэта на книгу молодого коллеги «Как пахнет жизнь»: «Я боюсь, что Троцкий поторопился, выдавая такую ответственную рекомендацию Безыменскому». Вот вам и герой труда, слуга режима!

…И наконец, это просто очень красивая книга: как всегда в «Вита Нове», со вкусом оформленная, тщательно вычитанная, солидная и вместе с тем лишенная всякого намека на безвкусие многих нынешних «дорогих» книг. В общем, вполне в духе самого Валерия Яковлевича — купеческого потомка, прошедшего блестящую школу мировой культуры.

Юрий Орлицкий

Рубрики:  БИБЛИОТЕКА/Биографии, мемуары, дневники, переписка
СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК/Валерий Брюсов

Метки:  

Джейн Остен. Любовь и дружба и другие произведения. Предисловие Г. К. Честертона

Четверг, 31 Марта 2011 г. 10:33 + в цитатник

Джейн Остен. Любовь и дружба и другие произведения. Предисловие Г. К. Честертона – М.: Текст, 2004

 

ПРЕДИСЛОВИЕ

     В недавней газетной полемике, посвященной непроходимой глупости человека во все времена его существования, кто-то обмолвился, что в мире Джейн Остен женщина, которой делалось предложение, имела обыкновение падать в обморок. Признаться, всем тем, кому приходилось читать Джейн Остен, подобный пример покажется несколько странным. Элизабет Беннет, к примеру, было сделано не одно, а два предложения, причем двумя весьма самоуверенными и даже блестящими поклонниками, и в обморок она, разумеется, не упала. Если уж на то пошло, к обмороку были ближе ее воздыхатели. Как бы то ни было, следует забавы (а может, и поучения) ради заметить, что самое раннее произведение Джейн Остен, публикующееся здесь впервые, можно было бы назвать сатирой на истории о падающих в обморок женщинах. «Опасайся обмороков... хотя порой они и прибавляют сил и радости, поверь: если они будут повторяться слишком часто и в неурочное время, то в конечном счете могут подорвать твое здоровье». С этими словами умирающая София обратилась к безутешной Лауре, и, уверен, найдутся современные критики, кото-

5

 рые воспримут эти слова как доказательство того, что первое десятилетие девятнадцатого века всё общество пребывало в глубоком обмороке. В действительности же суть этой небольшой пародии заключается в том, что чувствительность высмеивается здесь вовсе не потому, что она была фактом, пусть даже фактом, продиктованным скоротечной модой, а единственно потому, что она была чистым вымыслом. Лаура и София смешны и не похожи на живых людей оттого, что в обморок они падают иначе, чем настоящие женщины. Современные умники, которые считают, что истинные леди только и делали, что падали в обморок, поверили  Лауре и Софии, а не Джейн Остен. Поверили не жившим в это время людям, а сочинявшимся в это время бредовым романам, которым не верили даже те, кто их читал. Они с легкостью проглотили все несообразности «Тайн Удольфо» — юмор же «Нортенгерского аббатства» оценить не сумели.

    И то сказать, в этой «пробе пера» юной Джейн Остен угадывается Джейн Остен более зрелая и, прежде всего, Джейн Остен-сатирик, автор «Нортенгерского аббатства». О значении сатиры в творчестве Джейн Остен еще будет сказано, однако прежде стоило бы вкратце остановиться на ранних произведениях писательницы как на факте истории литературы. Общеизвестно, что Джейн Остен оставила незаконченный фрагмент, который впоследствии издавался под названием «Уотсоны», и «Леди Сьюзен», законченный роман в пись-

6

 мах, который сама она, по всей вероятности, решила не издавать. Наши литературные предпочтения — это, разумеется, чистейший предрассудок в том смысле, что в них проявляются наши вкусы, абсолютно ни на чем не основанные. В то же время должен признаться: я считаю чистейшей историческое случайностью, что такие относительно скучные вещи, как «Леди Сьюзен», уже изданы, а такие относительно яркие вещи, как «Любовь и дружба», впервые издаются только теперь. Лишь литературным курьезом можно объяснить, что подобные литературные курьезы словно ненароком от нас скрывались. Никто не спорит: можно далеко зайти, если без конца высыпать на голову бедному читателю содержимое мусорной корзины великого писателя, которая от этого становится ничуть не менее священной, чем его могила. И вместе с тем, ни в коей мере не желая навязывать читателю свое мнение и свой вкус, хочу заметить, что я бы с удовольствием оставил «Леди Сьюзен» в мусорной корзине, если бы имел возможность переписать в свою записную книжку «Любовь и дружбу» — вещь ничуть не менее смешную, чем бурлески Пикока или Макса Бирбома.

    Джейн Остен всё оставила своей сестре Кассандре, в том числе эти и другие рукописи; второй том рукописей, содержащий эти произведения, достался после смерти Кассандры ее брату, адмиралу сэру Фрэнсису Остену. Адмирал передал этот том дочери Фанни, которая, в свою

7

очередь, оставила его своему брату Эдварду, ректору Барфестона в Кенте и отцу миссис Сандерс, чьему мудрому решению мы обязаны публикацией первых литературных причуд ее двоюродной бабки. Пусть каждый читатель судит о них сам, я же считаю, что, во-первых, Дж. Остен внесла в литературу и в литературную историю нечто очень важное и что, во-вторых, вместе с шедеврами великих мастеров постоянно издают и превозносят целые горы рукописей, куда менее занятных и куда менее примечательных, чем эти писаные в детской веселые страницы.

    В самом деле, «Любовь и дружба» а также некоторые схожие отрывки из других ранних сочинений писательницы помещенных здесь же, — это, в сущности, искрометная пародия, нечто гораздо более блестящее, чем то, что дамы того времени называли «блестящей шуткой». Это одно из тех произведений, которое читаешь с тем большим удовольствием оттого, что знаешь: оно и писалось с удовольствием, ведь ее автор был тогда еще очень молод и оттого очень весел. Считается, что Джейн Остен написала эти вещицы в возрасте семнадцати лет, — по всей видимости, в том же духе, в каком издается семейный журнал: в рукописи есть виньетки, сделанные рукой ее сестры Кассандры. Вся вещь полнится той жизнерадостностью, какой всегда больше в частной жизни, чем в публичной, — в доме ведь люди смеются громче, чем на улице. Многие ее поклонники,

8

 очень может быть, и не ожидали (больше того – не оценили) юмор, скрытый в письме одной юной леди, чувства которой «были слишком сильны для ее ума» и которая словно бы невзначай замечает: «Я убила своего отца в самом начале жизни; с тех пор я уже убила свою мать и вот теперь собираюсь убить сестру». Лично я считаю эти строки превосходными – не поступок юной леди, разумеется, а ее признание. Но в юморе Дж. Остен даже на этом этапе есть, помимо смеха, и кое-что еще. Почти всюду ощущаешь не просто абсурд; а изящный, тонкий абсурд; уже дает себя знать – и в немалой степени – истинно остеновская ирония: «Благородный человек сообщил нам, что зовут его Линдсей, руководствуясь собственными соображениями, однако впредь я буду называть его «Тэлбот»». Неужели найдется хоть один человек, который захотел бы, чтобы эти строки исчезли в мусорной корзине? «Она была всего лишь добропорядочной, благородной и обязательной молодой женщиной и потому никак не могла вызвать у нас антипатию — разве что презрение». Неужели этот образ не напоминает нам, пусть отдаленно, Фанни Прайс? Когда в сельской хижине на берегу Аска раздается громкий стук в дверь, отец героини интересуется, чем вызван возникший шум, и постепенно, шаг за шагом, обитатели хижины приходят к выводу, что это кто-то стучится в дом. «Да, — воскликнула я, — сдается мне, кто-то стучится к нам в поисках пристанища». —

9


«Это уже другой вопрос, — возразил он. – Мы не должны делать вид, что знаем, по какой причине к нам стучатся, хотя в том, что кто-то и в самом деле стучится в дверь, я почти убежден». Не угадывается ли в поистине устрашающей логике этой фразы другой, более знаменитый отец? И не доносится ли до нас из сельской хижины на берегу Аска незабываемый голос мистера Беннета?

