-Метки

advertising cats celebrities and kittens charles dickens exlibris grab grace j grave illustrators józef ignacy kraszewski james herriot knut hamsun magazines marcel proust martin gardner postcards s. d. schindler selma lagerlöf soo beng lim tombe ursula le guin vintage white cats wildcats Анна Ахматова Достоевский ЖЗЛ александр пушкин александр солженицын алексей герман белоснежка белые кошки библиотека "дн" библиотека драматурга библиотека журнала "ил" библиотека поэта биографии вася ложкин вениамин каверин воспоминания григорий чхартишвили давид самойлов даты джеймс хэрриот дикие кошки дмитрий мамин-сибиряк друг для любителей кошек журналы иван ильин иван тургенев игорь глазов избранная зарубежная лирика иллюстраторы илья эренбург историческая библиотека йоста кнутссон календарь кнут гамсун котоарт котоживопись котофото коты кошки лев толстой литературные памятники марсель пруст мартин гарднер мастера поэтического перевода мемуары михаил булгаков некрополь некрополь,grave,tombe,grab николай гоголь нобелевская премия обложки книг осип мандельштам открытки памятники письма поэтическая россия пространство перевода реклама ретро с. д. шиндлер самоубийство светлана петрова сельма лагерлёф сергей довлатов сергей штерн собрание сочинений тайны истории урсула ле гуин фильмы фото фотографы художники чарльз диккенс человек и кошка юзеф игнацы крашевский юрий коваль

 -Рубрики

 -Поиск по дневнику

Поиск сообщений в Виктор_Алёкин

 -Подписка по e-mail

 

 -Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Создан: 14.08.2006
Записей:
Комментариев:
Написано: 39224

И вас я помню, перечни и списки,
Вас вижу пред собой за ликом лик.
Вы мне, в степи безлюдной, снова близки.

Я ваши таинства давно постиг!
При лампе, наклонясь над каталогом,
Вникать в названья неизвестных книг.

                                             Валерий БРЮСОВ

 

«Я думал, что всё бессмертно. И пел песни. Теперь я знаю, что всё кончится. И песня умолкла».

Василий Розанов. «Опавшие листья»

 http://vkontakte.ru/id14024692

http://kotbeber.livejournal.com

http://aljokin-1957.narod.ru

 aljokin@yandex.ru

 


Валерий Попов. Довлатов

Вторник, 08 Февраля 2011 г. 13:14 + в цитатник
Logo

21.09 16:50

Немного о Довлатове

Анжелика Клыкова

Биография Сергея Довлатова, написанная семидесятилетним питерским балагуром Валерием Поповым, вышла в «малой серии» ЖЗЛ. Книга еще до выхода оскандалилась. Наследники Довлатова отказались работать с издательством «Молодая Гвардия» и писателем Поповым, книга в итоге вышла без ряда документов, относящихся к жизни автора «Заповедника» и «Зоны», а также впервые биография в ЖЗЛ вышла без единого фотоматериала.

Как бы не оправдывались издатели и не пеняли, что без запертых в шкафах родственников материалов биография известного ленинградского писателя не будет полной, понять близких Сергея Довлатова можно. Валерий Попов, давнишний приятель главного героя, добрую часть книги посвятил себе любимому. Знакомый с творчеством Попова, насладится повторами историй, которые Валерий Георгиевич рассказывал тысячи раз, заодно узнает немного нового о беспробудном пьянстве «главного» писателя Петербурга в США.

Попов написал добрую, если не сказать – милую биографию Сергея Довлатова. Сергей Донатович прожил яркую жизнь, которую еще ярче запечатлел в романах, повестях, рассказах. Скажете тоже, что рассказывать о Довлатове, если можно взять и прочитать его книги, но не все так просто. Попов, между прочим, не пошел по трудной тропе, не стал глубоко капаться в жизни ленинградского товарища, а прогулялся по квартирам старых корешей, за стопкой водки расспросил о герое книге, да ушел, фактически ни с чем.

Почувствовать, влезть в душу Довлатову не легко. Писатель был скрытен, хоть и выставлял жизнь на обозрение. Валерий Попов, страдающим изрядным нарциссизмом, снял сливки, вкусил их и написал об этом книгу, а что же осталось на дне стакана судьбы Довлатова – оставил додумывать нам. Рассказывая о книге о Довлатове все никак не отойти от личности автора биографии. Валерий Попов искусно влил в себя в жизнь Сергея Донатовича, что пройдет несколько десятков лет, и спроси о друзьях писателя, скажут – Попов, остальных не вспомнят.

Нет, честно, при всем уважении к Валерию Георгиевичу, поступил он неправильно. Довлатова в книге мало, а Валерия Попова много. Кем был Довлатов, мы так и не узнаем, а судьба писателя увлекательна и одновременно с этим горька. Попов не видит соприкосновения жизни Довлатова ни с какими другими, но, тут хочется возразить и возразить громко, указать автору на другого гения России, Сергея Есенина.

У Есенина и Довлатова кроме одинакового имени много общего. Кто-то посмеется, ведь слава к Довлатову пришла в последние годы жизни, а Есенин пацаном парил в лучах известности, рано ушел из жизни, но погиб так же, как и Довлатов, - измученный, опустошенный.

Невзрачный плотный мальчик Сережа в детстве с родителями переехал в Петербург. Пережил развод родителей, жил с матерью, но отца любил и писал проникновенные письма из армии, которую еще до прибытия в часть назвал «адом». Проводя параллели с Есениным, вспомним войну, на которой досталось молодому поэту. А женщины! Женщины словно злой рок преследовали двух литераторов, и какие это были женщины!

Довлатов, разумеется, совсем другой, нежели Есенин. Поэт Есенин жил для страны, а писатель Довлатов прислушивался к окружающему его гулу. Довлатов не разменивался на пафосные, сложные конструкции слов, в его прозе не было ничего лишнего – верно замечает Попов, выделяя «советы» Довлатова не употреблять прилагательные, которые смаковал Есенин.

Жизнь Сергея Довлатова до слез трагична. Казалось, все было у этого человека, прошел сложный путь, но не задалась карьера, не вышло личной жизни и не все дети смогли увидеть отца, не всех детей повидал Довлатов, не принимал никакого участия в их воспитании. Тут вновь жизненное пересечение с Есениным. Эти два человека, точно были созданы для Петербурга-Ленинграда.

В книге Валерия Попова, увы, нет духа Довлатова, нет ничего, чтобы читатель, перелистывая страницы биографии, погрузился в тревожный мир писателя. Попов, наверное, не тот человек, которому стоило писать о Довлатове. Они слишком хорошо знали друг друга, и стоило ли ожидать от питерца иной книги, чем добродушный рассказик о покойном друге. Попов часто превозносит Довлатова, наделяет его собственными мыслями и суждениями, пытается лавировать между воспоминаниями.

«Довлатов» Попова, извините, скучен, поверхностен и, повторюсь, чтобы вот навсегда, - книга о писателе Валерии Попове и тени его по имени Довлатов. 

Валерий Попов. Довлатов. М.: Молодая гвардия, 2010 г.

Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Сергей Довлатов
БИБЛИОТЕКА/ЖЗЛ

Метки:  

Валерий Попов. Довлатов

Вторник, 08 Февраля 2011 г. 13:09 + в цитатник
МАСТЕР МИФА И ПИАРА

 Говорят, книгам скандалы вокруг них – только на пользу. Если так, то биографии Сергея Довлатова, написанной прозаиком Валерием Поповым и изданной в серии ЖЗЛ «Молодой гвардией», повезло ещё до выхода. Дело в том, что наследники Довлатова запретили использовать в книге фотографии и некоторые письма писателя. В итоге изображение героя отсутствует даже на обложке, что сначала воспринимается в качестве такого концептуального прикола. Потом (из предисловия издателя) выясняется, что никакого прикола нет, а есть конфликт: родственники решили, что Попов опорочил образ Довлатова. Сразу становится интересно, чем именно.

 

Ищи­те жен­щин

Объ­яс­нить эмо­ци­о­наль­ную ре­ак­цию вдо­вы не­слож­но – хо­тя бы ста­рым ме­то­дом «ищи­те жен­щи­ну». Рас­суж­дая о бур­ной лич­ной жиз­ни Сер­гея До­вла­то­ва, ав­тор вы­но­сит до­воль­но ка­те­го­рич­ные оцен­ки. На­при­мер, он счи­та­ет луч­ши­ми жен­щи­на­ми в жиз­ни До­вла­то­ва не его «офи­ци­аль­ных жён», а зна­ко­мую ар­мей­ско­го пе­ри­о­да из Сык­тыв­ка­ра и ещё тал­линн­скую по­дру­гу. «Мо­жет, и сто­и­ло ему тог­да же­нить­ся на пра­виль­ной, ве­сё­лой, про­сто­душ­ной и че­ст­ной Свет­ла­не Мень­ши­ко­вой?» – рас­суж­да­ет ав­тор (са­ма по­ста­нов­ка во­про­са по­буж­да­ет пред­по­ло­жить, что офи­ци­аль­ные жё­ны пи­са­те­ля бы­ли не­пра­виль­ны­ми, не­ве­сё­лы­ми и т.д.). – «Жизнь бы его точ­но сде­ла­лась про­ще и чи­ще… Сер­гей мог бы быть сча­ст­лив». Или вот: «Са­мы­ми сим­па­тич­ны­ми по­дру­га­ми До­вла­то­ва, ко­то­рые лю­би­ли его ра­до­ст­но и бес­ко­ры­ст­но и мог­ли бы дать ему сча­с­тье, бы­ли как раз Та­ма­ра Зи­бу­но­ва – и ещё сык­тыв­кар­ская Свет­ла­на Мень­ши­ко­ва». Ко­неч­но, род­ст­вен­ни­ки До­вла­то­ва име­ют пра­во на оби­ду, но ведь и По­пов име­ет пра­во на оцен­ку – тем бо­лее что он не че­ло­век с ули­цы, а дав­ний пи­тер­ский зна­ко­мый До­вла­то­ва, оче­ви­дец, кол­ле­га и со­уча­ст­ник.

По по­во­ду при­ро­ды кон­флик­та меж­ду По­по­вым и вдо­вой До­вла­то­ва Еле­ной есть ещё дру­гая вер­сия – по­ли­ти­че­с­кая. О ней – ни­же.

Как бы то ни бы­ло, ил­лю­с­т­ра­ций в кни­ге нет, и это не­пра­виль­но. Фор­маль­ная за­кон­ность тре­бо­ва­ний до­вла­тов­ских род­ст­вен­ни­ков ме­ня здесь ни­как не убеж­да­ет, по­то­му что та­кие тре­бо­ва­ния пред­став­ля­ют­ся глу­бо­ко не­спра­вед­ли­вы­ми по су­ти – пусть да­же и бе­зу­преч­ны­ми юри­ди­че­с­ки. До­вла­тов, в кон­це кон­цов, при­над­ле­жит чи­та­те­лям не мень­ше, чем род­ст­вен­ни­кам. Не го­во­ря уже о том, что вся кни­га По­по­ва на­пи­са­на в под­чёрк­ну­то до­б­ро­же­ла­тель­ном клю­че. Это, ска­жем, Ли­мо­нов в сво­их «Не­кро­ло­гах» пре­спо­кой­но на­зы­ва­ет До­вла­то­ва «крас­но­ва­тым сы­рым брев­ном че­ло­ве­ка» – и ни­че­го, ни­ка­ких скан­да­лов.

 

Био- и ав­то­био

Оте­че­ст­вен­ная би­о­гра­фи­че­с­кая ли­те­ра­ту­ра – тот её под­раз­дел, ко­то­рый име­ну­ет­ся «би­о­гра­фии пи­са­те­лей», – чув­ст­ву­ет се­бя очень бо­д­ро. Жиз­не­опи­са­ния пи­са­те­лей с ус­пе­хом (до «Боль­шой кни­ги» вклю­чи­тель­но!) из­да­ют ве­ду­щие ли­те­ра­то­ры стра­ны – про­за­и­ки Дми­т­рий Бы­ков, Алек­сей Вар­ла­мов, За­хар При­ле­пин, кри­ти­ки Лев Да­нил­кин, Па­вел Ба­син­ский… По­хо­же на то, что каж­дый ува­жа­ю­щий се­бя пи­са­тель дол­жен не­пре­мен­но от­ме­тить­ся в се­рии ЖЗЛ – для на­ча­ла хо­тя бы в ка­че­ст­ве ав­то­ра. Пи­тер­ский мэтр Ва­ле­рий Ге­ор­ги­е­вич По­пов, как ви­дим, то­же стал би­о­гра­фом. Но на са­мом де­ле его «До­вла­тов» – не столь­ко би­о­гра­фия в клас­си­че­с­ком по­ни­ма­нии, сколь­ко ли­ри­че­с­кие ме­му­а­ры.

Это да­ле­ко не на­уч­ный и не ис­то­ри­че­с­кий труд. Мне, к при­ме­ру, хо­те­лось бы уз­нать по­дроб­нее о жиз­ни от­ца и де­да До­вла­то­ва в мо­ём род­ном Вла­ди­во­с­то­ке до и по­сле ре­во­лю­ции, но прак­ти­че­с­ки ни­ка­ких но­вых све­де­ний (кро­ме тех, что с из­ряд­ны­ми воль­но­с­тя­ми из­ло­же­ны са­мим До­вла­то­вым в «На­ших») здесь не при­во­дит­ся. Это же, впро­чем, од­но­вре­мен­но и хо­ро­шо – что вме­с­то, ка­за­лось бы, не­из­беж­ной учё­ной су­хо­ва­то­с­ти мы на­хо­дим в кни­ге тёп­лую по­пов­скую ин­то­на­цию. Это до­ку­мен­таль­ная про­за с би­о­гра­фи­че­с­ки­ми (и ав­то­био­гра­фи­че­с­ки­ми) мо­ти­ва­ми – а по-дру­го­му, на­вер­ное, и не­воз­мож­но, ес­ли ты за­нят жиз­не­опи­са­ни­ем не дав­но от­ст­ра­нив­ше­го­ся от нас клас­си­ка, а сво­е­го же дав­не­го дру­га. Иное де­ло, на­при­мер, ког­да За­хар При­ле­пин пи­шет би­о­гра­фию Ле­о­ни­да Ле­о­но­ва – в его кни­ге са­мо­го При­ле­пи­на поч­ти нет, он на­ме­рен­но и тща­тель­но за­ма­с­ки­ро­вал­ся и да­же са­мо­ус­т­ра­нил­ся из тек­с­та. И это хо­ро­шо. У По­по­ва – прин­ци­пи­аль­но дру­гой под­ход, но это в дан­ном слу­чае то­же хо­ро­шо. В «До­вла­то­ве» са­мо­го По­по­ва ни­как не мень­ше, чем его ге­роя, при­чём ав­тор не бо­ит­ся ни вы­во­дить на пер­вый план се­бя, ни быть от­кро­вен­но субъ­ек­тив­ным. Но по­че­му бы, в са­мом де­ле, не про­честь ме­му­а­ры Ва­ле­рия По­по­ва – да­же вне свя­зи с До­вла­то­вым? Лю­бо­пы­тен сам взгляд ав­то­ра – на­при­мер, на опи­сы­ва­е­мое им вре­мя. Кни­га в пер­вом при­бли­же­нии не за­ма­хи­ва­ет­ся ни на ка­кие шо­ки­ру­ю­щие от­кры­тия (и во­об­ще, ка­жет­ся, По­пов боль­ше по­ла­га­ет­ся на свою па­мять, не­же­ли на си­де­ние – вро­де бы обя­за­тель­ное для би­о­гра­фа – в ар­хи­вах и биб­ли­о­те­ках). Го­лос ав­то­ра зву­чит не­гром­ко и не­на­вяз­чи­во, но при этом По­по­вым сде­лан ряд чёт­ких по­ле­ми­че­с­ких вы­па­дов.

