-Метки

advertising book covers cats celebrities and kittens charles dickens exlibris grab grace j grave illustrators józef ignacy kraszewski james herriot knut hamsun magazines marcel proust postcards s. d. schindler selma lagerlöf soo beng lim tombe ursula le guin vintage white cats wildcats Анна Ахматова Достоевский ЖЗЛ александр пушкин александр солженицын алексей герман белоснежка белые кошки библиотека "дн" библиотека драматурга библиотека журнала "ил" библиотека поэта биографии вася ложкин вениамин каверин воспоминания григорий чхартишвили даты джеймс хэрриот дикие кошки дмитрий мамин-сибиряк друг для любителей кошек журналы иван ильин иван тургенев игорь глазов избранная зарубежная лирика иллюстраторы илья сельвинский илья эренбург историческая библиотека йоста кнутссон календарь кнут гамсун котоарт котоживопись котофото коты кошки лев толстой литературные памятники марсель пруст мастера поэтического перевода мемуары михаил булгаков михаил лермонтов некрополь некрополь,grave,tombe,grab николай гоголь нобелевская премия обложки книг осип мандельштам открытки памятники письма поэтическая россия пространство перевода реклама ретро с. д. шиндлер самоубийство светлана петрова сельма лагерлёф сергей довлатов сергей штерн собрание сочинений тайны истории урсула ле гуин фильмы фото фотографы художники чарльз диккенс человек и кошка юзеф игнацы крашевский юрий коваль

 -Рубрики

 -Поиск по дневнику

Поиск сообщений в Виктор_Алёкин

 -Подписка по e-mail

 

 -Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Создан: 14.08.2006
Записей:
Комментариев:
Написано: 39212

И вас я помню, перечни и списки,
Вас вижу пред собой за ликом лик.
Вы мне, в степи безлюдной, снова близки.

Я ваши таинства давно постиг!
При лампе, наклонясь над каталогом,
Вникать в названья неизвестных книг.

                                             Валерий БРЮСОВ

 

«Я думал, что всё бессмертно. И пел песни. Теперь я знаю, что всё кончится. И песня умолкла».

Василий Розанов. «Опавшие листья»

 http://vkontakte.ru/id14024692

http://kotbeber.livejournal.com

http://aljokin-1957.narod.ru

 aljokin@yandex.ru

 


Мои стихи

Понедельник, 03 Марта 2008 г. 15:57 + в цитатник

***
Нет просвета, нет спасенья,
Сплин, тоска, хандра.
В пасмурное воскресенье
Серо всё с утра.

Нет спасенья, нет просвета,
Искушает бес.
И никто не даст ответа:
Для чего воскрес?

2.03.2008

***
«Не о любви прошу, не о весне пою…»
                Георгий Иванов

Прошу не о любви,
Пою не о весне,
Зови иль не зови,
Ты рядом лишь во сне.

Весенней страсти муть
По осени смешна,
Быстрей бы уж уснуть
Навечно. Ночь нежна.

 3.03.2008

***
Твердят упрямый календарь
И солнце, и капель,
Что не вернутся мгла и хмарь,
Что впереди апрель.

А у меня в душе лишь мрак,
И в голове туман:
В весну поверил, как дурак,
В оптический обман.

3.03.2008

Рубрики:  СТИХИ

Метки:  

Сухих И.Н. СЕРГЕЙ ДОВЛАТОВ: ВРЕМЯ, МЕСТО, СУДЬБА

Суббота, 01 Марта 2008 г. 14:52 + в цитатник
 (207x300, 10Kb)

Сухих И.Н. СЕРГЕЙ ДОВЛАТОВ: ВРЕМЯ, МЕСТО, СУДЬБА. 2-е изд., испр. и доп. — СПб.: Нестор-История, 2006. — 278 с. — 1000 экз.

За более чем десять лет, которые прошли после первого издания монографии Игоря Сухих (в “НЛО” отклика на нее не было), довлатовская “библиография” существенно пополнилась. Это очевидно и из последнего раздела настоящей книги, который представляет собой едва ли не самый полный на сегодня список довлатовских публикаций на русском языке (1972—2005). Здесь же находим довольно пространный, хоть и выборочный список посвященных Довлатову статей и рецензий. Автор предупреждает, что он неполон, но другой серьезной “несетевой” довлатовской библиографии мы пока не имеем. И пусть автор-составитель заверяет нас, что “из статей и рецензий отобраны наиболее развернутые и принципиальные”, в списке есть лакуны, и, кажется, он все же слишком скуп. По крайней мере, мы не обнаружим там “развернутой и принципиальной” статьи Алексея Зверева “Шаг от парадокса к трюизму” (Стрелец. 1995. № 1) и блестящей статьи Сергея Гандлевского о Довлатове и Игоре Ефимове (Итоги. 2001. Январь). На сегодняшний день в обширной довлатовской литературе работа Игоря Сухих остается едва ли не единственным полноценным и последовательным филологическим исследованием творчества писателя.