    Впрочем, для того, чтобы получить удовольствие от подобных и весьма разнообразных литературных шалостей, имеются основания и более серьезные. Мистер Остен-Ли, по-видимому, счел их недостаточно серьезными для репутации своей великой родственницы, — но ведь величие и серьезность вещи разные. А между тем основания тут куда серьезнее, чем даже он мог бы желать, ибо касаются они первоосновного качества одного из самых блестящих наших литературных талантов.

    В раннем творчестве Джейн Остен заложена некая психологическая загадка, даже, пожалуй, тайна, чем, быть может, и объясняется недостаточный к нему интерес. Никому, видимо, не приходило в голову, что эта женщина была не только великим писателем, но и поэтом. И, как и о всяком истинном поэте, о ней можно сказать: она была поэтом прирожденным. Собственно, более прирожденным, чем некоторые признанные поэты. Относительно многих поэтов, которые полагали, будто они воспламеняют сердца людей, законно задать вопрос: «А кто вос-

10

 пламенил их собственные сердца?» Такие творцы, как Колридж или Карлейль, зажгли свои факелы от пламени столь же фантастических, как и они, немецких мистиков или же мыслителей-платоников; их творчество закалялось в таких печах, где могли быть подвержены творческому горению люди, к творчеству и менее чем они склонные. Джейн же Остен никто не «воспламенял», никто не вдохновлял и не подвигал ее на то, чтобы стать гением. Она была гениальна от рождения. Ее пламя — все, какое в ней было, — вспыхнуло само по себе, подобно пламени в пещере доисторического человека, что добывал огонь, потирая одну сухую ветку о другую. Некоторые бы сказали, что у Джейн Остен ветки эти были не просто сухие, а очень сухие. Со всей же очевидностью можно утверждать одно: благодаря своему художественному таланту она возбудила интерес к тому, что под пером тысяч и тысяч было бы нестерпимо скучно. При этом в обстоятельствах ее жизни не было ничего из того, что обычно способствует формированию такого таланта. Сказать, что Джейн Остен проста, было бы, пожалуй, столь же нелепо и пошло, как и настаивать на том, что она оригинальна. Впрочем, подобные претензии высказал бы критик, не вполне понимающий, что следует иметь в виду под простотой или оригинальностью. Возможно, в данном случае больше подошло бы слово «индивидуальность». Ее дар абсолютен, судить о том, каким влияниям она подвергалась, невозможно. Ее не раз срав-

11

 нивали с Шекспиром, и в этой связи вспоминается анекдот о человеке, сказавшем, что он мог бы писать, как Шекспир, «стоит только ему захотеть». Представим себе тысячу старых дев, сидящих за тысячами чайных столиков; и все они могли бы написать «Эмму», «стоило только им захотеть».

    Таким образом, даже когда изучаешь ее еще самые ранние, неприхотливые опыты, видно, что заглянуть она стремится в душу, а не в зеркало. Она, быть может еще в полной мере не ощущает самое себя, зато уже, в отличие от многих куда более изощренных стилизаторов, ощущает свое отличие от остальных. Свои силы, еще непрочные, не сформировавшиеся, она черпает изнутри, а не только извне. Дж. Остен — личность с исключительной способностью к интеллектуальной критике жизни, и этим объясняемся необходимость изучения ее юношеских произведений. Изучения психологии ее художественного призвания  прежде всего. Именно призвания, а не темперамента, ибо никому из писателей эта утомительная штука, которую принято именовать «темпераментом», не была свойственна в меньшей степени, чем Джейн Остен. Теперь, когда мы знаем, с чего ее творчество начиналось, мы понимаем: изучение ее ранних книг — нечто большее, чем поиск документа; это поиск вдохновения. Вдохновения сродни вдохновению Гаргантюа и Пиквика, могучего вдохновения смеха.

12

    Назвать Джейн Остен жизнелюбивой не менее странно, чем называть ее оригинальной. А между тем страницы этой книги выдают ее секрет: она была жизнелюбива по самой природе своей. И ее сила, как и всякая сила, заключалась в способности сдерживать жизнелюбие, управлять им. За тысячью общих мест ощущается исключительная жизнеспособность; она могла бы быть экстравагантной, если б хотела. Она была полной противоположностью чопорной, церемонной старой девы; дай она себе волю, и она бы скоморошничала ничуть не хуже Батской ткачихи. Это-то и придает ее иронии неудержимую силу. Это-то и придает весомость ее подтекстам. В художнике, считавшемся бесстрастным, кипела страсть, но выражалась она в веселом презрении, в мятежном сопротивлении всему тому, что Джейн казалось вялым, болезненным и губительно глупым. Оружие, которое она выковала, было столь безупречным, что мы бы никогда ничего не узнали, если бы не эти мимолетные взгляды на печь, в которой оно обжигалось. И наконец, есть два дополнительных обстоятельства, о которых я предоставляю судить современным критикам. Первое состоит в том, что эта реалистка, осуждая романтиков, преисполнена решимости осуждать их ровно за то, за что ими так восхищаются люди революционно настроенные, а именно за прославление неблагодарности к родителям, а также за всегдашнюю готовность во всем родителей обвинять. «Нет, — говорит благородный молодой

 13

человек в «Любви и дружбе», — никогда и никем не будет сказано, что я обязан своему отцу!» Второе же обстоятельство заключается в следующем. В ее ранних книгах нет даже намека на то, что этот независимый ум и веселый нрав не устраивает привычная домашняя обстановка, в которой она, в перерывах между пирогом и пудингом, сочиняла роман точно так же, как иные ведут дневник, даже не удосужившись выглянуть в окно, за которым бушевала Французская революция.

 

Г. К. Честертон

 Перевод А. Ливерганта

Рубрики:  СТРАНЫ/Англия, Ирландия
ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Джейн Остен
БИБЛИОТЕКА

Метки:  

PocketCat

Четверг, 31 Марта 2011 г. 08:09 + в цитатник

PocketCat 

 (699x528, 107Kb)
Рубрики:  КОТСКОЕ
ФОТО

Метки:  

"А вы так сможете?"

Среда, 30 Марта 2011 г. 08:15 + в цитатник
Рубрики:  КОТСКОЕ
ФОТО

Метки:  

Понравилось: 1 пользователю

Мартин Эмис. МИР ДЖЕЙН

Понедельник, 28 Марта 2011 г. 08:47 + в цитатник

Джейн Остен. Леди Сьюзен. Уотсоны. Сэндитоны – М.: Текст, 2002

 
Мартин Эмис
МИР ДЖЕЙН
 
 Отчего у Джейн Остен, воплощенной английской старой девы, сегодня так много поклонников?
 