 

Жизнь, оп­ро­вер­га­ю­щая текст

Ин­те­рес­но пе­ре­да­на ат­мо­сфе­ра Ле­нин­гра­да 60-х, при­чём без пе­ре­ко­сов как в апо­ло­ге­ти­че­с­ки-со­вет­скую, так и в огуль­но-ан­ти­со­вет­скую (оба кре­на ху­же) сто­ро­ны. По­по­ва труд­но за­по­до­зрить в «ма­х­ро­вом со­ве­тиз­ме», но вот он вдох­но­вен­но опи­сы­ва­ет, как ве­се­ло и сво­бод­но хо­ди­ли по Ле­нин­гра­ду мо­ло­дые та­лант­ли­вые лю­ди, гу­ля­ли в луч­ших ре­с­то­ра­нах, эле­гант­но оде­ва­лись – и это сви­де­тель­ст­во цен­но са­мо по се­бе. «Боль­шое ко­ли­че­ст­во кра­си­вых, со­лид­ных, яв­но ус­пеш­ных лю­дей в хо­ро­ших ко­с­тю­мах… Не бы­ло тог­да, как мно­гие счи­та­ют, по­валь­но­го раб­ско­го стра­ха – но не бы­ло и все­об­ще­го без­дум­но­го эн­ту­зи­аз­ма». «Мы с обыч­ной сти­пен­ди­ей в ко­шель­ке мог­ли по­се­щать луч­шие го­род­ские ка­ба­ки… В эти не­по­вто­ри­мые го­ды уже про­бу­див­ша­я­ся сво­бо­да ду­ха сча­ст­ли­во со­че­та­лась с бла­го­при­ят­ной для нас то­та­ли­тар­ной жё­ст­ко­с­тью цен». «Луч­ше­го вре­ме­ни для то­го, что­бы стать хо­ро­шим пи­са­те­лем, в на­шем го­ро­де, да и в Моск­ве, не бы­ло, и уже вряд ли бу­дет». Или вот, уже по­зд­ние 70-е, До­вла­тов на­всег­да уез­жа­ет в эми­г­ра­цию и под­ни­ма­ет­ся спи­ной впе­рёд по тра­пу са­мо­лё­та. В ру­ке – бу­тыль вод­ки, из ко­то­рой он пе­ри­о­ди­че­с­ки от­хлё­бы­ва­ет. Ком­мен­та­рий По­по­ва: «Да, дру­гие бы­ли вре­ме­на! Нын­че не то что с ог­ром­ной бу­тыл­кой вод­ки, вы­пи­ва­е­мой на хо­ду, – с фла­ко­ном оде­ко­ло­на в са­мо­лёт не пу­с­тят!».

Портрет Сергея ДОВЛАТОВА  работы Нины АЛОВЕРТ
Портрет Сергея ДОВЛАТОВА
работы Нины АЛОВЕРТ

За­пис­ные ан­ти­со­вет­чи­ки мо­гут ска­зать, что кни­га про­ник­ну­та но­с­таль­ги­ей по СССР. Дей­ст­ви­тель­но, ав­тор то и де­ло срав­ни­ва­ет «те» вре­ме­на с «на­ши­ми» – и срав­не­ние ока­зы­ва­ет­ся не в поль­зу вто­рых. Кри­ти­ку­ет По­пов и Аме­ри­ку, при­чём в ду­хе «Нью-Йорк – го­род кон­тра­с­тов». Кол­ба­сы, мол, мно­го, а ду­шев­но­с­ти нет. Быв­шие ве­сё­лые пи­тер­ские по­эты хо­дят по Аме­ри­ке «се­рые от ус­та­ло­с­ти» – а в Ле­нин­гра­де у них да­же квар­ти­ры бы­ли по­луч­ше, не го­во­ря об ат­мо­сфе­ре ку­хон­ных раз­го­во­ров, ока­зав­шей­ся в США рос­ко­шью… «Вся­че­с­кая по­ш­лость жиз­ни, на Ро­ди­не сдер­жи­ва­е­мая су­ро­вой цен­зу­рой, тут об­ре­ла сво­бо­ду… Сто­и­ло ли для это­го бро­сать преж­нюю жизнь?» – за­да­ёт­ся во­про­сом По­пов. Воз­мож­но, имен­но это и ста­ло при­чи­ной (или од­ной из при­чин) раз­молв­ки По­по­ва с Еле­ной До­вла­то­вой: не «лич­ная жизнь», а вот имен­но что «по­ли­ти­ка», точ­нее – че­рес­чур до­б­ро­же­ла­тель­ное изо­б­ра­же­ние жиз­ни в СССР.

Од­на из глав­ных ли­ний кни­ги По­по­ва – то­таль­ное не­со­от­вет­ст­вие меж­ду ре­аль­но­с­тью и её псев­до­до­ку­мен­таль­ным (вплоть до на­ро­чи­то­го ис­поль­зо­ва­ния ре­аль­ных фа­ми­лий) изо­б­ра­же­ни­ем в до­вла­тов­ской про­зе. По­пов пла­но­мер­но, с при­ме­ра­ми до­ка­зы­ва­ет, что про­за До­вла­то­ва не то что име­ет к ре­аль­но­с­ти ко­с­вен­ное от­но­ше­ние – а по­рой во­об­ще ни­ка­ко­го от­но­ше­ния не име­ет. Ес­ли бы во­хров­цы или жур­на­ли­с­ты ве­ли се­бя так, как это опи­са­но у До­вла­то­ва, – их бы не про­сто ра­зо­гна­ли на тре­тий день, жизнь во­об­ще ста­ла бы не­воз­мож­на, ут­верж­да­ет По­пов. Но не пи­сать же о скуч­ных буд­нях! По­это­му До­вла­тов не про­сто «сгу­ща­ет кра­с­ки» (как мно­гие), но ста­ра­тель­но на­гне­та­ет от­ча­я­ние и аб­сурд, что­бы про­за ста­ла не­скуч­ной и «эк­зи­с­тен­ци­аль­ной».

Воз­мож­но, на­и­бо­лее ин­те­рес­ный те­зис По­по­ва – о не­вы­со­ком ка­че­ст­ве ран­ней про­зы До­вла­то­ва. По­пов до­ка­зы­ва­ет, что она не мог­ла пе­ча­тать­ся преж­де все­го по ху­до­же­ст­вен­ным со­об­ра­же­ни­ям, а не из-за – опять же – по­ли­ти­ки: «Он бле­с­тя­ще на­пи­сал о глум­ле­нии ре­жи­ма над ше­де­в­ра­ми, ко­то­рых тог­да у не­го на са­мом де­ле ещё и не бы­ло». Имен­но у По­по­ва, го­во­ря­ще­го о До­вла­то­ве с лю­бо­вью и не стес­ня­ю­ще­го­ся на­зы­вать его ге­ни­ем, по­доб­ные оцен­ки зву­чат кор­рект­но и убе­ди­тель­но. И это – очень важ­ный мо­мент. По­то­му что цен­зу­ра, ко­неч­но, бы­ла, но сва­ли­вать на злоб­ную цен­зу­ру всё (как это мно­гие лю­бят де­лать) не сле­ду­ет. «Не­из­ве­ст­но ещё, кто боль­ше тес­нил тог­да До­вла­то­ва – чу­жие или свои», – го­во­рит По­пов. Ав­тор ЖЗЛ мяг­ко, но по­сле­до­ва­тель­но до­ка­зы­ва­ет: хо­ро­шо, что ран­няя про­за До­вла­то­ва не из­да­ва­лась. В тот же пе­ри­од, го­во­рит он, пуб­ли­ко­ва­лись (хоть и с тру­дом) ве­щи по­ос­т­рее и, глав­ное, по­та­лант­ли­вее. «До­вла­тов до­га­ды­вал­ся…, что рас­ска­зы его не мо­гут быть опуб­ли­ко­ва­ны в СССР. И, увы, не толь­ко из-за по­ли­ти­ки. «По­ли­ти­ки»-то у не­го как раз бы­ло на­мно­го мень­ше, чем у Со­лже­ни­цы­на и Ша­ла­мо­ва, а их ве­щи уже бы­ли на­пе­ча­та­ны и име­ли шум­ный ус­пех… Де­ло бы­ло как раз в рас­ска­зах, а не в «чу­до­вищ­ном ок­ру­же­нии»… «Со­вет­ское» тог­да во­все уже не тре­бо­ва­лось. Го­раз­до боль­шей сим­па­ти­ей поль­зо­ва­лось ан­ти­со­вет­ское…». Ещё важ­ная ци­та­та: «Счи­та­ет­ся, что До­вла­то­ва «до­ве­ла» не­воз­мож­ность про­бить­ся в офи­ци­аль­ную со­вет­скую ли­те­ра­ту­ру. Ну так её поч­ти уже и не бы­ло… Пи­сать по её ка­но­нам тог­да уже счи­та­лось «за­пад­ло»… Ду­маю, что До­вла­то­ва боль­ше уби­ва­ла не­воз­мож­ность бы­с­т­ро про­бить­ся в со­вре­мен­ную не­со­вет­скую ли­те­ра­ту­ру… До­вла­тов по­ни­мал, что на эту го­ру ему не вска­раб­кать­ся и пер­вым не стать… Вот что, ду­маю, до­во­ди­ло его до от­ча­я­ния».

По­пов до­ка­зы­ва­ет, что До­вла­тов стре­мил­ся стать при­знан­ной ве­ли­чи­ной в ли­те­ра­ту­ре не офи­ци­аль­ной, а «ан­де­г­ра­унд­ной» – и вот это-то бы­ло са­мым труд­ным в том мощ­ном твор­че­с­ком ок­ру­же­нии. От­сю­да, по мыс­ли По­по­ва, и пе­ре­ез­ды До­вла­то­ва из Ле­нин­гра­да в дру­гие точ­ки стра­ны и пла­не­ты, где он мог бы стать пер­вым – сна­ча­ла в Кур­ган, по­том в Тал­лин, по­том во­об­ще в Нью-Йорк. Но пе­ре­ез­ды эти от­нюдь не бы­ли от­ча­ян­ны­ми прыж­ка­ми, как мож­но за­клю­чить из книг До­вла­то­ва. А бы­ли – чёт­ко рас­счи­тан­ны­ми ша­га­ми.

Это уже сле­ду­ю­щий важ­ный вы­пад Ва­ле­рия По­по­ва. Он убеж­да­ет, что До­вла­тов толь­ко при­ки­ды­вал­ся в сво­их кни­гах, да и в жиз­ни эта­ким не­ук­лю­жим не­до­тё­пой-не­удач­ни­ком (сей­час бы ска­за­ли – ло­хом), тог­да как на са­мом де­ле был со­вер­шен­но дру­гим че­ло­ве­ком: хи­т­рым стра­те­гом и изо­щ­рён­ным пи­ар­щи­ком са­мо­го се­бя, рас­чёт­ли­во стро­я­щим судь­бу. Мож­но, ра­зу­ме­ет­ся, со всем этим спо­рить, но на­блю­де­ния и вы­во­ды очень ин­те­рес­ные: «Уме­ние при­ки­нуть­ся в труд­ные ми­ну­ты «ва­лен­ком» и не­умё­хой – ге­ни­аль­ная на­ход­ка До­вла­то­ва»; «До­вла­тов с его фаль­ши­вой ро­бо­с­тью»; «Он был на­мно­го пре­ду­с­мо­т­ри­тель­нее лю­бо­го из нас»; «До­вла­тов ока­зал­ся ге­ни­аль­ным ма­с­те­ром пи­а­ра»; «Хо­тя хи­т­рый До­вла­тов стре­мил­ся… пред­ста­вить­ся не­пу­тё­вым Шу­рой Ба­ла­га­но­вым – «че­кан­ный про­филь ко­ман­до­ра» про­сту­па­ет всё чёт­че».

 

Текст, оп­ро­верг­ший жизнь

Ещё од­на по­ле­ми­че­с­кая ли­ния свя­за­на со смер­тью До­вла­то­ва в Нью-Йор­ке ле­том 1990 го­да. Ва­ле­рий По­пов до­ка­зы­ва­ет, что До­вла­тов ушёл во­все не на взлё­те. Ка­за­лось бы: на­ко­нец-то – из­ве­ст­ность, пре­стиж­ный жур­нал «Нью-Йор­кер», вот-вот кни­ги вый­дут на ро­ди­не, и во­об­ще «жизнь уда­лась»… Нет, го­во­рит По­пов, пи­са­тель ушёл в глу­бо­чай­шем лич­ном и твор­че­с­ком кри­зи­се, ес­ли не ска­зать – ис­чер­пан­но­с­ти. Ста­рые, со­вет­ские те­мы вы­ра­бо­та­ны, но­вые – аме­ри­кан­ские – не под­да­ют­ся, как и о чём те­перь пи­сать – не­по­нят­но; се­мья под во­про­сом; опять же – ал­ко­голь. «Всю жизнь До­вла­тов бо­рол­ся с тем, что­бы не слить­ся со сво­им об­ра­зом. И в кон­це кон­цов всё-та­ки слил­ся», – ста­вит мрач­но­ва­тый ди­а­гноз По­пов. «Аме­ри­ка… бы­ла ему не по зу­бам»; «До­вла­тов мрач­но шу­тил, что «сго­ра­ет» сра­зу на че­ты­рёх ра­бо­тах – га­зе­та, ра­дио, се­мья и ал­ко­го­лизм. И все че­ты­ре ста­ли при­но­сить толь­ко од­ни стра­да­ния»; «Уже ни­ка­кие за­стёж­ки… не спа­са­ли его от рас­па­да. «Уп­лыл» и по­след­ний кит, на ко­то­ром он мог бы ещё сто­ять, по­след­няя на­деж­да на спа­се­ние – нор­маль­ная се­мья». И вот – опять за­пой, и ин­фаркт, и смерть в ка­ре­те «ско­рой по­мо­щи», при­чём сви­де­те­лем по­след­них ча­сов жиз­ни ока­зы­ва­ет­ся во­все не же­на, а сно­ва дру­гая жен­щи­на…

И не то что­бы всё это пре­тен­до­ва­ло на ста­тус «сен­са­ци­он­ных ра­зоб­ла­че­ний», во­все нет; но всё-та­ки По­пов со­зна­тель­но сти­ра­ет брон­зо­вое на­пы­ле­ние с мо­ну­мен­таль­ной фи­гу­ры умер­ше­го два де­ся­ти­ле­тия на­зад До­вла­то­ва (хо­тя при этом и не ску­пит­ся, слов­но ком­пен­си­руя это не­из­беж­ное «сни­же­ние об­ра­за», на воз­вы­ша­ю­щие эпи­те­ты – «ге­ни­аль­ность», «ше­де­в­ры» и т.п.). По­нят­но, что та­кой под­ход дей­ст­ви­тель­но мог не по­нра­вить­ся (и вот не по­нра­вил­ся) род­ст­вен­ни­кам. Но всё же по­лу­чи­лось так, что са­мо­му-то вы­хо­ду кни­ги По­по­ва ще­пе­тиль­ность на­след­ни­ков До­вла­то­ва не по­ме­ша­ла; а вот на вос­при­я­тие этой кни­ги чи­та­те­лем – без фо­то и вы­пав­ших тек­с­то­вых ма­те­ри­а­лов – по­вли­я­ла, при­чём яв­но в худ­шую сто­ро­ну. Так что со­мне­ва­юсь, на поль­зу ли кни­ге скан­дал в дан­ном слу­чае. За­кон, ко­неч­но, за­ко­ном, но очень не хо­те­лось бы, что­бы та­кой дик­тат род­ст­вен­ни­ков не­дав­но умер­ших лю­дей по от­но­ше­нию к их би­о­гра­фам (и, как след­ст­вие, к чи­та­те­лям би­о­гра­фи­че­с­кой ли­те­ра­ту­ры) стал обы­ден­ной прак­ти­кой. Да­же при всей спор­но­с­ти суж­де­ний ав­то­ра ЖЗЛ.