За эти десять лет вышло немалое количество “застольных мемуаров”, анекдотов и окололитературных соображений, мы получили “эпистолярный роман” Игоря Ефимова и “филологический роман” Александра Гениса. Жанр рассказов о себе и своих друзьях, обманчиво легкий и неизменно увлекательный, провоцирует весь этот род литературы, который вслед за Генисом назовем “Довлатов и окрестности”. Довлатов сам породил эту иллюзию, он сделал ее убедительной и первый пал ее жертвой. Разница между оригиналом и копиистами всякий раз налицо, и, кажется, не стоит о ней говорить. И тем не менее: самое существо жанра “довлатов” находится в плоскости стиля, и то, что лежит в основании, — некая реальность, бытовой анекдот, не более чем повод для литературы в буквальном смысле. Потому бесчисленные разговоры “вокруг Довлатова” сводятся к поверке “поэзии правдой”, при этом всякий мемуарист уличает Довлатова во лжи или, на худой конец, в “возвышающем обмане”.

По прочтении “околодовлатовской полки” возникает ощущение, что давняя работа Игоря Сухих остается актуальной и, по существу, непрочитанной. Автор десять лет назад поднимал все те же вопросы и пытался если не вполне ответить на них, то по возможности объяснить и откомментировать некоторые очевидные вещи и перевести разговор из сферы биографической в сферу стилистическую и историко-литературную.

Основные сюжеты исследования отчасти проговорены в его названии: “время, место, судьба”. Речь о контекстах: бытовом, биографическом и литературном, о Ленинграде 1960— 1970-х (другие “места” — Таллин, Нью-Йорк — Игорю Сухих известны в меньшей степени, и он о них почти не пишет), о “Горожанах” и о “видимых книгах” — главным образом, о Чехове и Хемингуэе. Настоящий жанр довлатовской прозы обнаруживается “между анекдотом и драмой”, причем автор раскрывает писательскую кухню и приводит разного рода варианты одних и тех же сюжетов и героев, что, кажется, должно усиливать версию “анекдотической” (вариативной) структуры.

Автор этой книги зачастую сам попадает под обаяние персонажа. Кажется, он пытается следовать ему стилистически — укорачивает фразы, следит за пуантами, стремится к афористическим формулировкам. В филологическом смысле это заметно “облегчает” книгу и создает ощущение эссеистической легковесности, тем более устойчивое, что все сюжеты как бы недоговорены, намечены, а затем на полуслове оборваны (собственно, и с библиографией похожая история: сколько сделано, столько сделано, начало положено, остальное, мол, Интернет покажет). Так обстоит с философскими параллелями и отсылками к Шопенгауэру: трудно сказать, насколько это убедительно. Да, Довлатов, безусловно, читал Шопенгауэра, есть свидетели. Но в 1970-е гг. в самиздате читали все подряд: и Шопенгауэра, и Кьеркегора, и Ницше. Наверное, если поискать какие-то цитатные параллели с Кьеркегором, они в той же мере обнаружатся. Приводимая в подтверждение довлатовской “зависимости” от Шопенгауэра цитата из “Наших” (“Шопенгауэр писал, что люди абсолютно не меняются”) скорее свидетельствует о такой взаимозаменяемости: на месте автора банальности мог оказаться кто угодно. В конечном счете, природу смешного как таковую и технику смешного у Довлатова цитаты из Шопенгауэра мало проясняют.

Но есть неточности другого порядка: в главе о “Зоне” Игорь Сухих зачем-то отвлекается в сторону детектива и путает классический английский жанр (с частным сыщиком) и “полицейский роман”. Агата Кристи и Честертон предстают авторами “полицейских романов”, что странно и, главное — совершенно не нужно, поскольку “Зона” не имеет к детективу ни малейшего отношения.

Нефилологический позитив, видимо, в том, что книга быстро и легко читается, некоторые афористические находки удивительно точны, как попытка каталогизации довлатовских персонажей в главе “Лица: было — не было”: “…можете справиться в энциклопедии или отделе кадров” (с. 57). Фактический комментарий (“отдел кадров”) в этой книге превалирует над “энциклопедическим”, и, кажется, в этом ее непосредственная ценность. Порой фактический комментарий незаметным образом возникает из “параллельных мест”, как в главе о “Заповеднике” бэкграунд открывается из сопоставления разных текстов о Михайловском — “Ненаписанных репортажей” Льва Лосева, дневниковых записей Ю. Нагибина и Д. Самойлова.