 Похоже, Джейн Остен будет сейчас погорячей Квентина Тарантино. Но прежде чем попытаться понять, в чем суть феномена Остен, надо бы разобраться, что не есть его суть. С полтора года тому назад я оказался в расположенном на севере Лондона кинотеатре, где показывали фильм «Четыре свадьбы и похороны». Очень скоро мне захотелось заняться чем-нибудь другим (дрожать на автобусной остановке под дождем, к примеру), и в обычных обстоятельствах после первых же десяти—пятнадцати минут я бы вышел из зала. Но обстоятельства были не обычные. Рядом со мной сидел Салман Рушди. По разным причинам (связанным с его безопасностью) уйти было никак нельзя. Таким обра-
 
Перевод Э. Меленевской. Выполнен по изданию: «New Yorker», 1996, Jan.8.
© M.L.Amis, 1996.   
© Э.Меленевская, перевод на русский язык, 2002.
 
282
 
зом, аятолла Хомейни обрек меня высидеть «Четыре свадьбы и похороны», и никакому иранскому заплечных дел мастеру не удалось бы выбить из меня такого разнообразия охов и гримас, жалоб и стонов. Оставалось покориться и в этих мучительных обстоятельствах извлечь для себя несколько уроков обществознания. Все было, как на карикатуре Чарльза Аддамса*, только наоборот: я сидел вне себя от отвращения, а все вокруг (за исключением автора «Сатанинских стихов») хихикали и гоготали, заходясь от того, какая же это прелесть. По мне, если там что и было хорошего, так это когда стало ясно, что заглавные похороны выпали Саймону Кэллоу. Йес! — сказал я себе, сжав кулаки. Хоть один из них помер...
 —      Так, — подвел я черту, когда все кончилось. — Гадость неописуемая. Отчего же такой успех?
 —      Оттого, — ответил Салман, — что у людей дурной вкус. Ты разве не знал?
 Но одним только дурновкусием этого не объяснишь. Понять, что белая кость способна с упоением наблюдать за себе подобными, причем изображенными с такой причудливой нежностью, я еще в состоянии. Но что привлекательного в этом зрелище для четырехсот плебеев из Хендона?! В любое послевоенное десятилетие, кроме нынешнего, «Четыре свадьбы» вызвали бы лишь недоверие и омерзение. Аудитория шестидесятых, та вдребезги разнесла б кинотеатр. А ныне... Видно, старые обиды улеглись,
 
* Аддамс, Чарльз (1912—1988) — американский художник-карикатурист, манере которого присущ макабрический юмор, специфически обыгрывающий реалии английской викторианской эпохи.
 
283
 
и те, кого Гамлет именовал «толпа»*, ощутили в себе склонность «поболеть» за природных миллионеров. Всё позабыв, они, похоже, не прочь раболепно склониться перед своими историческими притеснителями. Класс — это безвредно, класс — это стильно, класс — это даже классно! «Четыре свадьбы», что и говорить, вещица глубоко сентиментальная, в обыденном смысле этого слова, то есть исполненная нежности фальшивой и недостойной. Но кроме того, фильм сентиментален и в смысле литературном: изжившая себя форма воскрешена напоказ. Особняки, рауты, пикники, любовные злоключения в роскошных гостиных и ландшафтных садах, правила хорошего тона, что подобает, что нет, фамильные состояния и сколько угодно досуга. Дабы попасть в тон «Четырем свадьбам», вообразите себя преподобным Коллинзом под воздействием увеселительного газа. Та же Джейн Остен, только в гнусной новехонькой упаковке!
     «Доводы рассудка» и «Чувство и чувствительность» уже экранизированы, в работе три версии «Эммы», и нет никаких сомнений, что скоро кто-нибудь состряпает миленькое, пародийно-готическое «Нортенгерское аббатство», а у кого-то еще достанет духу взяться за натужно-суровый «Мэнсфилд-парк». На этом — все. Ибо о «Гордости и предубеждении» уже в высшей степени основательно позаботилось Би-би-си, истратив девять с половиной миллионов долларов на шесть частей сериала, который воскресными вечерами опустошал улицы Англии. На нас идет остеновская лихорадка или, точней, дарсима-
 
* В разговоре с актерами о пьесе «Убийство Гонза­го» (акт II, сцена 2).
 
284
 
ния. Редактора журналов только и делают, что заказывают интервью с водителями грузовиков и сантехниками, которым случилось зваться Дарси; поток туристов-паломников в дом Джейн Остен (в Чотэне, Гемпшир) в октябре вырос в 3,5 раза, объем продаж сумок, керамики, маек, чайных полотенец и фартуков (все это «а-ля Джейн Остен») взметнулся ввысь; пока вы слушаете «Музыкальный компакт-диск Джейн Остен» (пьески, которые она предположительно могла слушать или исполнять), можно быстренько состряпать что-то съестное из «Поваренной книги» ее же имени (все ингредиенты осовременены). И так далее. Конечно, большей частью весь этот энтузиазм приходится по боковой линии, иначе говоря, это энтузиазм, укорененный в традиции: смесь износившегося снобизма и легкой постимперской печали. Нет сомнений также и в том, что многие из десяти миллионов зрителей сериала смотрят его с тем же настроем, что и «Четыре свадьбы», блаженно оглушенные всем этим роскошеством и чудачеством. Но такие издержки неизбежны, даже закономерны. «Чувство и чувствительность» и «Доводы рассудка» демонстрируются в кинотеатрах. «Гордость и предубеждение» — прямо у вас в гостиной, с готовностью раскрывшись, в полном соответствии с книгой, вашему восприятию.
 Один смешнее, другой нет, но все романы Джейн Остен — это классические комедии: речь в них о том, как молодые пары ищут дорогу к счастливому венцу, а именно браку. Более того, структурно все комедии Джейн Остен — это одна и та же комедия. Вот Героиня, вот Герой, а вот Препоны. Главная Препона — это всегда деньги (нет, не классовое происхождение: миссис Беннет — из «торгового сословия», да и мис-
 
285
 
тер Бингли оттуда же). За исключением Эммы Вудхаус, все героини — без гроша за душой и не имеют никаких перспектив, кроме как безрадостно засесть в старых девах. Едва на сцене показывается Герой, как следом неизменно появляется Соперница-интриганка, богатая наследница или вамп. Героиню же отвлекает, соблазняет или же попросту докучает ей зеркальное отражение героя, Антигерой — ловелас, авантюрист или хлыщ. Антигерой может быть богаче Героя («Доводы рассудка», «Мэнсфилд-парк») и, по чести сказать, куда как занимательней («Мэнсфилд-парк»). Да и внешне Герой, бывает, уступает своему антиподу. В своей экранизации «Чувства и чувствительности» (где действуют две героини) Эмма Томпсон делает все, что может, дабы всячески прихорошить полковника Брендона (роль исполняет Алан Рикман), но в романе-то недвусмысленно сказано, что это жалкая развалина тридцати пяти лет от роду. Брендон воплощает собой наказание, которое автор накладывает на Марианну за ее безоглядное увлечение Антигероем, Джоном Уиллоуби (в фильме его играет напрочь лишенный обаяния красавец Грег Уайз). Пороки Антигероя призваны оттенить весьма основательные достоинства Героя. Если героини еще могут иметь некоторые несовершенства, то герои все сплошь — сугубые образцы для подражания. Двое из них, Генри Тилни и Эдмунд Бертрам, — священнослужители.
   В «Гордости и предубеждении» Остен повернула рычажок, контролирующий температуру комедии, таким образом, что придала ей некоторую лихорадочность любовного романа. И Соперница, и Антигерой — фигуры почти мелодраматически фарсовые: себе во вред кусачая хищница Кэролайн Бингли и
 