Василий АВЧЕНКО,
г. ВЛАДИВОСТОК

http://www.litrossia.ru/2010/42/05665.html

Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Сергей Довлатов
БИБЛИОТЕКА/ЖЗЛ

Метки:  

Валерий Попов. Довлатов

Вторник, 08 Февраля 2011 г. 12:42 + в цитатник

Независимая газета

  |  главная тема
Евгений Лесин

Центнер в панаме

Биография Довлатова в серии "ЖЗЛ" не обошлась без трагикомедии

Валерий Попов. Довлатов. – М.: Молодая гвардия, 2010. – 356 с. (Жизнь замечательных людей: Малая серия).

О трагикомическом скандале все-таки позже. А начну я со стихов. Довлатовских, времен его срочной службы:

Девушки солдат не любят,
Девушки с гражданскими танцуют.
А солдаты тоже люди,
И они от этого тоскуют.

У стены стоят отдельной группой
Молодые хмурые мужчины.
А потом идут пешком из клуба
Или едут в кузове машины.

 

И молчат, как под тяжелой ношей,
И молчат, как после пораженья,
А потом в казарме ночью
Очень грязно говорят про женщин.

 

Я не раз бывал на танцах в клубе,
Но меня не так легко обидеть.
Девушки солдат не любят,
Девушек солдаты ненавидят.


Где-то рядом с улицей Рубинштейна Ленинград, кажется, совсем не изменился...

Бродский Довлатова очень любил, выделял, старался помочь и помогал. В книге Попова Бродского, разумеется, немало. И не только Бродского, там вообще много персонажей. Ни одного, так сказать, однозначного, зато интересные – абсолютно все. Попов, конечно, пристрастен, потому что почти всех знает или знал лично. У него, что нормально, своя собственная версия событий. Но Довлатова он совершенно искренне любит, а то, что пытается «разобраться», – оно и понятно, все-таки биография. Попов признает: «…пресса полна жалобами и обидами конкретных людей, помещенных Довлатовым в свои сочинения под реальными фамилиями – но описанных весьма своевольно». И далее: «…многие попали благодаря Довлатову в вечность в абсолютно неузнаваемом виде. Реальные события искажены в прозе Довлатова на девяносто процентов – если не на все сто». А что вы хотели? Художественная проза. И, знаете, писателя и так все обижают, дайте ему хотя бы в книжках своих отомстить.

* * *

Посмертная слава однообразна. Публикации, «популярность», публикация переписки и воспоминаний, статьи и монографии о герое, памятная доска «Здесь жил…», документальный фильм по телевизору. Что еще? Правильно: памятник и книга в серии «ЖЗЛ». Вот у Венедикта Ерофеева памятник, например, уже есть, ждем «ЖЗЛ». Довлатову, насколько я знаю, памятник еще не соорудили, зато «ЖЗЛ» – вот он, ленинградский прозаик Валерий Попов написал.

Сразу скажу: хорошо написал. Попов вообще хороший прозаик и, конечно, написал он не традиционную биографию. Здесь скорее автобиографическая проза, воспоминания, просто главный герой – не сам автор воспоминаний, а его близкий товарищ. Сергей Довлатов.

Мне более всего понравились главы про службу в армии и про службу в таллинской газете «Советская Эстония». Про ленинградские рестораны – не очень, мы студентами как-то больше по московским пивным ходили. Нет, написано-то как раз хорошо, особенно про то, что Довлатов по городу ходил в шлепанцах. И впрямь ведь: Ленинград – удивительно маленький город. Мне даже порой кажется, что чуть ли не меньше Москвы, хотя, разумеется, вряд ли.

Тон книжки Попова – очень спокойный. И он как будто все время пытается помочь своему герою. Вот опять не напечатали. Или из двух рассказов – один специально плохой, сугубо советский, а второй нормальный – взяли только советский, хотя вроде бы обещали. Или вот про Америку, письмо Довлатова Юлии Губаревой, жене старого приятеля: «…я почти беспрерывно нахожусь под судом. Меня судили за плагиат, клевету, оскорбление национального достоинства, нанесение морального ущерба…»

Действительно, все время хочется помочь.

И запои, Довлатова и убившие в конце концов. Не выпить с ним нельзя, очень хочется (мне как читателю книжки Попова все время хотелось выпить с его героем) с ним выпить, но понимаешь ведь: сорвется, и будет ему очень нехорошо в итоге.

* * *

Теперь о трагикомедии. Прошу прощения за обильное цитирование, но ничего не поделаешь. Из предисловия «От редакции»: «Жизнь Довлатова была богата трагикомическими ситуациями, в полной мере отраженными на страницах его книг. Неудивительно, что выход книги о нем в серии «ЖЗЛ» тоже обернулся своего рода трагикомедией <...> уже на стадии работы над рукописью до нас дошли слухи о повышенном и достаточно ревнивом внимании к будущей книге со стороны знатоков и толкователей довлатовского наследия...» И вот «упомянутые ревнители» «...еще до знакомства с книгой Попова почему-то предположили, что она порочит образ Довлатова. Эту мысль они сумели внушить наследникам покойного писателя, которые через своего адвоката обратились к издательству «Молодая гвардия» с грозным письмом. Там со ссылкой на статьи Конституции РФ и Гражданского кодекса говорилось, что издание книги о Довлатове в задуманном автором и издательством виде будет «грубым нарушением норм авторского права, а также охраняемых законом нематериальных благ». Прежде всего это касалось воспроизведения любых фотографий, на которых запечатлен Довлатов <...> Запрет касался также использования многих писем Довлатова, в том числе его переписки с Игорем Ефимовым – ее публикация в свое время была признана незаконной решением суда <...> Автор уже вносил в текст поправки по замечаниям Елены Довлатовой, но эту конструктивную работу внезапно прервал уже упомянутый категорический запрет. Повод был высказан наследниками в письме в издательство: «В своей книге Попов, странным образом перетолковывая материалы, искажает, а зачастую и порочит личность Довлатова. Это уже диффамация». Диффамация, согласно словарю русского языка, – «оглашение в печати сведений, позорящих кого-либо». Быть может, диффамацией сочтены те факты из жизни писателя, которые «неудобны» для его родственников – но без которых невозможно понимание его личности и творчества? (...) Уважая права наследников писателя, мы приняли решение – впервые за 120 лет выпустить книгу из серии «ЖЗЛ» без всяких иллюстраций, даже без фотографии героя на переплете».


...ну, или совсем чуть-чуть. Только стал еще меньше и смешнее.
Фото автора

Не хочется злорадствовать, просто напомню «молодогвардейцам» о книге Льва Гурского «Роман Арбитман...». Кто не знает сути истории, посмотрите в Интернете, я, честно скажу, просто не рискую высказываться более подробно.

И не говорите, что «ситуации совершенно разные». Ситуация была и всегда будет только одна: один пишет, другие ему мешают. У меня – «во избежание и пр.» – все.

* * *

Еще кое-что. Так сказать, личное. Первое. Не знаю почему, но почему-то, читая, я все время ждал – будет ли упомянут Ерофеев? Видимо, потому что я везде жду подобных упоминаний. А здесь все-таки есть определенная близость. Ровесники, Довлатов 41-го года рождения, Ерофеев – 38-го. Умерли в один год. Оба пьющие. Ну что? Долго ждал. Думал – не дождусь. Дождался. В самом конце фрагмент письма Довлатова: «Фазиля Искандера я тоже очень люблю. Битова признаю, даже уважаю, конечно – Ерофеев (Венедикт), а из ленинградцев среднего возраста мы все тут любим Валерия Попова…»

Конечно, Ерофеев!

И еще. Девушка, на которой Довлатов чуть не женился, пока был в армии, называла его «центнер». По-моему, очень хорошо называла.

Ну а закончу тоже стихами. На сей раз – Юнны Мориц:

Огромный Сережа в панаме
Идет сквозь тропический зной.
Панама сверкает над нами
И машет своей белизной.

 

Он хочет холодного пива,
Коньяк тошнотворен в жару.
Он праздников хочет, прорыва
Сквозь пошлых кошмаров муру.

<…>

И всяк его шутке смеется,
И женщины млеют при нем,
И сердце его разорвется
Лишь в пятницу, в августе, днем.

 

А нынче суббота июля,
Он молод, красив, знаменит.
Нью-Йорк, как большая кастрюля,
Под крышкой панамы звенит.

материалы: НГ-ExLibris © 1999-2011 Опубликовано в НГ-ExLibris от 09.09.2010
Оригинал: http://exlibris.ng.ru/subject/2010-09-09/1_dovlatov.html
Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Сергей Довлатов
БИБЛИОТЕКА/ЖЗЛ

Метки:  

Валерий Попов. Довлатов

Вторник, 08 Февраля 2011 г. 12:30 + в цитатник

Валерий Попов «Довлатов» 
Молодая гвардия, ЖЗЛ, 2010


Вышла книга Валерия Попова о Сергее Довлатове. Вышла в «ЖЗЛ» в «малой серии», чуть ли не специально по такому случаю изобретенной. По требованию вдовы и дочери писателя из книги изъяты фотоматериалы и большинство писем, даже на обложке – всего-навсего записка «Здесь был Вася» (то есть, прошу прощения, «Здесь должен был быть портрет С. Довлатова»), - отсюда и заведомо заниженный объем, а значит, и «малая серия» как некий доселе фактически не существовавший формат. Конечно, поначалу Валерий Георгиевич Попов рассчитывал на другое (см. его интервью «Российской газете»), но уж как вышло, так и вышло. Вернее, что получилось, то  и получилось. Выход книги приурочен к двадцатилетию со дня смерти Довлатова.

Имена двух прозаиков и практически ровесников – Довлатова и Попова – часто, и вполне правомерно, связывают. Оба по типу дарования хохмачи или, по слову Хлебникова, смехачи. Хохмачи-миниатюристы: чем длиннее пишут, тем хуже у них получается. Применительно к Довлатову я некогда ввел в обиход термин «микроабсурд», из таких чаще всего блестящих микроабсурдов и состоит его проза, все остальное не более чем физиологический раствор. Попова хватает, как правило, на две страницы (тоже совершенно замечательные), на третьей текст начинает сыпаться, а где-то с пятой-шестой идет вразнос  окончательно и бесповоротно, - и это  стало особенно ясно с тех пор, как писатель перешел на повести и, страшно сказать, романы.

Поначалу с большим отрывом лидировал Попов (вернее, лидировал Андрей Битов, за ним с большим отрывом следовал Попов – и вновь далеко позади Довлатов и все остальные; и только Рид Грачев, пожалуй, впереди всех – но, увы, не только впереди, но и сбоку).  Американской известностью и посмертной всероссийской славой Довлатов затмил, деморализовал и, по сути дела, погубил Попова, превратив его из веселого эпикурейца с программным «Жизнь удалась!» в завистливого халявщика, без конца (и без малейшей надобности) то и дело бессильно ноющего: «Повезло Довлатову, причем повезло дважды: сперва уехал, а потом умер!» В последние годы Попов, впрочем, как-то приободрился, приосанился – и вот даже, возжаждав не столько гонораров, сколько премий, регулярно вручаемых авторам «ЖЗЛ», решился написать книгу о Довлатове. Это было безусловно неудачное решение – не по Сеньке шапка – и тем удивительнее, что результат ни в коем случае нельзя назвать однозначно провальным.

Шапка была не по Сеньке, потому что Валерий Попов не умеет писать ни о чем и ни о ком, кроме самого себя. Да и о самом себе пишет только в категориях неутолимого и неисцелимого консюмеризма (где погулял, что выпил, что съел, кого – с осторожной оглядкой на жену – трахнул, куда съездил, чьей литературной похвалы удостоился), то есть опять-таки халявы. Хуже того, о самом себе Попов уже давным-давно написал всё, что знал, причем не по одному разу  (ресторан «Восточный», поездка в США к Бродскому, дружба с Кушнером, восхищение деловой хваткой Битова, и т.д. и т.п.). То есть всё, известное ему лично и имеющее хотя бы опосредованное отношение к Довлатову, он разболтал загодя – и сложить из этого новый пасьянс было невозможно по определению.

Оставался, правда, research – то есть кропотливое исследование или, как выражался пресс-секретарь первого президента России, «работа с документами». Но шапка была не по Сеньке и в этом отношении. Потому что  с документами Валерий Попов умеет работать только в ельцинском смысле (а не, допустим, в золотоносовском). Книги в «ЖЗЛ», как правило, пишутся так: ты прорабатываешь пять скучных книг, написанных предшественниками, и компилируеш ь на их основе свою, шестую (и, по возможности, нескучную), втискивая ее в заранее заданный формат. Но ведь и компиляция – занятие трудоемкое: факты надо сопоставлять, проверять и перепроверять, анализировать (а для этого как минимум держать их в голове); выписки помогают, но не очень, - ведь все равно нужно помнить, что откуда выписал и что куда следует вставить. А если привлечь к этой работе «литературного негра», то с  ним придется делиться и без того скудным гонораром, а значит, это тоже не выход... Ну и наконец уже упомянутая проблема третьей страницы, начиная с которой текст Попова сыпется, а затем и рассыпается.

С источниками Валерий Попов (или его «призрак», он же «литературный негр») все же самую чуточку поработал, но поработал некритически. То есть не сверил одни высказывания третьих лиц  с другими высказываниями третьих лиц (им противоречащими), а подобрал более-менее однотипные.  Подобрал с тем, чтобы опровергнуть этой «правдой жизни» ту «неправду», которая содержится якобы в прозе Довлатова. Забавный парадокс этот (все источники - устные и письменные – говорят сущую правду, а Довлатов только и делает, что врет) мало-помалу осложняется другим: все они – Тамара Зибунова, Вайль с Генисом, Арьев с Ефимовым, Людмила Штерн, и т.д. и т.п. – чрезвычайно чистые и чуткие люди (Попов и вообще любит говорить о людях только хорошее), а вот Сергей Довлатов, хоть тоже в некотором смысле человек замечательный, но все же как-то похуже. Да и его неразговорчивая (с Поповым) вдова тоже. Да и дети от этого брака... Вот и получается, что в книге полно положительных персонажей (и сам Валерий Попов, естественно, главный из них), но есть и отрицательные или как миниум амбивалентные – и это как раз Сергей Довлатов с женой и детьми. Стоит ли удивляться «эмбарго», наложенному Еленой Довлатовой на публикацию документальных материалов в поповской книге.