В целом признаем: большинство наблюдений Игоря Сухих точны и глубоки. И если они оставляют ощущение недоговоренности, то, кажется, это общее свойство первых работ на тему, ранее не разрабатывавшуюся (подобно первым шагам по нехоженой целине). Говорится много и легко именно потому, что говорится без оглядки на все ранее сказанное. Самое удивительное, что ровно такое же ощущение сохраняется от этой книги и через десять лет после первого ее издания. Но в этом нет ни вины, ни заслуги ее автора. Скорее это парадоксальное свойство “довлатовской” литературы. Ее ни в коем случае не мало, ее более чем достаточно, но она либо анекдотична, либо эссеистична. Тиражных монографий и полноценной биографии (подобных книге Льва Лосева об Иосифе Бродском) на тесной “довлатовской полке” нет.

И. Булкина

http://magazines.russ.ru/nlo/2007/88/kn23.html

Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Сергей Довлатов

Спивак М.Л. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ — МИСТИК И СОВЕТСКИЙ ПИСАТЕЛЬ

Суббота, 01 Марта 2008 г. 14:43 + в цитатник
 (200x300, 40Kb)

Спивак М.Л. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ — МИСТИК И СОВЕТСКИЙ ПИСАТЕЛЬ. — М.: РГГУ, 2006. — 577 с. — 1000 экз.

Андрею Белому посвящено не так много исследований, причем в основном они касаются его символистского периода и романа “Петербург”. Поэтому тем интереснее книга М. Спивак, сосредоточенная на “советском” периоде писателя (и его предыстории, времени Первой мировой войны). Книга содержит очень много впервые публикуемых материалов — писем, воспоминаний, дневников, даже многостраничное следственное дело “контрреволюционной организации антропософов” из архива НКВД. Исследовательница стремится к тому, чтобы люди и эпоха говорили о себе сами (хотя порой количество цитат кажется даже избыточным, а иногда цитаты дублируются пересказом). М. Спивак касается политических, философских, моральных проблем, может быть, в большей степени, чем литературных, что делает ее книгу полезной для анализа причин кризиса российской интеллигенции начала ХХ в.

Возможно, одна из этих причин — убежденность в существовании готовых решений и готовность безоговорочного подчинения им. Белый предполагал найти их у антропософов, доктора Штейнера, а кто-то — у Маркса. Поэт может, вопреки законам лингвистики, соединять греческий зефир с библейским Офиром. Но то, что образованный человек и блестящий стилист действительно верил в космогонию Штейнера, согласно которой всякая жизнь эфирно началась на Сатурне, продолжалась на Солнце, астрально шла на Луне, можно объяснить разве что усталостью от свободы и поиска. Если есть доктрина — должны быть и отступники, и Белый готов сражаться с ними, даже если это его друзья. А мышление в категориях универсальных эпох, например о “задаче эпохи архангела Михаила”, вполне аналогично идее эпохи перехода от капитализма к коммунизму.

Доктрина требует отказа от себя: например, в письме к М.Я. Сиверс Белый допускает право всякого разбирать и обсуждать состояния его сознания. Проблема еще и в пониженном чувстве приватного, в склонности к самодемонстрации. Белый не стесняется оставлять на бумаге свои очень интимные переживания. М. Спивак пишет, что он “производит впечатление человека, нечаянно перепутавшего свой рабочий стол с кушеткой психоаналитика” (с. 290).

И в то же время мыслящий человек не может без свободы. Белый настаивает, что сам, свободно склонился перед идеями антропософии. М. Спивак прослеживает, как писатель старался представить случайной тщательно подготовленную встречу со Штейнером. Может быть, Белый предлагал другим увидеть в этой встрече перст судьбы, а может быть, не хотел сам себе признаться в столь целенаправленном движении к ответу в конце задачника. Далее последуют демонстративные уходы с лекций Штейнера. Потом Белый скажет о требовании от него унизительных уверений в верности и преданности, об аде антропософских абстракций. Уже в России при попытках реорганизации антропософских обществ Белый будет настаивать на важности “тем самосознания, критицизма, моральной фантазии и культуры искусств”, на “переложении всей ответственности за судьбы антропософии с руководителей, организаций, органов в “я” членов ассоциации” (с. 217). Но тогда пространство для критицизма и личной ответственности было уже потеряно.