286
 
снедаемый жалостью к себе же распутник Джордж Уикхэм. Конечно, некоторые второстепенные трудности они создают, но ни тот, ни другая отнюдь не способны сколь-нибудь основательно поколебать привлекательность главной героини. Ибо Элизабет Беннет, далеко опережая всех прочих, являет собой самую распребезупречно восхитительную героиню во всем собрании сочинений Остен. А что до Героя, то и здесь мисс Остен в кои-то веки за свою недолгую жизнь не поскупилась. Он высок, темноволос, хорош собой, мрачен, умен, благороден и устрашающе богат: обширное имение, дом в городе и десять тысяч в год «чистыми». Приданое его сестры Джорджианы составляет тридцать тысяч фунтов, тогда как все достояние самой Элизабет — едва ли фунт в неделю. Нет на свете читателя, который устоял бы, когда желаемое выдается за действительное столь беззастенчиво, как в «Гордости и предубеждении», но имеются очевидные свидетельства того, что сама мисс Остен никогда себе этого не простила. «Мэнсфилд-парк» стал ее — и нашей — епитимьей. По мере того как увядали ее собственные матримониальные перспективы, усохли до скромной надежды на респектабельность и романтические мечты. «Доводы рассудка» — это поэма о втором шансе. А затем пришла смерть.
 Этой осенью, когда показ нового сериала был в самом разгаре, взволнованные зрители в слезах названивали на Би-би-си, умоляя уверить их в том, что судьба еще улыбнется злосчастным влюбленным, что все образуется. Меня среди этих зрителей не было, но я им сочувствовал. И очень хорошо понимал, почему в два часа разошлись видеокассеты с «Гордостью и предубеждением», в разгар телепоказа пу-
 
287
 
щенные с лотка. Помнится, когда я сам впервые, в возрасте четырнадцати лет, взялся за этот роман, то, прочтя двадцать страниц, кинулся осаждать кабинет мачехи, пока та не сжалилась и не выложила все, что мне горелось узнать. А узнать мне было невтерпеж, что Дарси женится на Элизабет, а Бингли — на Джейн. Мне хотелось этого так сильно, как ничего другого за всю мою прежнюю жизнь. «Гордость и предубеждение» — это манок. Непостижимым образом — и, полагаю, образом уникальным — книга не перестает манить вас к себе. Даже сейчас, открывая ее, я ощущаю жар все того же ненасытного ожидания, несмотря на то что перечитывал роман раз пять или шесть. Как это возможно, когда жанр сам по себе предполагает достижение цели? Простейший ответ состоит в том, что эти возлюбленные и впрямь предназначены друг другу — самим творцом. Они сконструированы один под другого: сведены — паз в паз — в брачную цепь.
 Эндрю Дэвису, который адаптировал роман для телевидения, достало проницательности повести себя этакой художественной повивальной бабкой и перетащить дитя со страниц на экран в виде, поелику возможно, не искалеченном. Что ни говори, а перед ним был пример фильма 1940 года с Лоренсом Оливье и Грир Гарсон в главных ролях (опирающийся на сценарий, написанный, среди прочих, Олдосом Хаксли): прямое доказательство тому, что любое вмешательство в текст низводит оригинал до размягчающей невнятицы. Прочтение Хаксли ужасающе бодрое; там даже леди Кэтрин де Бёр — симпатяга. И все-таки экранизатор — он экранизатор и есть. Ничего не попишешь, приходится делать, что полагается. А добродетельные и недремлющие «джейни-
 
288
 
сты» настороже — чуть что, и поднимут шум, если хоть слегка нарушен декорум.
 В самом начале, видя Элизабет в спальне, которую она делит с Джейн, мы слышим, как она говорит: «Если б я могла полюбить человека, который полюбит меня всего с пятьюдесятью фунтами в год, я была бы очень довольна». Тем самым мы знакомимся с финансовой ситуацией (а вскоре после того наблюдаем мистера Беннета вздыхающим над конторской книгой); однако таким образом Элизабет приписывается склонность к бесплодной мечтательности, что несколько противоречит ее демонстративному стоицизму. Позже, когда разразится скандал по поводу бегства Лидии, а Дарси мрачно расстанется с Элизабет в гостинице возле Пемберли, Остен пишет: «Элизабет осознала всю невозможность того, что теперь они когда-нибудь встретятся с той сердечностью, которая отличала их последние свидания в Дербишире». В фильме это переводится строчкой внутреннего монолога: «Я больше никогда его не увижу». Таким образом, слова Остен выказывают стойкость перед лицом несчастья, тогда как строка Дэвиса — это признание в любви, которой Элизабет пока еще не испытывает. Каждый сдвинутый камешек угрожает цельности всего здания.
 Телевидение есть телевидение, и телевизионщик хочет визуального воплощения всякого «этого» и «того». А визуальное, как это ни смешно, всегда буквально. Любой развернутый пассаж сценической экспликации снабжен щедрым коллажем. Письмом Дарси к Элизабет, со всеми его откровениями относительно личности Уикхема, вдохновлена сцена в Кембридже: Дарси в мантии и плоской магистерской шапочке шагает под колоннадой, взбегает по
 
289
 
ступенькам — и застает ухмыляющегося Уикхема с полуодетой горничной на коленях. Мы видим полуночное бегство Лидии и Уикхема (ба, как уютно они угнездились в коляске!); видим, как Дарси в поисках беглецов прочесывает Лондон; видим их в неприбранном номере убогой таверны. Элизабет и Дарси не просто думают друг о друге, их преследуют видения и галлюцинации — так, видимо, припекает...
 Менее значительные вмешательства Дэвиса, как правило, довольно удачны, а порой даже и положительно счастливы. Но «джейнист», любой, — сущая принцесса на горошине. Уикхем не говорит, что Дарси «наотрез отказался» (хотя мог бы — выражение достаточно старо). Элизабет никогда бы не сказала (скептически): «Потрясающе!» Даже Лидия и та не повторила бы, в изумлении, такую (присочиненную) фразочку, как «полный лагерь солдат...». И не сказала бы: «Похохочем немножко». Когда Элизабет в первый раз отвергает руку и сердце Дарси, он замечает, что она отказала ему, «сделав столь мало попыток соблюсти вежливость», тогда как в книге значится куда более выразительное «приложив столь мало стараний». Несколькими страницами выше утрачен изящный вводный оборот, из-за чего предложение «Я подумала, что, по меньшей мере, в сад забрались свиньи!» упростилось до «В сад забрались свиньи». Можно бы и продолжить, но, сдается, я уже испытываю терпение читателя. Коли так, то повторю еще раз, что эти крошечные детали, эти сущие пустяки представляют собой атомы, из которых и слагается вселенная Джейн Остен. Погрузившись в ее книги надолго, я обнаруживаю, что сознание мое полностью подчиняется ритму ее мысли. Нормальное общение с современниками становится затруд-
 