Особенно наглядна «правда жизни», проверки которой якобы не выдерживает проза Довлатова. Автор биографии имеет дело с устными рассказами и (реже) с письменными воспоминаниями заинтересованных лиц. Заинтересованных в двух вещах – 1) выглядеть самому (или самой) как можно лучше; 2) подчеркнуть свою максимальную «положительную близость» Довлатову.  Скажем, Вайль (ныне покойный) с Генисом и отдельно Игорь Ефимов, не говоря уж об Андрее Арьеве, превратили громко декларируемую и широко разрекламированную дружбу с писателем в пожизненный бизнес: да, мы влияли на Довлатова, но влияли на него в хорошую сторону! Что не есть, мягко говоря, истина в последней инстанции.

Со стороны кажется, например, что двое типичных «совков» из Риги (или, если угодно, «антисовков», - но ведь хуже советского только антисоветский), грубо льстя Довлатову, откровенно паразитировали на нем, - ну, и какая может быть вера их «свидетельствам»? Ефимов опубликовал подтасованную переписку с Довлатовым, в которой он предстает царем горы, а его визави – посетителем цирка, в котором то и дело стреляет пресловутая пушка.  Переписку, запрещенную к распространению по решению суда, но Валерий Попов относится к ней с доверием, а главное, с пониманием – ведь и ему, понимаешь, хочется, чтобы Довлатова стало поменьше, а его незадачливого оппонента побольше: литературные способности и жизненные обстоятельства Игоря Ефимова таковы, что им, по-моему, не способен позавидовать даже автор книги о Сергее Довлатове. Меж тем именно «американские показания» Валерий Попов воспринимает особенно некритически.

Свою «неправду жизни» Довлатов сперва озвучивал как устный рассказ, затем обкатывал в письмах бесчисленным адресатам, потом обрабатывал как очередной литературный микроабсурд – и только после всего этого включал эпизодом в тот или иной рассказ (или повесть). Этот неизбежно нарастающий от одной стадии к другой уровень бытовой недостоверности оборачивался (в подавляющем большинстве случаев) правдой художественного факта – так стоит ли проверять ее сомнительными воспоминаниями тех, кто всякий раз «врет как очевидец»?

Der Mensch ist was er isst (человек есть то, что он ест), а создатель книги в формате «ЖЗЛ» есть то, чьими воспоминаниями и свидетельствами он питается.  Валерий Попов обратился по преимуществу к недругам Сергея Довлатова (явным или тайным) – или к друзьям такого сорта, при наличии которых не нужно врагов. Да и сам предстал в своей книге где тайным, а где и явным недругом своего героя.

Иногда дело доходит до анекдота. Вот Валерий Попов с грустью пишет о том, как донимали Довлатова в самые последние годы жизни так называемые «пылесосы» - то есть друзья из СССР, охочие до швейцарских ножичков, японской видеотехники и техасских штанов, но лучше, конечно же, в конвертируемой валюте... И тут же, причем с еще большей грустью, признается, что сам собрался в Америку «пропылесосить» Довлатова в сентябре 1990 года, но тот, подлец, возьми да умри еще в августе.

Вспоминается скандальная история с Довлатовской премией, учрежденной было в 1993 году журналом «Звезда». Премия мыслилась как безденежная – и жюри возглавил Валерий Попов. Но тут Елена Довлатова пожертвовала на премию аж сто долларов – и дело тут же переиграли: первым лауреатом стал сам председатель жюри.
С обстоятельствами смерти не достигшего еще пятидесятилетия Сергея Довлатова, с психологической, да и творческой атмосферой, в которой произошла трагедия, связаны главные претензии к рецензируемой книге. На мой взгляд, Валерий Попов просто не имел права написать то, что он написал, по сведениям и домыслам, почерпнутым из третьих рук, а главное, в отсутствие мало-мальского консенсуса в оценке этих событий. Упомяну лишь один факт: Попов пишет о творческой опустошенности и исчерпанности Сергея Довлатова, меж тем три самых последних рассказа – абсолютные шедевры и едва ли не лучшее изо всего им написанного.

Конечно, равнять Довлатова с Бродским нельзя – не тот масштаб и, не в последнюю очередь, не тот масштаб личности. Но нельзя не упомянуть о благородной деликатности друзей Бродского в связи с обстоятельствами последних лет жизни – и о благородно возвышенной книге Льва Лосева, вышедшей в той же «ЖЗЛ». Но ныне покойному Лосеву было что сказать о «высокой страсти... для звуков жизни не щадить», а Валерий Попов при всем своем интуитивном литературном чутье и таланте (давным-давно угасших, но время от времени если и не вспыхивающих, то хотя бы искрящих даже сейчас) зациклен исключительно на быте и на литературном быте – и если уж на довлатовском, то только в сопоставлении со своим собственным.

Назвав Попова несколькими абзацами раньше тайным недругом Довлатова, я, пожалуй, несколько погорячился: Валерий Попов при всей своей внешней благожелательности человек и писатель прежде всего глубоко равнодушный – к Довлатову в том числе. Не то беда, что человек человеку волк, а то, что человек человеку бревно... Но, конечно, при таком равнодушии, замешенном на таком неумении и нежелании критически работать с источниками, за биографическую книгу лучше было не браться. А за биографическую книгу о своем покойном ровеснике (и победительном сопернике) – тем более.

И все же рецензируемая книга довольно  интересна и, соответственно, довольно удачна.  Портрета Довлатова в ней не получилось (ни в ленинградской части, ни в американской, ни в таллинской), а вот автопортрет Валерия Попова вышел куда более выпуклым, чем в дурашливых повестях последних десятилетий и в книге мемуаров «Горящий рукав», - и куда более откровенным. Поэтому отсутствие довлатовского портрета на обложке (пусть и имеющее иное объяснение) воспринимается как нечто совершенно естественное и правомерное. Валерий Попов в очередной раз поведал нам о себе – и ухитрился втюхать эту повесть читателю под двумя раскрученными брендами – Сергея Довлатова и «ЖЗЛ». Да, все мы не красавцы, но жизнь удалась, на Сеньке шапка горит,  но за горящий рукав его все равно никто не поймает. Здесь был Валера!


Виктор ТОПОРОВ

http://www.online812.ru/2009/11/17/013/print.html

Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Сергей Довлатов
БИБЛИОТЕКА/ЖЗЛ

Метки:  

Валерий Попов. Довлатов

Вторник, 08 Февраля 2011 г. 12:22 + в цитатник
  Ведомости  
  ПЯТНИЦА  

Фото: Итар-ТАССФон на портрете

В серии «ЖЗЛ» вышла книга Валерия Попова — не только рассказ о жизни писателя, но и экскурс в эпоху 1960-х и ранних 1970-х

Валерий Попов и Сергей Довлатов почти ровесники (автор родился в 1939-м, его герой — на два года позже), оба ленинградцы, ходили по одному и тому же городу, шумели в одних и тех же компаниях, были приятелями и начинали как писатели в одно и то же время. У Довлатова о Попове есть небольшая зарисовка в «Соло на ундервуде». Попов о Довлатове написал небольшую (карманную, меньше стандартного «жезеэловского» формата) биографию. Точнее, описание эпохи 1960-х и ранних 1970-х, отразившейся в жизни одного человека. Очерк о поколении, пытавшемся жить свободно и неизменно на этом обжигавшемся. Одних такие попытки привели за решетку, других — в частности, Довлатова — в эмиграцию.

Писать о Довлатове довольно сложно — он сам о себе писал очень много. Причем настолько хорошо, что любое жизнеописание неизбежно будут сравнивать с его собственными повестями. Попов обнажает прием: он рассказывает, как его герой сам себе строил и выдумывал биографию. Иногда автор делает это на документальном материале: приводит цитаты из рассказов друзей и современников писателя. Иногда — на собственных воспоминаниях, не всегда напрямую связанных с героем книги. На правах «почти ровесника» Попов вспоминает, что чувствовал в описываемые моменты сам.

Глядя со стороны, кажется, что Сергею Довлатову везет с биографиями. Книги и статьи о нем выходят регулярно. Но абсолютное большинство этих работ написаны друзьями и современниками — портреты на фоне, в которых фон занимает места едва ли не больше, чем собственно портрет. «Довлатов и окрест­ности» Александра Гениса или прошлогодняя биография писателя, составленная из высказываний коллег и друзей, сообщают многое о Довлатове, но еще больше в них от авторов — всем этим работам отчаянно не достает отстраненности. Книга Попова в сравнении с ними обладает достоинствами — автор удерживается как от впадания в мемуарный пафос, так и от желтизны в изложении фактов. Но ей не хватает другого — идеи книги, сформулированной концепции героя; их автору заменило сентиментальное желание вспомнить старого товарища и давно прошедшие дни.

На обложке написано «Здесь должен был быть портрет С. Довлатова» — наследники запретили публиковать фотографии


Пишущие или рассуждающие о Довлатове до сих пор живут его временем, и оно их не отпускает. И если даже сам автор, как в случае с Поповым, старательно уходит от конфликтов, скандала все равно не удается избежать — на обложке новой книги написано «Здесь должен был быть портрет С. Довлатова». Предисловие «От редакции» подробно разъясняет, что наследники писателя запретили издательству публиковать фотографии и использовать эпистолярные материалы, связанные с героем книги. Официальное введение Довлатова в иконостас «Замечательных людей» (несмотря на некоторую девальвацию этого звания, соседство со Сталиным в знаменитой «молодогвардейской» серии вряд ли бы пришлось ему по нраву) — факт, безусловно, отрадный. Но скорее всего великое поколение современников большого писателя уже никогда не сможет написать о нем отстраненно — и биографию стоило бы заказать человеку из другого времени.

Валерий Попов. Довлатов. — М.: Молодая гвардия, 2010. — (Жизнь замечательных людей)

 

Константин Мильчин
Пятница
Фото: Итар-ТАСС
№ 34 (217) 03 сентября 2010

Постоянный адрес материала: http://friday.vedomosti.ru/article.shtml?2010/09/03/16183
Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Сергей Довлатов
БИБЛИОТЕКА/ЖЗЛ

Метки:  

Валерий Попов. Довлатов

Вторник, 08 Февраля 2011 г. 12:16 + в цитатник
Комсомольская Правда


Валерий Попов, автор новой биографии писателя Довлатова: «У Сергея в Америке не было ни страховки, ни денег на счете»

26.08.2010

Сергей Довлатов, его жена Елена и их сын Коля в гостях у нью-йоркского издателя Игоря Ефимова. К памятной дате в издательстве «Молодая гвардия», в серии ЖЗЛ, вышла биография, написанная его другом, петербургским прозаиком Валерием Поповым. Это первый в истории ЖЗЛ случай, когда в книге нет фотографий.


Метки:  

Валерий Попов. Довлатов

Вторник, 08 Февраля 2011 г. 12:12 + в цитатник

 

Валерий Попов: «Литература стоит того, чтобы за неё погибнуть»

Автор: Елена ПЕТРОВА

Опубликовано : 2010-09-01 12:33:02

Молодые читатели рассказывают, что впервые узнали о Валерии Попове у Довлатова.

«Давайте потреплемся!»

- "АиФ": Валерий Георгиевич, почему, на ваш взгляд, Довлатов остаётся одним из самых любимых и главное - созвучных нашему времени авторов?

- Потому что современную литературу можно сравнить с грохочущей пустой телегой. Уж сколько «новых гениев» прогрохотало, и - как ветром сдуло. А Довлатова мы вспоминаем, будто он только что ушёл из-за стола.
Одна студентка мне сказала: «Мы читаем только Гарри Поттера и Довлатова». Наверное, Довлатов потому попал в литературу будущего, что догадался: она будет лёгкая, телеграфная, без междометий и сложных предложений. Свои основные произведения он написал уже в эмиграции, в Америке, которая помогла ему избавиться от излишней «русскости»: морализаторства, давления на мозги. Он разгрузил литературу от всех этих «образов Болконского» и Павки Корчагина. Предложил - а давайте немножко потреплемся, и молодёжь на это клюнула.
Мы, писатели, со всеми своими метафорами и философиями застряли на мели, а Довлатов проскочил и помчался дальше. Смотрю на собственные книги - большие, тяжёлые. А его - как брошюрки, лёгкие, умещаются на ладони, удобно читать в транспорте. Его минимализм оказался более ходовым, Довлатов положил нас на лопатки, чем я восхищаюсь.

- "АиФ": Трудно вам было писать о своём друге и коллеге?

- Легко. Правда, сразу хочу сказать, что наша дружба была профессиональная, а не бытовая. Мы были люди близкие, цеплялись душевно друг к другу, но у каждого писателя - автономный путь. Семидесятые годы я помню очень хорошо, это был расцвет литературы. По улицам бегали Бродский, Конецкий, Битов, Голявкин, Довлатов - такого букета не было никогда. Было много встреч, споров. Мы тогда друг друга цитировали.
Я помню, как-то проснулись после выпивки, Довлатов подошёл к зеркалу, всмотрелся: «Да, как говорит Попов, с красотой что-то странное творится». Это было время, когда слово определяло всё. Сейчас люди говорят проще, короче, а тогда мы острили, комбинировали, играли словами.

Лучшая карьера - писательская

- "АиФ": При гнёте цензуры и властей литература, как и в целом культура, сумели расцвести. Почему подобного не наблюдается сейчас, в нашем демократическом обществе?

- Литературу отчасти создаёт праздность. Бродский, к примеру, даже не пытался «служить». Преобладала нищая питерская гордость: не будем ничем заниматься, будем работать на вечность. Мы могли часами болтаться по Невскому. Кстати, у здания, где теперь ваша редакция, я встретился с Довлатовым, мы пришли к его жене Асе и там родился сюжет, который я потом описал. Как гениально сказано у Набокова - мир создан в день праздности. А сейчас молодых писателей ставят на конвейер, говорят: давай, пять боевиков напиши, потом посмотрим, что у тебя там за «сокровенные» листочки. Этого Довлатов точно бы не выдержал, спился и послал бы всех.

- "АиФ": И престиж писателя в обществе падает?

- В нашей компании был человек, которому оставалось жить два месяца. Он всё равно с нами ходил. И умер через два месяца. Литература - это было самое интересное, что могло быть. Лучшая карьера - писательская. Сейчас она на 26-м месте стоит, если не ниже.

- "АиФ": Вас критикуют за то, что в книге вы не клеймите советские времена?

- В нашей стране при любой власти есть люди, единственное богатство которых - правильный политический курс. Сами они ничего не создают, но поправляют всех. Я им попался. Как-то на презентации серии «ЖЗЛ», в которой и вышла книжка про Довлатова, какие-то люди стали кричать из зала: «Позорная серия, зачем вы ''Сталина'' печатаете!» Я говорю: «Здесь сталинистов нет, есть довлатовцы, мережковцы, пастернаковцы...». - «Нет, вы за Сталина!» Возможно, этот «кронштадтский мятеж» докатился до Нью-Йорка. До жены Довлатова Лены, на которую пошли наезды. Мол, Попов - не тот человек, который может прикасаться к Довлатову, надо проверить, то ли он пишет. Так на меня наезжали лишь советские цензоры.

- "АиФ": И как это отразилось на книге?