Характерны и выводы, к которым приходит М. Спивак, исследуя взаимоотношения Белого с теми, кого он любил. Она обнаруживает интересные “цветовые” закономерности: “…все возлюбленные писателя оказываются в прямом смысле слова на одно лицо, они все “выкрашены” в одну цветовую гамму — желто-голубую, или, если обозначить ее возвышенным слогом Белого, — золото-лазурную” (с. 293). “Золотеющий волос и ласкающий взор голубой” Белый видел и у тех, у кого этого в помине не было, например у Аси Тургеневой. Что это? Способность видеть только то, что человек заранее хочет видеть? Отказ иметь дело с миром, с его разнообразием и неожиданностью? И в Асе Белый хотел видеть Ту, которая за ней, посвятительницу в забытые мистерии. Но каково человеку, сквозь которого смотрят? В котором любят не его, а абстракцию? Впоследствии Белый жаловался: “…антропософия отняла у меня Асю” (с. 259) — не сам ли он утратил Асю раньше? Борю Бугаева в детстве одевали девочкой — отсюда и желание быть мальчиком, участвовать в общих играх, и страх перестать быть девочкой, лишиться опеки матери. И в любимой он искал мать и заботливую сестру. Похоже, тут не инцестуально-психоаналитические проблемы, а — несамостоятельность. И неуверенность — мать и сестра не покинут, а неродной человек может. Любовь при таком ее понимании — не встреча с равным человеком, а почитание, не ответственность, а поиск защиты. Слияние — и родственное, и любовное, полное, не оставляющее места индивидуальности.

Сходное предпочтение абстракции человеку обнаруживается и в дружбе. Белый был близко знаком с членом ЦК партии кадетов Ф.Ф. Кокошкиным. Сохранились рисунки кадета Ф.А. Головина, запечатлевшие Белого в кадетском кругу. Кокошкин так ценил Белого, что бегом отправился на его чтения после собственной лекции, имевшей громкий успех. О расправе матросов над Кокошкиным в 1917 г. Белый говорил, что эта смерть убила и его. Но тогда же он утверждал, что ради скачка к Свету Разума можно похоронить парламентаризм и культурные ценности. М. Спивак констатирует, что “скорбь о Кокошкине в конечном счете никак не повлияла ни на моральный, ни на политический выбор писателя” (с. 141).

В юности Белый был не чужд иронии и самопародии, говоря в “Симфониях” о мистике, сидящем в деревне Грязищи и прозревающем Второе Пришествие. М. Спивак отмечает контраст патетической речи рассказчика и убогости города Лихова в романе “Серебряный голубь”, причем Белый, несомненно, видел сходство грязно-пыльного Лихова и любимой им Москвы. Обнаруживается пародия и на ницшеанскую концепцию сверхчеловека, на идею восстания из мертвых, на идею соединения Востока и Запада, даже сомнения в любимой Белым идее, что грядущее преображение придет именно из России. “Дурной Запад обнаруживается теперь не в Европе, а в столице империи, дурной Восток — в русской провинции” (с. 168). В дальнейшем Белый смог увидеть под ироническим углом и антропософию: “…боюсь, что Ася везет мне “истины”; если б она без “истин” привезла бы лишь прежнюю самою себя, я бы выздоровел” (с. 60). Но место критичности все более занимала жалость к себе. Постоянный вопрос: “Отчего так жестоко обошлась со мной жизнь?” (с. 253). Вину за перенесенные в эмиграции страдания и унижения Белый “целиком возлагал на Запад с его “не тем” образом жизни и “не той” ментальностью, “не той” антропософией” (с. 354). Виноваты всегда другие — масоны, шпионы, черные оккультисты…

“Романа “Невидимый град”, в котором были бы представлены “здоровые, возвышенные моменты жизни и Духа”, а также прочие “сплошные “да””, Белый не написал” (с. 172). М. Спивак прослеживает очередную, со времен второго тома “Мертвых душ”, неудачу “позитивной” литературы. “У Белого не было конкретного сюжета для нового романа” (с. 182) — только набор штейнерианских благих банальностей. Интересна попытка М. Спивак реконструировать ненаписанное и проследить влияние идеологии Штейнера на реально созданное (например, рассказ “Иог”), выявить шифрование штейнеровских идей в романе “Москва” — с хорошим большевиком, плохими буржуями, агентами разведок и т.п., вполне пригодном для публикации в СССР.