290
 
нительным. На меня косятся. Если, к примеру, звонит издатель, чтобы справиться, как продвигается текущая работа, я борюсь с желанием ответить: «Увы, сударыня, мне что-то неможется. Меня снедает желание остаться наедине с Джейн. Вправе ли я, ввиду этого обстоятельства, смиренно просить вас о продлении срока еще на неделю?»
 ...В книге Дэвида Лоджа «Академический обмен» щуплый, весь в твиде, британец едет по обмену в США, в государственный университет Эйфори, на Западном побережье, в то время как его внушительного вида стремительный коллега прибывает в Англию, в залитый бесконечным дождем заштатный красно-кирпичный университет в Раммидже. Американец, Моррис Запп, устало начинает занятия:
 « — Ну-с, что вам не терпится обсудить сегодня?
 — Джейн Остен, — пробормотал юнец с бородкой.
 — А, да. А тема какая?
 — «Джейн Остен и ее представления о морали».
 — Вот как? Что-то это на меня не похоже…
 — Я не понял темы, которую вы дали, профессор Запп.
 — Тема была «Эрос и Агапе в позднем творчестве Остен», верно? Что же тут непонятного?
Студент поник головой».
 Собственно, шутка кроется тут в контрасте критических стилей: британцы еще скованы этическими баталиями, патрулируемыми Ф.Р. Ливисом, а американцы уже рванули в архитектонику мифа и структурализм. Но на более глубоком уровне Лодж подразумевает, что непостижимым образом Джейн Остен способна дать занятие всякому. Моралисты, «эротисты и целомудристы», марксисты, фрейдис-
 
291
 
ты, юнгианцы, семиотики, деконструктивисты — каждый найдет себе поле для игр в этих шести, один подобен другому, романах о провинциалах из среднего класса. И для каждого поколения критиков и читателей книги Остен, безо всякого усилия, рождаются заново.
 Всякий век привносит с собой свои особенности, и нынешний остеновский бум вполне обнажил наши собственные тревоги. Мы с кайфом роскошествуем в мире Джейн, смакуем тонкости его смыслов и подтекстов, но отклик наш в основном вполне трезв. Внимание приковывается прежде всего к тому, как ограничены были возможности женщин, как краток их расцвет, когда они могли вступить в брак, как мертвяще медленно тянулось при этом время. Мы отмечаем, как много было поводов причинить человеку социальный урон и как заинтересованы были власть имущие в нанесении такого урона. Мы видим, как мало возможностей защититься от тех, кто их ненавидел, было у людей, властью не облеченных. Мы недоумеваем, откуда же взять жениха бесприданнице. Бедный жениться не может. Но и богатый тоже не может. Но тогда кто же? Мы маемся их вынужденным затворничеством (как отчаянно эти киношники стремятся вытащить персонажей на свежий воздух!). Превыше всех добродетелей Джейн Остен ставила «искренность»; но искренность, как мы ее понимаем, не имеет там никакой почвы для саморазвития. Один откровенный разговор между Энн Эллиот и Фредериком Уэнтвортом, и «Доводов рассудка» — как не бывало. Мы рады бы поделиться с ними нашими удовольствиями. Мы поражаемся их способности к самоограничению. И мы в ужасе от томившей их одуряющей, всепоглощающей скуки.
 
292
 
Прессой уже отмечено, что новый сериал Би-би-си вскрыл латентную «чувственность», которая таится в творениях Джейн Остен; естественным образом в фильме обнаруживается и куда более откровенная чувственность, присущая уже не ей, а нам. Остен, в конце концов, славится своей рассудочностью — это воистину скареда в описании всего, что касается еды, одежды, животных, детей, погоды и ландшафта. Но мы, в наши девяностые, этого ни за что не потерпим. Так что на телеэкранах в самом зачине Дарси и Бингли мчатся по направлению к Незерфилд-парку на своих всхрапывающих конях, в то время как Элизабет неподалеку наслаждается прогулкой, вприпрыжку, по холмистым окрестностям. Позже, выбравшись из ванны, Дарси выглядывает в окно и видит, как Элизабет резвится с собакой. Полуодетая Лидия налетает на мистера Коллинза и, хихикая, смущает его своим декольте. В муках безрассудной страсти к Элизабет Дарси занимается фехтованием. «Я это переборю, — бормочет он про себя, — переборю!» А по пути в Пемберли, небритый, стискивая коленями горячего коня, не выдерживает, спешивается и импульсивно бросается в пруд. Здесь, совершенно очевидно, мы удаляемся от Джейн Остен и приближаемся к Д.Г. Лоуренсу и даже Кену Расселу. «В книгах Остен вдосталь подавленной сексуальности, — заявил Дэвис, — и я выпустил эту сексуальность наружу». Но за чем остановка? Почему бы не дать ей таблеточку витамина С, не помассировать спинку? Нет, персонажи Остен сопротивляются манипуляциям века терапии. Будучи созданиями литературными, они подпитываются подавлением чувств. Именно в этом источник всей их противоречивой энергии.
 
293
 
 Теперь об исполнителях, представляющих собой свидетельство феноменально глубокой, аккуратной и тактичной режиссуры Саймона Лэнгтона. Дженнифер Эли — не вполне безупречная Элизабет потому хотя бы, что таких созданий в природе не существует; Элизабет, попросту говоря, это Джейн Остен, только одаренная красотой, а такая Джейн Остен Элизабет никогда бы не сотворила. Эли обладает энергией и теплотой; ее улыбка полна прелести почти оргастической; она умудряется выглядеть одновременно и соблазнительной, и ранимой в этих платьях для беременных «а-ля стеганый чехольчик для вареного яйца», в которые ее ради пущей «достоверности» обрядили; и у нее прекрасные глаза; вот только вжиться в чужую личность ей не вполне удается. Колин Фёрт — это Дарси, который изощренно-убедительно претерпевает развитие от неподкупной прямоты и невозмутимости к сердечному чувству. Чтобы познать свое сердце, Элизабет только и нужно, чтобы перед ней выложили все факты. Дарси же для этого требуется преодолеть не меньше двух веков эволюции. Украшение актерского ансамбля — Элисон Стэдмен. Нашлись зануды, которые сочли, что ее миссис Беннет простовата и по-диккенсовски карикатурна, на самом же деле ей удалось добиться поразительного равновесия между горечью и кипящей вульгарностью (и равновесие это поддерживается ее воспоминаниями о собственной привлекательности). Сюзанна Харкер создала образ спокойной, уютно тяжеловесной Джейн; Джулия Соэлха воплотила «животный темперамент» Лидии; Дэвид Бэмбер восхитительно изобразил мистера Коллинза кривлякой-мазохистом; а Анна Ченселлор за изощренными колкостями Кэролайн Бингли обнаружи-
 