- Последовал запрет на фотографии. В книге их нет, даже на обложке - изображение приколотой кнопочкой бумажки: «Здесь должна быть фотография Довлатова». Нелепая история, но в духе Сергея. Жизнь любила его клевать. Ему тоже говорили, что он агент КГБ, что он открыл газету «Новый американец» на деньги «органов». Получается, Сергей до сих пор в заварухе.

Миф и реальность

- "АиФ": До сих пор есть люди, которые обижены на Довлатова, потому что он написал о них смешное. О вас у него тоже есть.

- Некоторые с ним годами не разговаривали, а сейчас - ясно солнышко. Когда Довлатов затевал конфликты, всякие ахинеи - это была работа, а не зло: он прикидывал варианты, чтобы потом об этом написать.
Ко мне часто подходят молодые читатели с моими книжками, и рассказывают, что впервые узнали о Валерии Попове у Довлатова. Так что теперь он нам оказывает услуги.

- "АиФ": Довлатов любил создавать о себе мифы. Вы стремились к изображению «правды», не опуская и нелицеприятное?

- Ну, как про Довлатова можно написать плохое, оклеветать, когда он сам на себя такое накатал! По разным причинам, «правда» не всегда устраивала Лену.
Я хотел опубликовать письма Довлатова к ней в Америку - это единственная любовная лирика. Она это убрала. И больше следов любви не осталось, только конфликты, романы, внебрачные дети. И ещё убрала очень важную переписку Довлатова со своим издателем и другом Игорем Ефимовым. Хотя она давно в Интернете висит, я думал - всё устоялось. Вдруг - бах! Как можно в наше демократическое время запретить переписку серьёзных людей? Пришлось пересказать всё своими словами, и, может, нет худа без добра - энергичнее получилось. Да и женщин я никогда не осуждаю.

- "АиФ": У лучших русских писателей даже смерть превращается в легенду. Довлатов ведь не исключение?

- Довлатов умер по-русски, по-богатырски: от пьянки, в гульбе. Это была ещё одна гениальная капля в его собственную легенду, она как печать поставила. В свои 48 лет Сергей умер усталый, выложился полностью, талант выпил его. Ради слова он всё отдал. И как можно не любить человека, который погиб за литературу!

Постоянный адрес статьи: http://www.spb.aif.ru/culture/article/36960

Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Сергей Довлатов
БИБЛИОТЕКА/ЖЗЛ

Метки:  

Валерий Попов. Довлатов

Вторник, 08 Февраля 2011 г. 12:07 + в цитатник
Опубликовано в журнале:
«Волга» 2010, №9-10
 


Алексей КОЛОБРОДОВ

 

Большой Довлатов в малой серии

 

М.: Молодая гвардия, 2010. 355 с. (Жизнь замечательных людей: Малая серия. Вып. 10).

 

Сергей Довлатов в серии ЖЗЛ “Молодой Гвардии”. В “малой серии”. Можно себе представить, как сам Сергей Донатович горько веселился бы по этому поводу, сколько выдал бы, импровизируя, новых расшифровок знаменитой аббревиатуры – не всегда цензурных, но неизменно остроумных…

Даже Довлатов, который, допустим, знаком с масштабами посмертного признания, оглушенный славой, разобранный на цитаты, “оэкраненный”, как мечталось Игорю Северянину, и обмемуаренный “друзьями”, подобно Владимиру Высоцкому.

 

1.

Беда, однако, в том, что поводов для веселья мало. Разве что в духе тех довлатовских баек, которые для печати не предназначались и вырывались у писателя, пораженного человеческой низостью, в моменты злости и отчаяния, в некоторых частных письмах.

Издателям и автору книжки Валерию Попову, питерскому прозаику (крепко читателями в этом качестве подзабытому), наверное, страсть как хочется сегодня, чтобы книжку обозвали “скандальной”. Плюс эксклюзивность, некоторая даже детективность и нечаянная рифма к нелепостям и курьезам довлатовских жизненных обстоятельств.

Издатели в предуведомлении на такой оборот намекают: “Уважая права наследников писателя, мы приняли решение – впервые за 120 лет выпустить книгу из серии “ЖЗЛ” без всяких иллюстраций, даже без фотографии героя на переплете. Мы также исключили из книги многие письма Довлатова, в том числе его “запрещенную” переписку с И. Ефимовым”.

(История судебной тяжбы вокруг книги “Сергей Довлатов. Эпистолярный роман с Игорем Ефимовым” – М.: “Захаров”, 2001– достаточно известна. Но, к сведенью иронизирующих по сему поводу “молодогвардейских” издателей, Валерий Попов ухитряется, тем не менее, контрабандой протаскивать куски из переписки Довлатова с Ефимовым – стр. 312–313. Равно как редактировать довлатовские письма – видимо, тоже “уважая права”. Но об этом ниже.)

Те же издатели недоумевают – искренне или притворно (второе вероятней): “В адвокатской претензии ничего не говорится о первопричине недовольства наследников Довлатова готовящейся книгой Попова. Этой причиной не может быть нарушение авторских прав – ведь издательство сразу выразило желание оплатить все запрошенные правообладателями суммы и учесть все их поправки, для чего выслало рукопись вдове писателя. Автор уже вносил в текст поправки по замечаниям Елены Довлатовой, но эту конструктивную работу прервал уже упомянутый категорический запрет”.

Тут много всего. Возникает естественный вопрос – а стоило ли вообще издавать кастрированную книжку, грубо нарушая волю наследников писателя? Кстати вспоминается сам Сергей Донатович, не раз говоривший, что иногда способен злословить по адресу собственных близких, но если это делает кто-то посторонний, он приходит в неистовство… Можно представить его реакцию на лукаво-корявые оправдания издателей, замаскированные банальностями вроде “Довлатов, изображенный Поповым – не икона”, “трагикомические ситуации”, “образ не полон”; отмазками по типу “не мы – так другие” и дурацкими угрозами-пророчествами “тот же Довлатов, вкупе с другими замечательными писателями

XX века, перестанет вызывать сколько-нибудь широкий интерес у поглощенных телесериалами и “большими стирками” россиян”.

И как бы не старались издатели предстать финансовыми рыцарями, по-довлатовски “без страха и укропа” – подоплека появления сей нелепой жэзээлины на поверхности и в духе времени. Издателям стало жаль аванса, а Валерий Попов решил, что эти несколько тысяч долларов давно и полностью отработаны, какие еще поправки… Схавают. Даже такую книгу-уродца.

На самом деле, здесь все очевидно, если сами издатели сообщают: Елена Довлатова ознакомилась с рукописью. И, надо полагать, нашла ее неряшливой, дурно написанной, халтурной. По сути никакой не биографией, но очерком “жизни и творчества” на уровне дипломника провинциального филфака.

Забавная деталь – Попов походя сообщает, что не успел заглянуть в тот или иной источник. Чукча, дескать, не дотошный биограф, а вольный художник. У меня, однако, устойчивое ощущение, что, приступая к работе, он и довлатовские-то сочинения просмотрел, в лучшем случае, по диагонали.

 

2.

Но главное – псевдобиографический опус Попова с какой-то убийственной точностью, самодовольно и жлобски, противоречит всему тому, что с болью, горечью, сарказмом утверждал Сергей Довлатов в своей жизни и литературе.

При всей малости и серии, и книжки – торжество рыхлого многословия, особо пикантного на фоне цитат из безупречного, до бесстилья, стилиста Сергея Донатовича. Непобедимые пионервожатские интонации: “Вот невезуха! – воскликнем мы”; “Нелегко, я гляжу, покорять Америку! Скорее она покорит тебя!”; “Но не таков Довлатов!” и т. д. и т. п.

Частокол вопросительных и восклицательных знаков и, конечно, опечатки, с которыми у педанта Довлатова были свои длинные счеты.

Перечисляя, в столбик, этапы большого пути Довлатова в издательстве “Эрмитаж” Игоря Ефимова, Попов регулярно забывает упомянуть одну из лучших книг СД – “Заповедник” (“Эрмитаж”, 1983), но на той же странице голосит: “Знаменитейший “Заповедник!”.

Попов, сам того, похоже, не понимая, вообще тотально оппонирует довлатовской стилистической, синтаксической и фактологической скрупулезности. Вот он цитирует письмо СД Юлии Губаревой, причем, развлекаясь наблюдениями, сообщает, будто в раннеэмигрантский период писатель, мол, спасался письмами. Между тем, письмо датировано 24-м декабря 1982 года, Довлатов пятый год в эмиграции, да и пишет приятельнице с легкой бравадой не “нового”, а старого американца. Но это ладно. Вот фрагмент письма Юлии Губаревой в редакции Попова: “Я, например, дружу с Воннегутом, но когда у него было 60-летие, он позвонил и сказал: “Приходи в такой-то ночной клуб к одиннадцати, когда все будут уже пьяные…”. Меня позвали как бы с черного хода”.

А вот Довлатов – Губаревой в редакции Довлатова (цит. по книге “Сквозь джунгли безумной жизни”. – СПб.: Издательство журнала “Звезда”, 2003): “Американской “друг” соответствует русскому “знакомый”. Я, например, дружу с Воннегутом, он хорошо к нам относится, неоднократно и в разных формах выражал свою литературную симпатию, но когда у него было 60-летие (Воннегут похож на страшно истаскавшегося 20-летнего студента), он позвонил и сказал…” и т. д., далее у Попова почти верно.

Цитаты не то, чтобы отличаются, как Бродский от Кушнера – в иных обстоятельствах сказал бы сам СД. Нет, тут даже не вырывание из контекста, а какое-то абортирование с последующим вивисекторством. И эти люди учат нас любить Довлатова и, поджав губы, полемизируют с его наследниками?

Но почему пострадал ни в чем не повинный Курт Воннегут? У меня собственная версия: издатели-“молодогвардейцы” именуют Валерия Попова “другом” Сергея Донатовича; сам же Попов скромнее, он презентует себя в тексте эдаким “вечным спутником” героя. Созидает и малоудачный автопортрет – хорошо, если на довлатовском фоне, а то и просто пишет про себя страницами.

Занятно, но в этом самом варианте “Попова в кустах” жэзээлина “Довлатов” – не прямой наследник отечественного довлатоведения (Андрей Арьев и Ко), но римейк некогда известной повести писателя и радиоведущего Михаила Веллера “Ножик Сережи Довлатова” (которую сам автор объявил задним числом данью модным постмодерну и интертексту). Мотивации примерно одинаковы: “мы-то и умные, и красивые, и пьем поменьше, а читают почему-то не нас, а его”… Другое дело, что у Веллера живые чувства – злость и зависть, у Попова же – вялая имитация интереса к судьбе, которая приводит к столь потрясающим литературным результатам. Да и писал Веллер когда-то получше.

Впрочем, живое и комически трогательное иногда прорывается и у нашего псевдобиографа – когда он, позабыв о Довлатове, повествует нам о своем открытии Америки. Или сочувствует несчастью Василия Аксенова, претензию которого на “первого писателя” Бродский в эмиграции торпедировал. Или выговаривает плохому ученику Сергею Довлатову за нетерпение в издательских делах и раскладах при Советской власти. Не слушал, мол, редакторов, которые только добра хотели, не выучился ждать, не был спокойным и упрямым… А сидел бы Поповым ровно, глядишь, издавался бы еще в Союзе.

(Правда, в подобном варианте, возможно, Довлатов бы писал хорошую ЖЗЛ Валерия Попова, а не наоборот.)

Но – продолжим о “друге” Воннегуте из того же ряда. Автор, возможно, и бессознательно любые упоминая о дружбе в тексте проецирует на отношения в схеме “Валерий Попов – Сергей Довлатов”, а потому длинных оговорок СД об “американской дружбе” справедливо опасается и старательно их вымарывает.

Вообще, простодушная фрейдуха Попову более чем свойственна. Рассказывая о довлатовском и своем, естественно, послевоенном детстве, не раз и не два с тихим ужасом пишет о “хулиганской толпе будущих урок, заполнявших тогда все дворы”. Это кем надо быть, чтобы через шестьдесят лет вполне благополучной жизни пронести этот ужас!...

(Довлатов тут совершенно не при чем – без “растущей тяги к плебсу” и глубокого интереса к блатным писателя и представить немыслимо).

 

3.

Но вернемся к небрежности и халтуре. Впрочем, стоит ли дальше? Безобразия и паскудства Валерия Попова можно выписывать без конца, собственно, книга из них и состоит. Но все же несколько вопиющих примеров приведу.

Попов не только вымарывает из писем Сергея Донатовича, но и вписывает в них – Довлатов ненавидел подобное больше всего на свете. Выставляет Довлатова злорадствующим соседом: дескать, “Руслана” своего вы просрали! – якобы пишет он Владимовым. Нетрудно догадаться, что ничего подобного Довлатов Георгию Владимову по поводу повести “Верный Руслан” не писал.

Попов посмеивается над Довлатовым – название таллиннского сборника (так и не вышедшего) банально, дескать, в обоих вариантах. Что “Пять углов”, что “Городские рассказы”. Между тем, книга должна была называться “Пять углов: записки горожанина”; и, воля ваша, ничего, кроме хорошего вкуса и довлатовской словесной дисциплины, тут не слышно.

Попов о тяготах и лишениях эмигрантской жизни на с. 250: “Ситуацию он осознает трезво”, дальше абзац ни о чем с цитатой из СД о “безымянной жертве режима”.

На с. 252: “Ситуацию он осознает трезво” и тот же бла-бла-бла-абзац с “безымянной жертвой режима”! А потом “жертва” появляется снова…

Да, это издатели-“молодогвардейцы”, поучающие жизни наследников Довлатова и полагающие читателей идиотами.

Ну и в финальных титрах, в “Основных датах жизни и творчества С. Д. Довлатова” нас ждет главный сюрприз – перепутана дата рождения сына, указано 23 февраля, тогда как Николай Довлатов родился 21 декабря.

Могу утешить авторско-издательский коллектив – это тоже знаковая дата для Советской власти – день рождения И. В. Сталина. Но сам Николай Довлатов в этом случае сказал бы, я полагаю, знаменитое “Это хунья!”.

Вообще все как-то дико и неправдоподобно. Последние писательские биографии в ЖЗЛ, которые я читал (а одну рецензировал) приятно поразили не просто качеством, но мощью исполнения. Литературная (как специально оговорил автор, Лев Лосев) биография Иосифа Бродского. Несколько в ином роде – биография писателя на фоне эпохи – “Игра его была огромна” Захара Прилепина о Леониде Леонове. Подробное исследование русского авангарда через судьбу Даниила Хармса в ЖЗЛ Александра Кобринского...

Здесь же, может, действительно впервые за 120 лет – столь крикливый пример невежества и бездарности.

 

4.

И все же, из соображений толерантности, отмечу немногие достоинства ЖЗЛ “Довлатов”. (Понятно, в нормальной книге их “достоинствами” никто назвать не рискнул бы.)

Попов худо-бедно обозначает малоизвестный “курганский период” СД. Приводит письма Довлатова к Тамаре Зибуновой. Недурно компилирует тексты Вайля и Гениса – видимо, под влиянием рассуждений Сергея Донатовича об искусстве монтажа в прозе. Попадаются даже мускулистые, с участием тренеров Ильфа и Петрова, фразы: “И хотя хитрый Довлатов стремился в любой компании представиться непутевым Шурой Балагановым – “чеканный профиль командора” проступает все четче”. Менее слаба, чем все остальное, глава “Смертью героя…” – но тут заслуга не автора, но фактуры.