Из дневника 1930-х гг. видно, что Белый прекрасно понимал, что происходит вокруг него. Но рядом — отчаянные попытки демонстрации лояльности, например планы статьи о социалистическом реализме, стремление сочетать слова “совесть” и “сознание” с “нам близкими словами “советская власть”” (с. 434). Писатель сохранил чуткость наблюдателя, говоря об овраге как небе, врезанном в землю, горном хребте наоборот. И одновременно, по мнению М. Спивак, “Белый кладет абсолютно антропософскую антиномию текучего/косного в основу вполне советски-сервильного противопоставления России Западу и даже… социализма — капитализму” (с. 346).

Жизнь — в деталях. В восприятии Москвы как храма с иконами на улицах. В том, что для Белого важна “не прочная основа, на которой воздвигнут город, а то, что над городом: небесный свод, воздух, ветер…” (с. 24). Что одними и теми же словами — “девчонка, а — курит” — Белый говорит и про Асю Тургеневу, и про героиню “Москвы” Лизашу (с. 263), подчеркивая дорогие ему изменчивость и неоднозначность, порочную невинность. К деталям же — и детальные вопросы, например обнаружение злодея в себе (“Мандро — это проекция “низшего “я”” автора романа “Москва””, с. 268), о котором пишет М. Спивак, — тема не новая, еще до Белого оформившаяся в притчи, например о Джекиле и Хайде. Кроме того, вообще все герои — в определенной степени проекции автора, и из того, что Белый передает персонажу некоторые свои мысли, не обязательно следует, что он отождествляет себя с ним.

Но портрет писателя в его противоречиях, в окружении значимых для него персонажей и событий книга создает вполне. А опубликованные архивные материалы дают много отправных точек для дальнейших исследований.

Александр Уланов

http://magazines.russ.ru/nlo/2007/88/kn23.html

Рубрики:  СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК

Мои стихи

Суббота, 01 Марта 2008 г. 14:25 + в цитатник

***
Мучаю свой скудный словник,
Выбор невелик:
Ты звезда в ночИ, шиповник
И от солнца блик.

Ты чертополох, тростинка
И реки исток,
Ты прекрасная картинка,
Нежности глоток.

29.02.2008

***
Рыбка. Балтика шестёрка.
Вечер. Вроде жив.
Страсть прошлась по мне как тёрка,
Нервы обнажив.

Тяжело душе без кожи,
Мир колюч, жесток.
Жду я сна, ведь ночью схожи
Шип и лепесток.

29.02.2008

Рубрики:  СТИХИ

Метки:  

Мои стихи

Понедельник, 25 Февраля 2008 г. 18:57 + в цитатник

***
«Волосы твои перебирая…»
                 Георгий Иванов

Волосы перебирая
И касаясь хрупких плеч,
Нахожусь в преддверье рая
И мечтаю рядом лечь,
Хоть в ногах твоих, хоть с краю.

25.02.2008

***
«Живая жизнь давно уж позади…»
                Ф. И. Тютчев

Пусть пятьдесят один
И ждёт зима.
Не страшен холод льдин
И склепа тьма.

Живая жизнь давно
Уж позади…
Я мёртв. Но всё равно
Болит в груди.

25.02.2008

Рубрики:  СТИХИ

Метки:  

Мои стихи

Понедельник, 25 Февраля 2008 г. 16:50 + в цитатник

***
Всё то же, что всегда:
Живу, любви не зная.
А за окном звезда
И неба ткань сквозная.

Щемит меня тоска,
Почти не отпуская:
Ты смотришь свысока,
Холодная такая.

22.02.2008

***
Всё грустишь? И спал с лица?
Что, не пишут? Ты в игноре?
Плюнь! Не стоит и яйца
Съеденного это горе.

Все страдают от тоски:
Графоманы и поэты,
Умники и дураки,
Но никто не ждёт ответа.

Воду в ступе что толочь?
Ведь мукОй не станет мУка.
День пройдёт, наступит ночь,
И закончится разлука.

22.02.2008

***
Хотя на небе просинь,
И на носу весна,
Томлюсь от сна до сна,
Забыть пытаясь осень.

Меж трёх плутая сосен,
Твержу, что плоть тесна,
Без страсти жизнь пресна,
А ей лишь двадцать вёсен.

24.02.2008

***
«Много было весен,
И опять весна.
Бедный мир несносен,
И весна бедна».
                Федор Сологуб

Говорят, что осень
Чувствами скудна,
Что за столько вёсен
Вычерпан до дна,

Что, упавший оземь,
Плод ничто не ждёт…
Зеленеет озимь,
Что под снег уйдёт.