294
 
вает вдруг неожиданную уязвимость. Единственная серьезная актерская неудача в фильме — это мистер Беннет. Свой текст Бенджамен Уитроу проговаривает вдумчиво и убежденно, но уж со слишком явной готовностью прячется он за иронией и усмешкой. Наиболее циничный персонаж во всей Джейн Остен, мистер Беннет, — это темный фон яркого зеркала. Он также очень близок своей создательнице, и его слабостей Джейн Остен побаивалась в себе самой. В фильме же мистер Беннет своим отчаянием щеголяет.
 «Сенсуализмом», привнесенным в фильм Дэвисом и Лэнгтоном, обеспечивается одно несомненное приобретение: все эти в кремовых тонах мечтательно-полусонные сцены в спальне, которую делят Джейн и Элизабет — при свечах с распущенными волосами, — дают нам почувствовать всеопределяющую силу их сестринской любви. Нам напоминают тем самым, что эмоциональная значимость книги интимно связана именно с этими отношениями; и мы ощущаем этот груз, не отдавая себе отчета в том, почему же он так весом и значим. Наблюдая в «Чувстве и чувствительности» сцену, когда Марианна только что не умирает (любовные томления, лихорадка), я сам дивился тому, что так сжалось сердце, когда Элинор, обращаясь к сестре, назвала ее попросту «родная» (в оригинале «dearest» — самая моя дорогая, дражайшая). Мы тронуты так потому, что ласкательное слово до буквальности верно — и вполне может остаться таковым до конца дней. Ибо любовным отношениям тех, кто не вышел замуж, не предстоит никакого переустройства; роднее тех, кто рядом, у них никого нет. И не будет. В «Доводах рассудка» мы еще глубже сочувствуем Энн Эллиот в
 
295
 
тот момент, когда та ищет тепла в лишенном юмора солипсизме своей сестры Мэри. И наивно утешаем себя тем, что у Джейн Остен — пусть жизнь и недодала ей — все-таки была Кассандра.
 ...В заслугу фильма «Четыре свадьбы и похороны» можно поставить то, что благодаря одной сцене, вызывающей и для него характерной, в списки бестселлеров попал изданный под шумок томик стихов Одена. Книгу назвали «Открой мне правду о любви» и поместили на обложку фотографию Хью Гранта (а Грант, кстати, весьма правдоподобно сыграл Эдварда Феррарса в «Чувстве и чувствительности»). Оден о Джейн Остен отозвался здорово, но несправедливо:
 
Ее талант достоин удивленья:
Подобной силы и у Джойса нет.
Как удалось ей, барышне кисейной,
Так четко показать, что звон монет
В делах любви — залог любых побед,
И вывести из этого канона
Структуру социального закона?..*
 
 Ну, уж мы-то, люди 90-х, наверняка шокировали бы Джейн Остен всем набором наших неопрятных и неограниченных свобод. А кроме того, в строчках Одена есть передержка. Да, «презренный металл» принудил Шарлотту Лукас принять предложение мистера Коллинза («унизив себя» браком по расчету), но полюбить его — нет, не заставил. Элизабет же отвергла и мистера Коллинза, а затем, «со столь малым старанием проявить вежливость», и мистера Дарси, со всеми его десятью тысячами в год. Рассуж-
 
* Перевод Н. Усовой
 
296
 
дая об «Элегии» Грея, Уильям Эмпсон сказал что стихотворение показывает убогость жизни в провинциальной глуши, не внушая, однако, читателю такого настроя, когда ему захотелось бы что-то изменить в этой жизни. Призыв к «изменениям» - это забота сатириков. Сатира - воинственная ирония. Просто ирония, ирония как таковая - куда более долготерпелива. Она не побуждает изменить общество, она придает сил его выносить. Джейн Остин и впрямь была английская старая дева из среднего класса. В сорок один год она в мучениях умерла. А с другой стороны живехонька уже больше двухсот лет, и хотя возлюбленные у нее платонические. Имя им – легион.
 
 
Рубрики:  СТРАНЫ/Англия, Ирландия
ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Джейн Остен
ФИЛЬМЫ, СЕРИАЛЫ

Метки:  

"А сейчас скажи: мыыыыышь!"

Понедельник, 28 Марта 2011 г. 08:39 + в цитатник
Рубрики:  КОТСКОЕ
ФОТО

Метки:  

Белоснежка2011

Воскресенье, 27 Марта 2011 г. 08:22 + в цитатник
Рубрики:  КОТСКОЕ
ФОТО

Метки:  

Белоснежка2011

Пятница, 25 Марта 2011 г. 07:07 + в цитатник
Рубрики:  КОТСКОЕ
ФОТО

Метки:  

Белоснежка2011

Пятница, 25 Марта 2011 г. 06:53 + в цитатник
Рубрики:  КОТСКОЕ
ФОТО

Метки:  

Белоснежка2011

Вторник, 22 Марта 2011 г. 06:38 + в цитатник
Рубрики:  КОТСКОЕ
ФОТО

Метки:  

Белоснежка2011

Понедельник, 21 Марта 2011 г. 06:53 + в цитатник
Рубрики:  КОТСКОЕ
ФОТО

Метки:  

Белоснежка2011

Суббота, 19 Марта 2011 г. 07:01 + в цитатник
Рубрики:  КОТСКОЕ
ФОТО

Метки:  

Белоснежка2011

Пятница, 18 Марта 2011 г. 06:44 + в цитатник
Рубрики:  КОТСКОЕ
ФОТО

Метки:  

Понравилось: 1 пользователю

50-летие со дня смерти Луи-Фердинанда Селина

Среда, 16 Марта 2011 г. 12:06 + в цитатник
«Монд»: Гений и злодейство. Франция не будет отмечать 50-летие со дня смерти Луи-Фердинанда Селина
Анна Строганова

В пятницу 21 января министр культуры Франции Фредерик Миттеран распорядился вычеркнуть имя писателя Луи-Фердинанда Селина из списка имен деятелей культуры, которые будут чествоваться в 2011 году. Это решение, принятое министерством культуры совместно с Елисейским дворцом, вызывает недоумение и гнев у французских интеллектуалов, – пишет сегодня газета «Монд».

Последние несколько дней во Франции не утихают страсти вокруг грядущего пятидесятилетия со дня смерти писателя Луи Фердинанда Селина. Чествовать или не чествовать гениального писателя, чьи книги уже больше двадцати лет входят во французскую школьную программу, но одновременно коллаборациониста-антисемита, называвшего евреев «чудовищами, которые должны исчезнуть»?

Не чествовать - решил министр культуры. Вчера Фредерик Миттеран явился в часовню Национальной школы изящных искусств, где должен был представить «Сборник национальных празднований» 2011 года, с пустыми руками. Причиной тому стало наличие в этой 300-страничной брошюре имени Луи-Фердинанда Селина рядом с именами Теофиля Готье или Блеза Сандрара. Имя, несовместимое, по словам министра, с «фундаментальными ценностями Французской Республики».

На решение министра культуры, несомненно, повлияло заявление Сержа Кларсфельда, президента «Ассоциации сыновей и дочерей депортированных евреев Франции». В среду 19 января, Серж Кларсфельд потребовал «немедленного изъятия этого сборника».

В решении Фредерика Миттерана, которое сам министр назвал «хорошо обдуманным», трудно не заметить резкой перемены взглядов, отмечает «Монд». Если присутствие Селина показалось Миттерану столь неудобным, что же помешало ему воспрепятствовать публикации брошюры 10-тысячным тиражом, отпечатанным еще осенью 2010 года?

Ситуация приобретает еще более комичные очертания, если упомянуть о том, что решение об исключении имени писателя-антисемита из официальной программы принималось совместно с Елисейским дворцом, а Луи-Фердинанд Селин является любимым писателем Николя Саркози.