 

5.

Теперь о том, чего в книжке нет. Точнее, чего нет в отечественном довлатоведении – ибо опус Попова, не имея ни единого достоинства, страдает теми же изъянами.

Потенциальные добросовестные биографы СД встретятся со многими проблемами. Главная из них – сам Довлатов был первым собственным биографом – он подробно зафиксировал свою жизнь в прозе и письмах. Он же ее и зашифровал. Разбирать этот шифр – сложное, но увлекательное занятие.

Вторая трудность – Андрей Арьев, друг, биограф, исследователь и комментатор Довлатова – задал довлатовским штудиям изначально очень высокий уровень. (Кстати, на фоне многолетней работы Арьева опус Попова в ЖЗЛ кажется особенно, вопиюще убогим). Но есть и обратная сторона – Довлатов монополизирован одной литературной компанией земляков-единомышленников. Отсюда изъяны, возможно, имеющие общее, географическое, питерско-нью-йоркское происхождение: ограниченный круг мемуаристов, единый биографический канон и общая стилистика, изысканная и строгая, но скучноватая, без увлекательности; наличие табу и белых пятен.

Кстати, Попов упоминает, что мальчик Сережа Мечик поменял фамилию, стал Довлатовым, но – как и когда – не дает ответа.

Вскользь, у него же – о публикациях “мальчика Сережи” в “Костре”, однако поднимать подшивки и архивы, Попов, разумеется, не будет.

Как ни странно, мало известно об армейской службе СД. Несмотря на “Зону” и опубликованную переписку с отцом. А ведь в Коми АССР, непосредственно в лагерной охране, Довлатов служил не больше года. Потом, хлопотами Доната Мечика, перевелся ближе к Ленинграду, и об этом периоде – везде глухо.

Довлатов и бокс – тема увлекательная, но совершенно неизвестная. Миф или реальность? Бокса в текстах СД немало; он не опубликовал, но написал роман (!) “Один на ринге”, работал над повестью “Записки тренера”.

Довлатов подрабатывал грузчиком, был учеником камнереза в конце 60-х – свидетельств ноль. Попов почему-то пишет, будто “камнерезный” период непосредственно предшествовал эмиграции.

Конечно, алкоголь, о котором говорить ханжески в случае Сергея Донатовича попросту бессмысленно. Довлатовский литературный педантизм, рационализм, аскетизм – обратная сторона его запойных излишеств и пьяного размаха.

Словом, как любил цитировать сам Довлатов из Зощенко, литература продолжается, а биография только начинается. Возможно, книжка Попова, ставшая уродливым, хотя, возможно, и закономерным финалом монопольного довлатоведения, в соответствии с принципом “как не нужно писать…”, еще разбудит, как декабристы Герцена, нового, дотошного и талантливого биографа. Который будет достоин своего героя – великого писателя и большого во многих смыслах человека – Сергея Довлатова.

Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Сергей Довлатов
БИБЛИОТЕКА/ЖЗЛ

Метки:  

Герман Гессе. Магия книги

Вторник, 08 Февраля 2011 г. 11:58 + в цитатник

 Герман Гессе, «Магия книги»

Герман Гессе Магия книги Допустим в ЖЖ появляется пользователь [info] hermanhesse и, присоединившись к сообществу «was_zu_lesen», начинает постить свои впечатления о прочитанных книгах, о своем отношении к чтению и книгам, рассказывать о любимых писателях. Вот это всё, собранное под одной обложкой, и есть сборник эссе Германа Гессе о чтении и литературе – «Магия книги». И скажу, как на духу, эта книга оказалась, пожалуй, самой приятной, что я прочел в ушедшем 2010 году. Кстати, всех с наступившим!

«Можно, начав с Гомера, прийти к Достоевскому, или наоборот; можно взрослеть вместе с поэтом и только на закате дней приступить к чтению философов, или наоборот, – здесь сотни путей. Но есть только один закон и только один путь сформировать себя и духовно вырасти благодаря книгам – уважение к тому, что читаешь, терпеливое стремление понять автора, скромное приятие другой личности и внимание к ней».

Возможно, после приведенный цитаты, вам может показаться, что в своих эссе Гессе много поучает. Но я с этим категорически не соглашусь. Во-первых, чьи в лесу шишки? Т.е. чьи эссе в книге? Во-вторых, в каждом из них, будь то пространное эссе о чтении, или короткая рецензия на книгу – видна та работа, которую проделал читатель, и уж без ненужных оговорок он рассказывает-показывает плоды своих трудов. Книга богата на цитаты и афоризмы. Мне трудно удержаться от того, чтобы не копировать страницы и страницы. Моей любимой цитатой стала следующая: «Не существует списка книг, которые непременно нужно прочесть, без которых невозможно спасение и совершенствование! Но у каждого человека есть несколько книг, которые именно ему, именно этому человеку, приносят удовольствие и наслаждение. Постепенно отыскивать такие книги в течение долгого времени, пожалуй, и обладать ими – и в прямо смысле, и принимая их в свою душу – такова личная задача каждого человека, и он не может пренебречь ею, если не хочет нанести значительного ущерба своей образованности и своим удовольствиям, а стало быть и ценности своего бытия».

Книга поделена на 5 частей. В первой – рассказывает о чтении и писательстве. Самая проникновенная, самая богатая и трогающая часть книги. Остальные четыре посвящены конкретным писателям и их произведениям. Гете, Гельдерлин, Кафка, Свифт, Новалис, Рильке, Шпенглер, Майнринк, Флобер, Ортега-и-Гассет, Юнгер. Отнюдь не все. Отдельно, пятая часть, русским. Пушкин, Толстой и много-много о Достоевском.

Рецензии объединены интересным образом – хронологически. Благодаря чему легко наблюдать за развитием Гессе-читателя. Так впечатления юного Гессе или даже уже начавшего четвертый десяток порой сильно отличаются от тех, что появится спустя десятилетия. Удивительно, но читая его отзывы, датированные 1919 годом, я представлял себе очень юного, исполненного романтического пафоса, человека. А Гессе-то уже 42. Кстати, песнь юности поет писатель почти в каждом своем эссе, подчеркивая, какое влияние то или иное произведение имеет на умы студентов.

Если вы увлеченный книгочей, то эта книга обязана поселиться на вашей полке. Гессе с такой страстью говорит о чтении, что от слов этих захватывает дух. Эту книгу читаешь «с тем удовольствием, с каким видишь, что твои собственные мысли и чувства разделяет человек более компетентный, чем ты сам». Глубочайшее проникновение в метафизическую плоть чтения, и потрясающие открытия. Гессе бывает скрупулезным исследователем, когда пишет о трех типах читателей, или же возвышенным и одухотворенным романтиком, когда повествует о магии книги. В другой раз, ему ничто не мешает соединять прагматизм и идеализм.

Больше всего, мне понравилось то, что Гессе рассказывает о чтении, как таковом. О Литературе. Но не о Книге. Текст превыше оболочки. И тогда, еще в начале ХХ-го века, он, загодя, разбирается со всеми интернет «срачами» на тему «шелест пожелтевших страниц или е-буки». Гессе вскользь говорит о том, что нельзя рассматривать формат книги, как единственно верный и предполагает, что он де само собой изменится, эволюционирует в что-то новое. И больше эта мысль не занимает его ум, который возвращается к магическому миру книги.

Мне все труднее говорить об этой книге, т.к. когда я вспоминаю прочитанное, меня захлестывает волна чувств. Примерно тоже я ощущал, когда пацанами мы с хорошим другом только познавали великую литературу, и буквально захлебываясь слюной делились вновь приобретенным. Когда я вспоминаю строки Гессе, я понимаю, что обрел в этой книге лучшего друга-книголюба (конечно, я не был пристрастен до начала чтения, ведь Гессе один из моих любимых писателей, а тут еще и книга о чтении – гремучая смесь). Поэтому, я закончу говорить о тексте, оставив вам всем пожелание при возможности прочитать этот сборник.

Гессе, пусть и придает своим эссе законченную форму, но на деле предлагает дискутировать, искать и продолжать читать. Он то откровенно призывает занимать противоположные позиции, для нового взгляда на прочитанное, то сам предлагает довольно спорные высказывания, как о чтении, так и о конкретных произведениях. Книга по Гессе живой мир, прекрасный сад, в котором и нам жить.

P.S. Пару слов хотелось бы сказать об издании. Сборник «Магия книги» уже переводился и издавался на русском языке. Перевод Александра Науменко, под редакцией Апта. Однако это издание лишь в некоторых эссе пересекается с той книгой. Собственно, их стоит прочитать обе. Однако у вышедшей в «Лимбус-Пресс» есть несколько особенных преимуществ. Так некоторые эссе опубликованы в расширенной редакции. Но главное достоинство – перевод. К сожалению, я не могу судить об оригинале, но… Немецкий язык всегда казался мне очень поэтичным. Гессе был поэтом. А в прозаических его произведениях, местами, язык настолько кристальный и чистый, как только это может быть в поэзии. Так вот, новый перевод Галины Снежинской дарит нам именно такого, блистательного и поэтичного Гессе. Противовес довольно лаконичному и «академическому» переводу Науменко.

Рубрики:  СТРАНЫ/Германия
НОБЕЛЕВСКИЕ ЛАУРЕАТЫ

Метки:  

Валерий Попов. Довлатов

Вторник, 08 Февраля 2011 г. 11:42 + в цитатник

ЛИТЕРАТУРА

ГЕРОЙ В ОТСУТСТВИИ ПОРТРЕТА

РЕЦЕНЗИЯ НА КНИГУ ВАЛЕРИЯ ПОПОВА "ДОВЛАТОВ"

Текст: Инна Булкина

С этой книгой связано несколько сюжетов, один – скандальный, издательский. Это первая книга ЖЗЛ-вской серии, в привычном и традиционном оформлении которой отсутствует портрет героя. Вместо фотографии на обложке черный квадрат, на котором «приколота» записка: «Здесь должен был быть портрет С.Довлатова».

Использовать письма и фотографии запретила вдова Елена Довлатова, она в принципе категорически отказалась сотрудничать с издателями новой биографии.

Во-первых, у книги был заведомо странный контекст: незадолго до выхода довлатовской биографии ЖЗЛ выпустило биографию Сталина. А во-вторых, есть вещи, для которых, в самом деле, лучше оставлять некий временной зазор: герой этой книги был слишком крупным и неудобным человеком (во всех смыслах), такие «лучше видятся на расстоянии». И поспешное желание выставлять на публичное обозрение содержимое ночных горшков – свойство меркантильных издателей, давно, впрочем, известное и однажды на русском языке уже описанное. «Толпа жадно читает исповеди, записки etc. … При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы…».

Читатель может подумать, что книга Валерия Попова – о «постыдных тайнах», и что сам он – какой-нибудь «вересаев пополам с веллером». Отнюдь нет.

У Валерия Попова репутация писателя честного и легкого. Он отличный рассказчик, по крайней мере, в собственных книгах. Правда, биография Довлатова написана неряшливо. Однако она нимало не похожа на давний «эпистолярный роман» Игоря Ефимова, который был со своим героем в отношениях сложных, и в какой-то момент – недружественных. Собственно, из-за той ефимовской книги Елена Довлатова судилась с издателями, и в конечном счете, выиграла, вот только тираж к тому времени был уже распродан. К биографу-Попову вдова поначалу относилась вполне доброжелательно, но результат все равно вышел «неудобоваримый». И никак не могло быть иначе.

И тут начинается другой сюжет этой книги – писательский и литературный. Биограф с некоторой нарочитостью «отодвигает» себя в глубину сцены.

За «человека со стороны» ему выдать себя все равно не удастся. «Человеком из окружения» быть странно, «лучшим другом» и автором анекдотических «записок», Найманом при Ахматовой, Довлатовым при Бродском – все это не то и не о том. Попов выдает себя за вечно «опаздывающего», за того, кто как бы рядом, но в полушаге. Родился на два года позже, соседние школы, соседние, но но те самые университетские коридоры, знакомые женщины, одни и те же рестораны, но … не пересекались. Почти не пересекались. Совсем уйти в сторону – было бы уж вовсе неправдоподобно: писательский Ленинград 60-х – довольно тесный город. Попов пытается уйти от роли «застольного мемуариста» и заведомо противопоставляет себя вполне сложившейся на сегодняшний день традиции «мемуаров о Довлатове». Отчасти его прием – перверсия «Довлатова и окрестностей» Александра Гениса. – На обложке той книги как раз была фотография: огромный Довлатов, он занимал три четверти пространства, за ним «фон», - некоторая часть стола с разнообразными напитками и маленький бородатый Генис. В биографии Попова пропорции приблизительно те же, но все наоборот:

«окрестности», фон занимают большую часть пространства, автор просматривается за ними, но чаще «прячется» за чужими словами, за «свидетелями» и «очевидцами». А сам персонаж «вырастает» из фона, из Ленинграда 60-х, из «блистательной плеяды»,

где Бродский и Довлатов, Битов и Голявкин, Горбовский и Рейн, где и сам автор: изнутри кажется, что все были молоды и талантливы, но кому-то повезло больше. Или кто-то оказался … более удачливым «пиарщиком себя».

Это характерный сюжет: с некоторых пор большинство писательских биографий делаются по одному лекалу. Теперь у нас принято думать, что всякий писатель прежде всего «делает свою биографию», а потом уже все остальное. Родоначальник этой моды – Ю.М.Лотман с его биографией Пушкина, но он-то как раз не виноват. Он, что называется, «ударил об наковальню», после чего все стали писать … одинаково. «Жизнетворчество» - лишь один из сюжетов лотмановской книги о Пушкине, но то «жизнетворчество» не имеет ничего общего с «пиаром» и «самопиаром», - словами, которых ни Пушкин, ни Лотман не знали. Однако прием выхолостили, слово из «нашей жизни» приклеили, и вот явились полупародийные изделия о том, как тот или иной классик «вышел в гении».

Из этой книги мы тоже узнаем, как Бродский «круто поставил себя на районе» и как жестко Довлатов делал свою американскую «карьеру».

Впрочем, сам автор походя и в интервью оговаривается, что карьерой это назвать трудно: да, печатался в «Ньюйоркере», дружил с Воннегутом (но ходил к нему «с черного хода»), да, повезло с литературным агентом (тот же, что у Салмана Рушди) и переводчицей (та же, что у Бродского). Эти американские «карьерные» истории мало что объясняют в успехе Довлатова-писателя, посмертном, к слову сказать, к которому ни агент Рушди, ни Бродский с Воннегутом не причастны. Это вообще мало что объясняет в Довлатове-писателе, но повторим: нынче модно писать не про то, как NN книги писал, а про то, как NN «делал свою биогафию».

Впрочем в книге Попова есть еще один «актор» - это Америка. Именно Америка, полагает биограф, сделала Довлатова профессиональным писателем, в каком-то смысле «выстроила» его, вынудила соответствовать.

И она же забрала его силы. А писательский талант «выпил его до дна». По крайней мере, так это видится Валерию Попову. Довлатов, доведись ему описывать свой конец, придумал бы это иначе.