25.02.2008

Рубрики:  СТИХИ

Метки:  

Книжная полка_Новинки - новая серия фотографий в фотоальбоме

Понедельник, 18 Февраля 2008 г. 18:43 + в цитатник
Рубрики:  БИБЛИОТЕКА/Библиография
БИБЛИОТЕКА/Словари, энциклопедии

Метки:  

Книжная полка_Серебряный век - новая серия фотографий в фотоальбоме

Понедельник, 18 Февраля 2008 г. 18:40 + в цитатник
Рубрики:  БИБЛИОТЕКА/Библиография
СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК

Метки:  

Книжная полка_Достоевский - новая серия фотографий в фотоальбоме

Понедельник, 18 Февраля 2008 г. 18:37 + в цитатник
Рубрики:  РУССКИЕ КЛАССИКИ/Федор Достоевский
БИБЛИОТЕКА/Библиография

Метки:  

Мои стихи

Суббота, 16 Февраля 2008 г. 14:53 + в цитатник

***
В День святого Валентина
От любви стучат сердца.
Ты – прекрасная картина
Гениального Творца,
Ты – волшебная страница
В Книге жизни, ты – звезда,
Сон, который ночью снится,
Тая утром без следа.

14.02.2008

***
«Мужайтесь, о други, боритесь прилежно,
Хоть бой и неравен, борьба безнадежна!»
                 Ф. И. Тютчев

Нет смысла бороться,
Вымаливать нежность,
Об иглы колоться,
Чернить белоснежность
Души, что так ярко
Блестит, но не греет!
А может, дикарка
Ещё подобреет?

15.02.2008

***
Зачарован ярким светом,
От неё ответа жду.
Может быть, придёт он летом
Или в будущем году.

***
Как видно, ждать тебе и ждать
Ответного письма –
Хоть до весны рукой подать,
Но по ночам зима.

***
Холодно молчит звезда,
Дню тупому нет конца.
Неужели никогда
Не дождусь я письмеца?

15.02.2008

Рубрики:  СТИХИ

Метки:  

Инге и Вальтер Йенс. Фрау Томас Манн

Понедельник, 11 Февраля 2008 г. 19:48 + в цитатник
Независимая газета
Ольга Рычкова

Фрау Волшебник

Из учениц физика – в жены лирика

Инге и Вальтер Йенс. Фрау Томас Манн: Роман-биография/ Пер. с нем. И.Солодуниной. – М.: Б.С.Г.-ПРЕСС, 2007, 414 с.

Как правило, жены знаменитостей делятся на две категории. Либо роковые стервы, отравляющие жизнь супругам, а то и доводящие их до погибели. Либо кроткие страдалицы, маячащие на заднем плане и сносящие все сумасбродства гениев.

Катарина (Катя) Манн (1883–1980) не относится ни к первым, ни к последним. «Кто же она на самом деле? Неотъемлемая часть Волшебника (так Томас Манн подписывался в письмах детям. – О.Р.), который не мог работать без жены?» – этим вопросом задаются Инге и Вальтер Йенс, биографы фрау Манн. И отвечают: «Вне всяких сомнений. Однако Катя Манн была чем-то большим: стержнем amazing family (удивительной семьи), участливым другом для нуждающихся в утешении. Никто лучше нее не понимал душу Томаса Манна, художника, чья причастность к обоим полам – андрогинность – была очевидна, не мог оценить его верность – верность самому себе – и надежность; никому дети не поверяли столько своих сокровенных тайн; никто с таким совершенством не владел тонкостями дипломатии, от умения использовать которые зависело благополучие pater familias (отца семейства), как Катарина, урожденная Прингсхайм... Она еще в детстве усвоила, что строгость и либеральность... могут прекрасно сочетаться друг с другом… если, конечно, ты достаточно умен. Это впрямую относится к Кате Манн (Волшебник страшно сердился, если в каких-то ситуациях жена оказывалась умнее его)»…

Придерживаясь стратегии и тактики мудрых женщин не выпячивать свой ум, особенно перед мужчинами, фрау Волшебник была незаурядной личностью. Дочь известного математика университетского профессора доктора Альфреда Прингсхайма с детства проявляла оригинальный ум. Запись из дневника ее матери: «Дети задумались над тем, почему слово «скотина» означает в одном случае просто домашнее животное, а в другом – это бранное слово. Катя: «Я знаю, это слово считается ругательным, потому что животное может плохо себя вести». Однако несмотря на «филологические открытия», после гимназии она пошла по стопам отца: занималась с ним теорией бесконечности чисел, интегралов и прочими высшими математическими премудростями. Ее учителем в области экспериментальной физики стал нобелевский лауреат Вильгельм Конрад Рентген – открыватель знаменитых лучей, названных в его честь. Странные для барышни того времени занятия в семье Прингсхаймов воспринимались как вполне естественные. Отец мечтал увидеть на голове дочери «докторскую шапочку», а бабушка по матери, феминистка Хедвиг Дом, еще до рождения внучки в статье «Эмансипация женщин в науке» требовала для девочек «равных шансов для развития и практического использования полученных знаний».