У французских интеллектуалов решение Фредерика Миттерана вызвало недоумение. «Министр культуры стал министром цензуры», заявил газете «Монд» известный писатель Филипп Соллерс, яростный защитник творчества Селина.

«Препятствовать чествованию юбилея Селина нельзя ни в коем случае, - считает в свою очередь философ Бернар-Анри Леви,- эта дата, как раз, и должна помочь нам понять, как можно быть одновременно великим писателем и отпетым негодяем».

«Нам нужно примириться с противоречивым наследием Селина, - объясняет философ Ален Финкелькрот. – Никогда ни один лицей во Франции не должен носить имя Селина, но я не уверен, что юбилей со дня смерти писателя такого масштаба не должен отмечаться. Меня особенно беспокоят последствия этого решения, так как это подтвердит идею, что во Франции всем заправляет «еврейское лобби».

«Дело ясное: Селин гениален. Дело ясное: Селин отвратителен. С тех пор как Селин умер, мы впустую спорим о выборе между моралью и эстетикой», заключает «Монд» фразой из статьи Бертрана Пуаро-Дельпеш, датированной еще 1985 годом.

http://www.liveinternet.ru/journal_editpost.php?jpostid=156502605&journalid=1150469

Рубрики:  СТРАНЫ/Франция
ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Луи-Фердинанд Селин
ЧИСЛЕННИК/Дни рождения

Метки:  


Процитировано 1 раз

Три женщины Достоевского

Среда, 16 Марта 2011 г. 11:18 + в цитатник

Женский взгляд на Федора Достоевского

Теги: Культура
 
24.07.2009, 18:14
Достоевский / Фото РИА-новости«Три женщины Достоевского» — фильм под таким названием снимает известный российский режиссер Евгений Ташков. Для него это не первое обращение к Достоевскому: в 1983 году он экранизировал роман писателя «Подросток». На этот раз в центре внимания режиссера личность самого автора, в первую очередь его отношения с женщинами.Федор Достоевский в своей жизни трижды испытывал большую любовь. Все три истории были полны драматизма и нашли отражение в произведениях писателя. Так, прототипом героини романа «Преступление и наказание» Катерины Ивановны — бедной, несчастной, больной чахоткой женщины с маленькими детьми и мужем-пьяницей стала первая жена Достоевского – Мария Исаева. С ней писатель познакомился, когда она была еще замужем. После смерти ее мужа Достоевский женился на Марии Исаевой, они прожили вместе семь лет вплоть до ее смерти. «Это целая эпоха в моей жизни», — писал Достоевский. Роль Марии Исаевой, которая была первой и самой большой любовью писателя, в новом фильме играет актриса Елена Плаксина. Свою героиню она видит такой:
Источник: Голос России.

 

Рубрики:  РУССКИЕ КЛАССИКИ/Федор Достоевский
ФИЛЬМЫ, СЕРИАЛЫ

Метки:  

Три женщины Достоевского

Среда, 16 Марта 2011 г. 11:10 + в цитатник

О женщинах Достоевского по порядку
 28.02.2011

В декабре 2010 года в Оренбурге мне довелось увидеть фильм Евгения Ташкова «Три женщины Достоевского» в российском конкурсе фестиваля «Восток & Запад. Классика и авангард». А теперь премьера картины состоялась в московском Доме кино. Впечатление фильм оставил скромное – показалось, что это кино из прошлого, из тех времён, когда столь непростые личности, как Достоевский, представали на экране неизбежно спрямлёнными, лишёнными «ненужных» страстей и проявлений. В общем-то, ничего нового о Фёдоре Михайловиче мы из фильма Ташкова не узнаем. С картиной 2010  года (когда, казалось бы, кинематографисту-биографу не мешает ни информационный голод, ни цензура) спокойно может конкурировать фильм Александра Зархи «26 дней из жизни Достоевского» (1981 года), и можно ещё поспорить, какой вариант лучше.

В обоих случаях актёры на роль Достоевского подобраны удачно: у Зархи это Анатолий Солоницын, у Ташкова – сын режиссёра, актёр Андрей Ташков. Оба и внешне походят на писателя, и обладают необходимым внутренним нервом, эмоциональной подвижностью, без которой было бы не сыграть нездорового, несчастного и гениального человека. Другое дело, что у Ташкова мало возможностей углубиться в тёмный мир душевного и физического нездоровья героя, ведь драматургия фильма задаёт ритм беглого скольжения по поверхности его судьбы. Такое впечатление, что перед нами – учебное пособие, старательно, но схематично перечисляющее факты частной жизни писателя. Чувство к первой жене – чахоточной Марии Исаевой – сменяется страстью к роковой Аполлинарии Сусловой, под конец сердце творца завоёвывает скромная и преданная стенографистка Анна Сниткина.

В ролях избранниц гения снялись молодые и востребованные актрисы нашего кино: Елена Плаксина (Исаева), Глафира Тарханова (Суслова), Марина Аксёнова (Сниткина), но ни одну из трёх работ удачной не назовёшь. Играют грубовато, театрально. «Инфернальница» Суслова в исполнении юной Тархановой и вовсе смешна, ничего в ней нет магнитического, тем более демонического – просто капризная кукла в ярких нарядах; решительно непонятно, что держит мужчину у такой юбки.

Ещё две актрисы, значительно лучше знакомые зрителям постарше, появляются в картине. Жену старшего брата Достоевского, Михаила Михайловича, сыграла Татьяна Ташкова; её Эмилия Фёдоровна по-немецки суховата и сдержанна, в отношениях с неуравновешенным родственником ею руководит практицизм, семейный расчёт. А в сцене заграничного вояжа Фёдора Михайловича и Сусловой мелькнёт Елена Коренева в совсем крошечной, эпизодической роли великосветской любительницы рулетки.

Женщины сменяют друг друга, а верный брат Михаил всё время рядом с Достоевским. Играет его Виктор Раков. Многого можно достичь с таким актёром, но в данном случае на его месте мог быть любой, кто способен изобразить неизменную заботу на лице. Братья издают литературные журналы и, беседуя о своём хлопотном деле, то и дело прогуливаются по улочкам Петербурга, который в версии художника Андрея Сперанского выглядит совершенно картонным городком с бутафорскими фонарями: возникло даже подозрение, что это очередной случай выгодного использования отслужившей Карену Шахназарову декорации к фильму «Всадник по имени Смерть».

Впрочем, несмотря на отсутствие особых художественных достоинств, картина Евгения Ташкова и впрямь может быть использована в учебных целях. Сценарий написан с учётом писем Фёдора Достоевского к брату, записок Аполлинарии Сусловой, воспоминаний Анны Григорьевны Достоевской (Сниткиной), то есть без вольных фантазий, «сообразно фактам» и деликатно. Сегодня такой «байопик» о великом писателе, картёжнике и эпилептике – редкость неслыханная и образец если не кинематографического качества, то уж уважения к личности точно.