 


Валерий Попов. Довлатов. М.: Молодая гвардия, 2010.

http://www.stengazeta.net/article.html?article=7475

Источник: http://www.polit.ua/articles/2010/09/27/dovl.html,
у нас опубликовано 20 октября 2010 года

Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Сергей Довлатов
БИБЛИОТЕКА/ЖЗЛ

Метки:  

Валерий Попов. Довлатов

Вторник, 08 Февраля 2011 г. 11:36 + в цитатник

 

20 лет без Довлатова. Интервью с Валерием Поповым

Sun, 2010-08-29 02
1
Валерий Георгиевич Попов.
Wikipedia/Алексей Балакин

24 августа 2010 года исполнилось 20 лет со дня смерти писателя Сергея Довлатова. К этой дате в серии «Жизнь Замечательных Людей» издательства «Молодая гвардия» вышла книга воспоминаний друга Довлатова, известного петербуржского писателя Валерия Попова.

В интервью РФИ Валерий Попов рассказал о своей книге, о дружбе с Довлатовым в эпоху «блистательных шестидесятых» и о том, почему про Довлатова легко писать.

Анна Строганова: 24 августа исполнилось 20 лет со дня смерти Сергея Довлатова. Кто только не написал о Сергее Довлатове за эти годы. Мемуары о такой фигуре, как Довлатов, которого читатели путают с его лирическим героем, - опасная территория. Почему Вы решили написать эту книгу?

Валерий Попов: Я хотел добавить свои личные воспоминания и свое личное видение его судьбы, может быть, несколько не совпадающее с общепринятым. Ну, а вообще-то, мы с ним очень активно общались до его отъезда, оба были в одной и той же компании, вместе начинали писать. Потом [после его отъезда] переписывались, в 90-м году он должен был вести мой вечер в Нью-Йорке. Мы уже договорились, все подробности были понятны, но в августе он умер. Тем не менее, в октябре, уже по приглашению Бродского, по другому проекту, я оказался в Нью-Йорке. Там все еще кипело Довлатовым, все обсуждали его недавнюю, трагическую смерть, его последние месяцы – я очень многое узнал там. Поэтому, такая «сумма знаний» позволила мне (по-моему) взяться за эту книгу.

RFI: Расскажите о вашем знакомстве с Довлатовым.

Валерий Попов: Вообще, это была настолько тесная литературная компания… Пожалуй, это произошло в салоне, если можно назвать салоном комнату в коммуналке, где жил ленинградский писатель Игорь Ефимов. У него все очень активно собирались: и Бродский, и Кушнер, и Довлатов, и я с ними дружил. Вот там мы и познакомились на одном из праздников. Они происходили почти каждую субботу - огромные сборища ленинградской богемы. Потом мы как-то прочитали, оценили друг друга и стали активно встречаться.

RFI: А какое у вас было первое впечатление о Сергее Довлатове?

Валерий Попов: Он производил впечатление некого, в общем-то, балбеса. Только потом я понял, что это та маска – маска Иванушки-дурачка, Швейка и так далее, - которую он гениально выбрал, и она сделала его знаменитым. Следование вот этой замечательной традиции гротеска, героя неудачника, но тогда он казался героем, то, что в нем сидит еще и писатель со стальной волей, проявилось потом. А сначала, он больше походил на своего героя, попадал в истории: терял деньги, попадал в нелепые драки, в милицию, и т.д. То есть он играл роль такого недотепы, который очень любим в русском народе, и играл ее довольно убедительно. И только когда из Нью-Йорка пришли его книги, я понял, что на самом деле внутри этого балбеса сидит совершенно железный и сильный человек, который сделал из своего героя замечательный образ.

RFI: В вашей книге вы пишите об эпохе шестидесятых годов, как о «блистательных шестидесятых». Вы говорите: «Какие писатели были тогда!». Что для вас эта эпоха?

Валерий Попов: Это время сочетания свободы духа, которая уже царила в нас всех, и тоталитарной организации книжного дела. Были довольно приличные гонорары, на которые можно было жить, были хорошие издательства с замечательными редакторами, была система распространения на всю страну – то есть приходили заявки, если книга стояла в плане, и сто тысяч расходились легко. Кроме идеологического гнета, который, в общем-то, уже был слаб, условия были замечательные.

RFI: А какие истории связаны у вас с Довлатовым в эту эпоху?

Валерий Попов: Помню, например, как я прихожу в журнал «Нева» (ленинградский журнал на Невском проспекте), выходит Довлатов с толстой папкой и говорит мне: «Вот, написал роман о рабочем классе, и тот не напечатали». Говорит, другие душу дьяволу продают, а я ее подарил бесплатно.

Или, например, мы гуляем с Довлатовым по Невскому, летняя жара, у него в кармане нагревается бутылка водки. Он говорит: ну пойдем ко мне тогда. Мы идем к нему в квартиру на Рубинштейна, садимся в столовой, помню такой огромный буфет до потолка, тогда они у всех почти были, мы только ставим на стол бутылку, как входит мама, Нора Сергеевна. Довлатов говорит: познакомься, это Валерий Попов. Она говорит: хорошо, что Попов, плохо, что с бутылкой. Сергей благородно говорит: нет-нет, он не причем, это моя бутылка. Я тоже беру вину на себя и говорю: нет-нет, это я принес, это моя бутылка. Нора Сергеевна говорит: ну, если не знаете чья, значит, моя. Берет ее и убирает в буфет.
Такие сюжетцы Довлатов плодил в очень большом количестве. То, что заканчивалось каким-то остроумным словом, это были уже зачатки его рассказов.

RFI: Вы давали друг другу читать свои рассказы? Что вы думали о его ранних рассказах, что он думал о ваших ранних рассказах?

Валерий Попов: В принципе, у него есть какая-то пародия на меня, что Попов гулял с гусеницей под ручку, потом его встретили без гусеницы, спросили, в чем дело, а он ответил: да, надоело мне.

Мы оба тогда писали такие рассказы: полу-чудесные, полу-гротескные, полу-иронические.
Вообще, гротеск – это мой и его хлеб, главный хлеб. Мой самый первый рассказ, написанный, а потом напечатанный, о том, как шпион залез на молочном заводе в гору творога, и милиция, чтобы его поймать, съела всю эту гору творога, после чего он перескочил в гору масла, которую тоже пришлось есть милиции. Такая гротескность была отличительным признаком нашей литературы. Умение написать необыкновенно, остро и смешно, ценилось больше всего. У него рассказы держались на игре слов. Помню такой рассказ: «я отморозил пальцы ног и уши головы».
Но, все равно, это было такое юношеское кокетство. И у меня, и у него. Кокетство оригинальностью. Как сам Довлатов написал: « Обязательная установка на гениальность мешала появлению профессионализма». Мы не с только писали вещи для печати, сколько хвастались друг перед другом оригинальностью письма.

RFI: Александр Генис в своей книге «Довлатов и окрестности» назвал Вас товарищем и соперником Довлатова...

Валерий Попов: В принципе, мы с ним немножко братья. Первые мои книги тоже состояли из таких коротких, смешных, иронических рассказов с долей невероятного. Я сейчас не буду подробно о себе рассказывать, но, в принципе, где-то мы вылетели из одного гнезда. В то время у нас царил вернувшийся Зощенко, Хармс был чрезвычайно любим, поэтому у нас была какая-то общность. Довлатов, конечно, вырвался вперед. Об этом я и пишу в своей книге: какие ступени он прошел на пути к славе, как он все правильно рассчитал, как он все свои невзгоды перевел в плюс, как все свои армейские невзгоды и приключения в Пушкинских горах он перевел в блистательную прозу.

RFI: А как вы работали над этой книгой? С кем встречались? Какие источники использовали?

Валерий Попов: Нужно сказать, что Довлатов распускал о себе славу такого Шуры Балаганова, балбеса, но более тщательного человека, чем он, не существует. Каждый этап его жизни замечательно «продокументирован» им самим.
Куда бы он ни приезжал, он сразу же начинал писать замечательные письма. Армия у него замечательно изображена в письмах отцу. Нью-Йорк замечательно изображен в письмах в Россию. Все у него разложено по полочкам. В 68-м году, например, у нас был вечер, на котором выступали Бродский, Довлатов, Городницкий, я, Уфлянд, и нас потом поступил донос в Большой дом КГБ. Этот донос оказался в бумагах Довлатова, и он его приводит в своей книге, то есть он замечательно сложил свою жизнь по бумагам.
Про него очень легко писать. Не надо искать, лезть в архивы. Он оставил о себе огромное наследие. Помимо рассказов, он оставил замечательные письма и замечательные воспоминания друзей: Гениса, Вайля.

RFI: Впервые в серии ЖЗЛ выходит книга, где на обложке нет портрета писателя. Вместо фотографии Сергея Довлатова надпись "Здесь должен был быть портрет Сергея Довлатова". Как так получилось? Почему в книге нет фотографий?

Валерий Попов: Этот вопрос скорее нужно задать Елене Довлатовой (вдова писателя – прим. ред.), потому что она в конце обиделась и отказала в фотографиях, хотя на протяжении написания книги я ей посылал рукописи, главы, и она делала замечания, чаще всего точные, но не принципиальные, я вставлял все ее поправки. Но потом вдруг произошла какая-то непонятная вспышка напряженности и она написала, что книга порочит образ Довлатова. Кто ей это подсказал? Мне кажется, что кто-то ей это подсказал, то ли из ревности, то ли, может быть, тут какая-то политическая подоплека. Я не знаю. Наверно, скажет только Лена, я строю такие недоуменные предположения.

Может быть, моя книга сочтена в Нью-Йорке, среди эмиграции недостаточно диссидентской. Все-таки, было принято считать, что жизнь Довлатова в России была ужасной и даже никчемной, и только в Нью-Йорке он писать и печатать свои вещи. Печатать – да. Но, на самом деле, ленинградская и российская литература той поры была наилучшей. Тогда были и Трифонов, и Искандер, и Юрий Казаков – такого уровня больше наша литература не достигала. То есть, когда я пишу об этом времени, как о времени лучшего начала для писателя - может быть, это смутило тех людей, которые оставили Россию с мыслью, что в ней жить невозможно. Наверно, им как-то обидно читать, когда я хвалю то время.

Вот я так строю гипотезы, но лучше бы, конечно, вам спросить Лену, что она имеет в виду под «порочащим портретом». Я писал эту книгу с большой любовью и уважением к Сергею Довлатову.

RFI: А какое у Вас сегодня самое любимое произведение Довлатова?

Валерий Попов: В первой книге, которую я взял в руки, мне ее привез из Нью-Йорка художник театра Додина, «Чемодан» меня сразу восхитил и потряс рассказ «Офицерский ремень». До сих пор, это мой любимый рассказ. Как помните, они конвоируют зэка, напиваются и второй офицер пробивает этой бляхой голову Довлатова, а потом приходит к нему в госпиталь, где он валяется, и просит написать защитную речь для суда. Довлатов эту речь пишет. Такой вот петербуржский интеллигент, который пытается помочь даже тому, который пробил ему башку. А потом этот солдат, на суде, посылает всех к чертовой матери и гремит в штрафбат или в лагеря, не знаю куда. Вот это отчаяние русского человека показано очень здорово. Здесь сошелся замечательный народный герой и довлатовская гениальность. Вот этот рассказ мой любимый. Есть много других, но «Чемодан» - как мне кажется, наиболее отточенный, наиболее горький, наиболее трагичный и самый совершенный сборник.

RFI: В вашем рассказе «Кровь – единственные чернила» вы пишите, что смерть Довлатова не была такой уж неожиданной и для тех, кто жил с ним рядом, и даже для тех, кто жил здесь, имея в виду Советский союз.

Валерий Попов: Андрей Арьев, ближайший друг Довлатова, его, можно сказать, ангел, который очень способствовал его российской славе, участвовал в издании всех его книг (причем они вышли здесь с гораздо большим успехом, чем в Америке) съездил к нему незадолго до смерти. Я об этом подробно пишу в книге, как сначала все было хорошо, потом Сергей запил и все было ужасно. Арьев, вернувшись, сказал, что с Сергеем очень плохо, он долго не проживет. И так, к сожалению, и произошло.

RFI: Вы должны были с ним встретиться, вы должны были поехать в Нью-Йорк, как раз, в это время?

Валерий Попов: Совершенно верно. Я шел по коктебельскому пляжу, рано утром пошел купаться, вижу, с другого конца пляжа идет какой-то человек и мне машет. Это был Сергей Чупринин (московский критик – прим.редактора). Он говорит: сегодня ночью умер Сергей Довлатов.

Потом приехала дочка, сказала, что тебе звонил какой-то Голышев насчет Америки. Выяснилось, что Бродский, собирая русский семинар, пригласил меня, Голышева и поэтессу Татьяну Бек. Таким образом, я оказался в Нью-Йорке и пошел по довлатовским местам.

Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Сергей Довлатов
БИБЛИОТЕКА/ЖЗЛ

Метки:  

Валерий Попов. Довлатов

Вторник, 08 Февраля 2011 г. 11:32 + в цитатник

ЛИТЕРАТУРА

«Довлатов» без героя

«Довлатов» Валерия Попова в ЖЗЛ

 
«Довлатов» Валерия Попова в ЖЗЛ

— 3.09.10 12:12 —

ТЕКСТ: Владимир Цыбульский

ФОТО: «Молодая гвардия»

 

В малой серии ЖЗЛ вышел «Довлатов» Валерия Попова – биография столько же Довлатова, сколько и Попова, в которой последний то и дело сбивается на рассказ о себе и общих знакомых, что в конце концов оказывается не худшим способом познать свою истину.

Сюжет такой: автор в поисках героя. Тут есть тайна и следствие. Буквально «идти по следу» того, о ком пишешь. Встречаться со свидетелями. Добывать черты, случаи, детали, подробности. В том числе из их заметок. На руках у тебя книжки того, о ком пишешь и кто писал свои рассказы как бы о себе. Можно проверить карту на местности. Наложить, найти отличия. Сличить прототипы, героев. В хождениях по следам возникнет образ.

Намеренно или так и было, но Валерий Попов не то что дружбу – всякие личные контакты со своим героем опускает.

Получается, что не только в книжке, выпущенной к двадцатилетию со дня смерти, но и по жизни Попов за Довлатовым как-то не поспевал.

Мог бы учиться в одной школе – учился в соседней. Вместе бы ходили в институтских коридорах – оказались в разных. И в более зрелые, но юные писательские годы… Сам Попов и признает : «Общались ли мы тогда с Довлатовым тесно? Ни за что! Слишком «тесное общение» двух, скажем так, гоночных автомобилей нежелательно и даже опасно». В ресторан «Астория» Попов заходил, когда Довлатов его покинул. Асю (Тасю из «Филиала») Пекуровскую провожал после Довлатова домой. Видел Сергея на улице в шинели, на побывке.

Мог подойти, но только кивнул.

Маршрут нелегкий. По следам Довлатова часто приходится лезть в гору. В тексте слышно тяжелое дыхание. Цитаты из реально близких Довлатову людей вшиты суровыми нитками: «Рассказывает такой-то… Вспоминает такая-то…». Попов переводит дух, лишь описывая то, что было с ним. Лично. Появляется что-то, лишенное фантастического и сочного поповского стиля, но похожее на приличную прозу. С живыми диалогами. Характерами.

Как сидели в ресторане, обмывали гонорар. Как Андрей Битов бил витрину. Как Попов и другие молодые ленинградской школы чувствовали себя в шестидесятые. Вокруг смотрели победителями. Суета советской власти их не касалась. Они все могли.

По условиям жанра, все то, о чем Попову рассказать хочется, лишь декорации. Сцена для выхода героя. Когда герой появляется на сцене, недооценить декорации трудно.