После замужества об интегралах пришлось забыть, но скучать не приходилось: шестеро детей и муж требовали внимания. «Наскоро от руки набрасываю под диктовку Волшебника бесконечные бумаги с сообщениями, а потом уже печатаю их на машинке». Когда Манн стал знаменит, жена сопровождала его в бесчисленных поездках, хотя и тяготилась этим. Плюс увлечения мужа «блондинами с прекрасными лицами», воспетыми Манном в стихах и прозе… И что Катя – озлоблена, оскорблена? Из дневника писателя: «Спокойствие, любовь и ровное отношение, проявляемые ею в таких случаях, достойны восхищения, оттого и мне тоже нет нужды терзаться этим». Воистину Волшебница…


Опубликовано в НГ-ExLibris от 22.03.2007
Оригинал:
http://exlibris.ng.ru/bios/2007-03-22/9_mann.html
 (200x316, 19Kb)
Рубрики:  СТРАНЫ/Германия
БИБЛИОТЕКА/Биографии, мемуары, дневники, переписка

С.М. Федченко. СЛОВАРЬ РУССКИХ СОЗВУЧИЙ

Понедельник, 11 Февраля 2008 г. 19:46 + в цитатник

http://lit.1september.ru/2003/14/3.htm

КНИЖНАЯ ПОЛКА

С.М. Федченко. СЛОВАРЬ РУССКИХ СОЗВУЧИЙ: Около 150 000 единиц   С.М. Федченко.
СЛОВАРЬ РУССКИХ
СОЗВУЧИЙ:
Около 150 000 единиц.

Для поэтов и любителей
поэзии, переводчиков
стихотворных текстов,
литературоведов,
учителей. 2-е изд.,
испр. М.: Издательство
«Русские словари»,
ООО «Издательство Астрель»,
ООО «Издательство АСТ»,
2002. 800 с.

“ — Какая же это рифма: палка–селёдка? Никакой рифмы нет в этих словах.

— Это какое-то слово, на которое нет рифмы…”

Может быть, Незнайка и стал бы знаменитым поэтом, будь у него под рукой словарь рифм. Такой, как этот.

А если серьёзно, традиция составления словарей рифм прослеживается уже с XVI века, когда появились словари рифм отдельных авторов. С эпохи классицизма словарь рифм становится незаменимым руководством при сочинении стихов. В XX веке на смену точной рифме (“любовь–кровь–морковь”) приходят рифмующиеся созвучия. Это потребовало принципиально нового подхода к языковому материалу и — как результат – нового словаря, сводящего этот материал в одно целое.

Так появился «Словарь русских созвучий» С.Федченко. Впервые вышедший в свет в 1995 году, он приобрёл большую популярность не только среди специалистов в области стихосложения и языкознания (а именно им словарь и посвящён в первую очередь), но и среди “простых” любителей поэзии.

Второе издание словаря содержит многие тысячи словоформ и даёт наглядное представление о возможных рифменных вариантах в системе современного русского литературного языка. Словарь открывается вступительной статьёй М.Л. Гаспарова, где дана высокая оценка несомненным достоинствам издания: новаторскому подходу (словоформы объединены в группы по принципу звукового подобия), полноте, тщательности отбора и сопоставления материала, простоте пользования словарём и его актуальности. Кстати, автором словаря учтена и проблема словотворчества (как не вспомнить знаменитое “пакля–шмакля–рвакля”. “Что это за рвакля такая?” — “Ну, это когда рвут что-нибудь, вот и получается рвакля”).

В «Словарь созвучий» включены не только реально используемые в речи общеупотребительные словоформы, но также и потенциальные, окказиональные, новаторские. Несомненно, такой словарь пригодится не только переводчикам-профессионалам и литературоведам, но и учителям, занимающимся творческим развитием детей.

Анна ВОЛКОВА

 

Рубрики:  БИБЛИОТЕКА/Словари, энциклопедии

Александр Лавров. Русские символисты

Понедельник, 11 Февраля 2008 г. 16:49 + в цитатник
Независимая газета
Ольга Рычкова

Белые пятна Серебряного века

Стихи Мережковского писала жена. Или наоборот

Александр Лавров. Русские символисты: этюды и разыскания. – М.: Прогресс-Плеяда, 2007, 632 с.