Дарья Борисова, газета «Культура», специально для «Русского мира»

http://www.russkiymir.ru/russkiymir/ru/publications/review/review0058.html

Рубрики:  РУССКИЕ КЛАССИКИ/Федор Достоевский
ФИЛЬМЫ, СЕРИАЛЫ

Метки:  

«Три женщины Достоевского», премьерный показ фильма

Среда, 16 Марта 2011 г. 10:57 + в цитатник

«Три женщины Достоевского», премьерный показ фильма

 

Федор Достоевский и Апполинария Суслова (А.Ташков, Г. Тарханова)
Федор Достоевский и Апполинария Суслова (А.Ташков, Г. Тарханова)
Премьерный показ фильма. К/р «Мир», Казань 2010

14 декабря 2010 года в кинотеатре «Мир» состоялся премьерный показ художественного фильма «Три женщины Достоевского» 2010 г.

 

Показ — благотворительный, но собрал, к сожалению, не полный зал. Сказалось отсутствие рекламы информации. А посмотреть фильм и пообщаться со съемочной группой захотели бы многие.

Игровой фильм «Три женщины Достоевского» 2010 г., (101 мин).

Автор сценария: Евгений Ташков.
Режиссеры: Евгений Ташков, Алексей Ташков.
Оператор: Андрей Абдракипов.
Композитор: Евгений Крылатов.
В роли Федора Достоевского: Андрей Ташков.
Три женщины Достоевского:
Елена Плаксина в роли Марьи Дмитриевны Исаевой, Глафира Тарханова в роли Апполинарии Сусловой, Марина Аксенова в роли Анны Григорьевны Сниткиной.
Продюсер: Андрей Разумовский.

 

Автор сценария, режиссер Евгений Ташков широко известен российской публике по многим фильмам. Вот наиболее популярные из них: «Приходите завтра» (1963), «Адъютант его превосходительства (1969), «Майор Вихрь» (1967), «Уроки французского» (1978). В 1987 году были последние работы Евгения Ташкова как сценариста и режиссера, в 1994 году последняя актерская роль в фильме «Рысь идет по следу».

 

Потом начались «лихие девяностые». Написанный Евгением Ташковым в 1992 году сценарий к фильму «Три женщины Достоевского» оказался невостребованным. Никто не захотел продюсировать эту картину. Так 18 лет сценарий и пролежал на полке.

 

Сценарий добротный, выполненный мастером, скрупулезно и бережно относящимся к личности Федора Михайловича Достоевского.
Евгений Ташков досконально изучил все материалы, касающиеся жизни и творчества Ф.Достоевского: переписку, воспоминания Апполинарии Сусловой и Анны Сниткиной, монографию Селезнева из серии ЖЗЛ.
Андрей Разумовский заинтересовался сценарием и взялся за продюсирование проекта.

 

Алексей Ташков,  Татьяна Ташкова
Алексей Ташков, Татьяна Ташкова
Алексей Ташков — режиссер. Фильм «Три женщины Достоевского» — первая режиссерская работа в кино; Татьяна Ташкова — Заслуженная артистка России.

За время, пока сценарий лежал на полке, много воды утекло.
— За 18 лет мы все изменились. Роль Марьи Дмитриевны Исаевой была написана Евгением Ташковым для меня. Но время ушло, и я с этим согласилась — рассказывает Татьяна Ташкова.
Роль Федора Достоевского писалась для Андрея Ташкова.
— Если мы 18 лет назад думали, как Андрея немножко «подстарить», чтобы он соответствовал возрасту, то теперь стал вопрос как его «подмолодить?».

 

Андрей Абдракипов, оператор фильма «Три женщины Достоевского»
Андрей Абдракипов, оператор фильма «Три женщины Достоевского»
К/р «Мир». Премьерный показ фильма. Декабрь 2010. Казань

Картину снимали с любовью, с открытым сердцем. Хотели показать Достоевского как человека, обуреваемого страстями, может быть пристрастиями, таким, каким он был на самом деле.

Повествование в фильме идет о семи годах жизни Достоевского после каторги — периоде, полном метаний, раздумий, надежд на достойное будущее.

Снимать о великих людях очень тяжело, так как у всех есть некий стереотип. Цель фильма — разрушить стереотип Достоевского, человека мрачного, навязанный несправедливым к нему отношением со стороны прессы, некоторых литературных критиков.

Роль Достоевского в фильме «Три женщины Достоевского» — одна из лучших ролей Андрея Ташкова.

— Андрей очень переживал. Отказывался от этой роли. В семье были дебаты. Андрей говорил, что не будет сниматься. Он боялся, что на экране зрители будут узнавать актера А.Ташкова, а не видеть Федора Достоевского — поделилась опасениями Андрея Ташкова, Татьяна Ташкова.

Опасения оказались напрасны. Андрей Ташков великолепно сыграл роль Ф.М.Достоевского, показав его любящим, ироничным, заботливым, не лишенным недостатков, заботящимся о семье, репутации.

В фильме через отношение с любимыми женщинами показана нелегкая жизнь уже немолодого писателя. Но в картине нет черноты. Она смотрится на одном дыхании.

 

Татьяна Ташкова, Заслуженная артистка России
Татьяна Ташкова, Заслуженная артистка России
К/р «Мир». Премьерный показ фильма. Декабрь 2010. Казань

Музыка Евгения Крылатова к фильму, прекрасная режиссерская работа Евгения и Алексея Ташковых, операторская работа Андрея Абдракипова, работа художников по костюмам приглашает зрителя в путешествие в век XIX.

Но невольно проводишь параллель с веком XXI — те же страсти, проблемы, типажи и характеры.

Может быть, у картины и не будет той достойной жизни, которую она могла бы иметь.
— прокат картину не берет, потому что «она не форматная», так нам говорят.

Российский прокат на полтора года расписан американскими хозяевами картинами. Выходы этих картин запланированы, и втиснуться нам со своей темой Достоевского не удастся. Единственная надежда на телевидение. Но и оно не очень охотно берет нашу картину. Очень настороженно, раздумывая — рассказывает Татьяна Ташкова.

Личность великого русского писателя Федора Достоевскоо интересна на западе. Они тщательно и скрупулезно изучают творчество Ф.М.Достоевского. Почему фильм о НЕМ, не интересен нашему прокату?

А ведь показ на фестивале в Оренбурге, в Казанском Государственном университете Культуры и Искусства, в кинотеатре «Мир» в Казани показал, что зритель принимает картину хорошо. Фильм «Три женщины Достоевского» эмоционально «забирает», молодежь, чьи интересы далеки от творчества Ф.Достоевского выходит из кинозала под впечатлением увиденного, задумавшись.

После премьерного показа фильма состоялась встреча с людьми, принимающими непосредственное участие в съемках фильма: режиссер Алексей Ташков, Заслуженная артистка России Татьяна Ташкова и оператор Андрей Абдракипов.

Зрители тепло встретили фильм о великом русском писателе. Слова благодарности, отзывы о картине перемежались с вопросами...

Елена Сунгатова. Декабрь 2010

http://art16.ru/content/priem_iernyi_pokaz_fil_ma_tri_zhienshchiny

Рубрики:  РУССКИЕ КЛАССИКИ/Федор Достоевский
ФИЛЬМЫ, СЕРИАЛЫ

Метки:  

Белоснежка2011

Среда, 16 Марта 2011 г. 08:38 + в цитатник
Рубрики:  КОТСКОЕ
ФОТО

Метки:  

Поиск сообщений в Виктор_Алёкин
Страницы: 1696 ... 81 80 [79] 78 77 ..
.. 1 Календарь