Тем, кто тогда мог повлиять, если не определить судьбу начинающего писателя, независимо от того, получит он официальное признание или нет, Попов отдает более чем должное. Умению Довлатова войти в этот круг тоже. В том, что Сергей Донатович делал свою писательскую судьбу, нет никаких сомнений. То, что он и в этом был уникален, тоже не новость.

Его успех вызревал из последовательного неуспеха. Конфликт и неудача оборачивались новым творческим прорывом. При этом он сам выстраивал свою жизнь так, чтобы из нее можно было делать книги. Интересный поворот очередной неудачи был необходим как материал. Все, что не влекло за собой сюжет, конфликт и поражение, из которого можно сделать рассказ, его мало интересовало.

Тем, кто поверил, что Довлатов в своих книгах описывал жизнь свою и своих знакомых, при чтении Попова придется туго.

Попов последовательно, эпизод за эпизодом, накладывает книги на реальность. Они почти полностью не совпадают. Иногда остается от прототипа фамилия. Иногда от события – завязка. Иногда и этого не остается.

Журналист Буш существовал под другим именем, часто врал в заметках и никогда не выбивал поднос с кофе из рук жены редактора. Редактор Туронок не был столь обаятельно туп. «Советская Эстония» была очень приличной газетой и т. д.

То же происходит с прототипом литературного Довлатова.

Он, конечно, не ангел и не подлец. Но может запросто увести из-под носа знакомой место ведущего на «Свободе». И очень точно и последовательно выстроить кампанию по изданию своих книг в эмиграции.

Финал книжки Попова трагичен и скандален. И вовсе не натуралистичной картиной чудовищного запоя с итоговым инфарктом в отсутствие жены и дочери. Попов полагает, что Довлатов к своему уходу исчерпал писательский ресурс.

Утверждается, что его новым книгам просто не из чего было родиться.

Российский материал кончился. Американская жизнь не стала близкой. Возможностей для выстраивания новых конфликтов, поражений и неудач для написания новых рассказов не осталось.

По-мартиниденовски успех к Довлатову пришел, когда все его вещи уже были написаны, а новых взять было неоткуда. Получается, вовремя ушел.

Возможно, подобное утверждение спорно. Возможно, именно оно было расценено вдовой Довлатова как «диффамация» с угрозой издательству и автору миллионными исками, если такое будет опубликовано.

Книга Попова о Довлатове все же вышла.

Но без единой иллюстрации (чтоб не давать повода к судебным искам). О чем издатели остроумно сообщили читателю на обложке. Что не помешало присутствию Довлатова даже в тех многостраничных описаниях, где о нем не сказано ни слова. Он у Попова не фотография. И не образ. Он не придуманный, но и не совсем реальный. Он такой, каким оказался в результате следования Попова по следам. Совмещения реальности с вымыслами.

Быть может, это первый такой Довлатов. И уж точно подобным способом добытый не последний. И только жанр и формат не позволили автору добавить к имени героя на обложке честное «Еще один…».

Валерий Попов. Довлатов. М., «Молодая гвардия», 2010.

http://www.gazeta.ru/culture/2010/09/03/a_3414571.shtml

Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Сергей Довлатов
БИБЛИОТЕКА/ЖЗЛ

Метки:  

Валерий Попов. Довлатов

Вторник, 08 Февраля 2011 г. 11:23 + в цитатник
Беспортретное сходство
// "Довлатов" Валерия Попова в серии ЖЗЛ
 
Валерий Попов. Довлатов.
М.: Молодая гвардия, 2010
 
 
Премьера литература
В серии ЖЗЛ вышла биография Сергея Довлатова, написанная его ленинградским другом писателем Валерием Поповым. Вместо традиционного для серии изображения героя, на обложке этой книги стоит надпись: "Здесь должен был быть портрет С. Довлатова". Рассказывает АННА НАРИНСКАЯ.

Наследники наложили вето на воспроизведение в этом издании любых фотографий писателя (по теперешним правилам для использования снимков необходимо согласие не только автора, но и изображенных на них лиц или их наследников), а также большинства его писем (права на письма по умолчанию принадлежат автору, а не адресату).

Такое непримиримое отношение к публикации писем и воспоминаний о муже Елена Довлатова проявляет не впервые. В 2001 году она подала в суд на издательство "Захаров", выпустившее без ее согласия книгу, составленную писателем Игорем Ефимовым из своих и довлатовских писем. Год спустя ее иск был удовлетворен, но к тому времени пятнадцатитысячный тираж был уже распродан.

В предисловии к нынешней "усеченной" довлатовской биографии сообщается, что издательство было готово выплатить все положенные правообладателям суммы, но, несмотря на это, вдова писателя категорически отказалась сотрудничать. То есть дело здесь с очевидностью не в том, что наследники строго блюдут свои денежные интересы, а в сложных и болезненных сантиментах — иногда стороннему наблюдателю не совсем понятных, а иногда, наоборот, вполне очевидных.

Вот, например, Валерий Попов пишет про американский период семейной и любовной жизни Довлатова. В первой писатель разочаровался — с женой наступил период отчуждения, дети "дичали", "замыкались в себе" и превращались в "американцев", зато вторая цвела бурным цветом. Попов не только рассказывает об описанном уже в разных воспоминаниях романе Довлатова с "роскошной блондинкой" Алевтиной Добрыш, в квартире которой с ним случился смертельный инфаркт, но и разбрасывает намеки, которые ну никак не могут показаться вдове уместными: "Бродский "навел" на него отличную переводчицу Энн Фридман, с которой Довлатов отлично сошелся (смысл этого слова довольно широк)".

Так что действия, вернее, противодействия Елены Довлатовой если и нельзя принять, то понять, во всяком случае, можно. К тому же в результате этих ее действий жэзээловская биография Довлатова стала книгой куда более показательной, чем предполагавшееся ранее издание с солидным набором фотодокументов и длинных цитат.

Превращенная практически в длинное эссе на тему "жизнь и творчество Сергея Довлатова" книга Валерия Попова оказывается квинтэссенцией того, во что вообще превратился мемуарно-биографический жанр сегодня.

Тут важно, что в поповском "Довлатове" нет никакого злого умысла, что в отличие от многих мемуаристов Валерий Попов сознательно не желает ни о ком сказать ничего плохого, и только Бродский периода своей славы удостаивается пары обдуманных шпилек, вроде того, что он "уйму сил потратил на установление своей "диктатуры" на новом месте. В гостях у него все, кто вообще удостаивался такой чести, сидели за столом строго по рангам, а наверху — он". Но вообще-то Попов — писатель "легкого" дарования, в некотором смысле сходного с довлатовским,— хочет в основном прославлять "блистательные шестидесятые" и всех, кто оттуда родом. И именно в свете этого солнечного, как будто все принимающего взгляда на мир особо отчетливо проступает линия какого-то соперничества автора со своим героем, который оказался когда-то более напористым ("он бешено писал рассказы и так же бешено волновался за них. И не только за столом, но и на людях, неутомимо создавая, как говорят сейчас, "пиар""), когда-то более везучим (заполучил того же литагента, что и у Салмана Рушди), а когда-то просто более хитрым (занял чужое первое место на выступлении). Ну и да, конечно, талантливым, но кто ж в шестидесятые не был талантлив? ("Какие писатели были тогда!" — восклицает Валерий Попов.)

Эти шестидесятые — такими вот стараньями самих шестидесятников — сегодня превратились для многих во время безусловно канонизированное, но — за недостаточной давностью лет — еще не до конца каталогизированное. То есть во время, за принадлежность к которому и, главное, за роль в котором нужно и можно спорить, не отказываясь в этой борьбе не только от изящных колкостей, но и от прямолинейных разоблачений.

В этом нет ничего принципиально нового: подобная ситуация в свое время сложилась со многими мемуарами о Серебряном веке, особенно написанными в эмиграции. Но штука в том, что книга Валерия Попова — без преувеличения одни из самых доброжелательных воспоминаний, написанных за последнее время. И все же даже они оказываются инструментом для отстаивания своего места за столом, места рассадки за которым еще не утверждены окончательно.

Валерий Попов. Довлатов. М.: Молодая гвардия, 2010
Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Сергей Довлатов
БИБЛИОТЕКА/ЖЗЛ

Метки:  

Валерий Попов. Довлатов

Вторник, 08 Февраля 2011 г. 11:19 + в цитатник

 

ФОНД РУССКИЙ МИР
распечатать 
закрыть 

Валерий Попов. Довлатов
 24.09.2010

popov_dovlatov

Валерий Попов. Довлатов.
Серия: Жизнь замечательных людей
– М.: Молодая гвардия, 2010

Кто такой Сергей Довлатов, объяснять, надеюсь, никому не надо – интерес к жизни и творчеству писателя-эмигранта, чьи книги триумфально вернулись к российскому читателю в конце перестройки (сам Довлатов, увы, дождался лишь журнальных публикаций на родине) с тех пор практически не уменьшился. Помимо многочисленных переизданий довлатовских произведений, только за последние 15 лет вышли в свет мемуары его первой жены Аси Пекуровской, переписка с родными и друзьями, сборник воспоминаний о нём его друзей, однокурсников и коллег. А в 2010 году, к двадцатилетию со дня смерти, в серии «Жизнь замечательных людей» вышла новая довлатовская биография, написанная его старинным другом Валерием Поповым.

Своего героя Валерий Попов неплохо знал ещё до эмиграции. Тем не менее довлатовская биография стала для него не самым лёгким делом. Виной тому – книги Сергея Донатовича, практически всегда автобиографичные, нередко написанные от первого лица. Так что у постоянных читателей создавалась иллюзия, что они хорошо знакомы не только с творчеством, но и с биографией любимого автора – его семьёй, друзьями, взаимоотношениями с коллегами по писательскому цеху. Разумеется, в душе каждый подозревал, что «книжный» Довлатов мог отличаться от своего прототипа не меньше, чем Ришелье из «Трёх мушкетёров» от исторического герцога Армана Жана дю Плесси. Однако автобиографический образ, созданный писателем, оказался настолько убедительным, что мало кто прислушивался к этим сомнениям. Так что Валерию Попову поневоле пришлось выступить в роли разрушителя мифов.

Шаг за шагом проследив за жизнью своего героя, опросив десятки друзей и знакомых Довлатова, он пришёл к выводу: «не так всё было». Реальная биография писателя почти никогда не совпадала с литературной. Сплошь и рядом Довлатов оставлял от прототипа одну фамилию, от сюжета – завязку или какую-нибудь красочную деталь и т.д. Взять хотя бы героев «Компромисса», где описана работа писателя в газете «Советская Эстония». Как утверждает Попов, журналист Буш, к примеру, никогда не выбивал поднос с кофе из рук жены редактора, сам же редактор Туронок не был столь старомодно-обаятельно туп. Да и переезд в Таллин выглядел куда менее романтично, чем в «Ремесле» и других книгах Довлатова.

«Равнодушие к нему Таллина Довлатов, конечно, выдумал, чтобы создать более суровый и героический образ. Сочинил он и историю своего абсурдного прибытия в Таллин – после очередного загула, без подготовки и багажа. Но это – довлатовский непутёвый герой. Сам писатель был более аккуратен. Был деловой звонок Мише Рогинскому, другу по университету, теперь успешному таллинскому журналисту: “Нужно уединение, чтобы сделать заказуху для ‘Невы’. Можно приехать?” – “Ну что ж, приезжай”, – разве другу откажешь?»

Столь же мифологизированным оказался, согласно Попову, и американский период жизни Довлатова. К примеру, в «Наших» он утверждал, что жена не встретила его в аэропорту. На самом деле, пишет Попов, всё было ровно наоборот, однако «между книгой и жизнью он всегда <Довлатов> выбирал книгу. Он понимал, что написать надо так, как хочется, а не так, как было. Надо, чтобы жена его не встретила в аэропорту в Нью-Йорке, так он и напишет».

Разрушение мифов, даже на основе документов и скрупулёзно собранных свидетельских показаний – занятие опасное, особенно если ещё живы те, кто хорошо знал и любил «разоблачаемого» героя. Поэтому не удивительно, что книга стала причиной настоящего скандала. Из-за острых разногласий с вдовой писателя Еленой Довлатовой, которая запретила издательству публиковать какие-либо документы и фотографии, а также цитировать произведения Довлатова, книга Валерия Попова стала первой (и, надеюсь, единственной) в серии ЖЗЛ, которая издана без какого бы то ни было портрета своего героя – даже на обложке вместо него оказалась записка с надписью «Здесь должен быть потрет Довлатова».

Чувства Елены Довлатовой можно понять – не всякому будет приятно придавать гласности любовные похождения своего мужа или тем более не самые благородные обстоятельства его кончины. Но вместе с тем нельзя не признать, что в своей книге Валерий Попов вовсе не стремился «разоблачить» своего старого друга – напротив, он искренне восхищается как талантом, так и масштабом личности своего героя. Поэтому, по единодушному признанию рецензентов, ЖЗЛ-овский «Довлатов» стал самой доброй книгой о писателе, написанной в последние годы. Что же до «канонического» образа, созданного самим Довлатовым, не думаю, что новая книга представляет для него серьёзную угрозу. Поскольку не только сам Довлатов, но и большинство его читателей «между книгой и жизнью» выберут книгу. Так что помнить его будут именно таким, каким он предстаёт на страницах «Ремесла», «Компромисса», «Чемодана» и других книг, которые российский читатель с любовью перечитывает вот уже 20 лет.

Евгений Левин

Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Сергей Довлатов
БИБЛИОТЕКА/ЖЗЛ

Метки:  

Василий Розанов. Опавшие листья

Вторник, 08 Февраля 2011 г. 11:11 + в цитатник
5 февраля 2009

Опавшие листья


Подробнее…

Все материалы

Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Василий Розанов
СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК

Метки:  

Владимир Набоков. Лаура и ее оригинал

Вторник, 08 Февраля 2011 г. 10:55 + в цитатник
30 ноября 2009

Лаура и ее оригинал


Подробнее…

Все материалы

Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Владимир Набоков

Метки:  

Айрис Мердок. Зеленый рыцарь

Вторник, 08 Февраля 2011 г. 10:48 + в цитатник
8 декабря 2009

Зеленый рыцарь


Подробнее…

Все материалы

Рубрики:  СТРАНЫ/Англия, Ирландия
ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Айрис Мёрдок
БИБЛИОТЕКА

Метки:  

Ивлин Во. Офицеры и джентльмены

Вторник, 08 Февраля 2011 г. 10:42 + в цитатник
16 декабря 2009

Офицеры и джентльмены


Подробнее…

Все материалы

Рубрики:  СТРАНЫ/Англия, Ирландия
ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Ивлин Во

Метки:  

Олег Тищенков. Кот2

Вторник, 08 Февраля 2011 г. 10:26 + в цитатник
29 июня 2010

Кот два


Подробнее…

Все материалы

Рубрики:  КОТСКОЕ

Метки:  

Герман Гессе. Магия книги

Вторник, 08 Февраля 2011 г. 10:18 + в цитатник
30 июля 2010

Магия книги


Подробнее…

Все материалы

Рубрики:  СТРАНЫ/Германия
НОБЕЛЕВСКИЕ ЛАУРЕАТЫ

Метки:  

Поиск сообщений в Виктор_Алёкин
Страницы: 1693 ... 77 76 [75] 74 73 ..
.. 1 Календарь