Казалось бы, жизнь и творчество символистов Серебряного века – Гиппиус, Брюсова, Волошина, Вячеслава Иванова, Сергея Соловьева и других – хорошо и давно изучены. Однако известный литературовед, историк русской литературы конца XIX – начала XX веков, член-корреспондент Российской Академии наук, доктор филологических наук, главный научный сотрудник Института русской литературы (Пушкинский дом) Александр Лавров (р. 1949) считает иначе. Давний исследователь русского символизма, он убежден, что многочисленные работы критиков и мемуаристов – «еще только подступы, а не постижения». История Серебряного века по-прежнему полна тайн и мистификаций, разгадать которые не удается до сих пор. Например, не выяснен вопрос об авторстве некоторых стихотворений Зинаиды Гиппиус. В 1895 году Валерий Брюсов писал литератору и философу Петру Перцову, что «в Москве о них странные толки: одни говорят, что их пишет Мережковский; другие, наоборот, склонны многие стихотворения, подписанные Мережковским, приписывать его жене». Вообще-то в то время Мережковский имел более устойчивую литературную репутацию, чем его супруга, и «тексты за его подписью охотно принимались газетной и журнальной периодикой; у стихов за подписью Гиппиус тогда было больше шансов оказаться забракованными». Однако Лавров считает, что эта внешняя сторона дела и для «творческого заимствования» имелись иные, глубинные причины: «Оставаясь каждый при отчетливом осознании собственного личностного суверенитета, Мережковский и Гиппиус в то же время осмысляли свой союз и как некое двуединство – неразрывно спаянную, но двусоставную творческую субстанцию, отдельные элементы которой могли мигрировать от одного суверенного «я» к другому. Подобный подход к текстам друг друга провоцировал на различные неординарные функциональные решения, которые порой оборачивались игровой мистификацией…» Предметом исследования стали также «Король на площади»: Блок на фоне Пшибышевского», «Жизнь и поэзия Максимилиана Волошина», «Вячеслав Иванов в неосуществленном журнале «Интернационал искусства», «А.Волынский и журнал «Аполлон», «Наполеон Неизвестный Д.С.Мережковского», журналы русских символистов «Золотое Руно», «Перевал», «Труды и Дни», взаимоотношения Брюсова и Ремизова, Брюсова и Эллиса, Брюсова и Ивана Коневского… Отдельный раздел посвящен тем, кто находился «рядом с символистами», – тому же Петру Перцову, академику Виктору Жирмунскому (учителю Лаврова), Иванову-Разумнику, который, кстати, и придумал словосочетание «Серебряный век». Впрочем, сам автор считает, что границы Серебряного века очертить очень трудно, и предпочитает пользоваться термином «эпоха символизма». Не случайно большинство русских символистов – например, Вячеслав Иванов – были не только поэтами, но и философами, культурологами. И не зря называли себя теургами, то есть творцами жизни: как писал Бердяев, «теургия не культуру творит, а новое бытие».


Опубликовано в НГ-ExLibris от 26.07.2007
Оригинал:
http://exlibris.ng.ru/koncep/2007-07-26/6_piatna.html
 (574x699, 212Kb)
Рубрики:  БИБЛИОТЕКА
СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК

Мои стихи

Понедельник, 11 Февраля 2008 г. 16:23 + в цитатник

***
Существование влачу,
Бесцельно небеса копчу,
И жгу в огне надежду.
Конечно, я тебя хочу,
Как мотылёк, к свече лечу,
Любовь и страсть. Я между.

Но главное, чего скрывать:
Душа нужна, а не кровать,
И знать, что что-то значу.
Увы, блаженству не бывать,
Учусь без Янки выживать,
И привыкаю к плачу.

10.02.2008

***
«Если бы я мог забыться,
Если бы, что так устало,
Перестало сердце биться,
Сердце биться перестало…»
                Георгий Иванов

Солнце как обычно встало,
Но мечтам, увы, не сбыться.
– Сердце, что с тобою стало?
– Я устало вечно биться.

Вроде бы угомонилось,
Ведь изношено всё тело,
Но она опять приснилась –
Птицею душа взлетела

Над обыденностью стылой,
Злобой, желчностью и ядом…
А проснёшься – ты бескрылый,
Никого с тобою рядом.

11.02.2008

***
«Зароют, зароют в глубокую яму,
Забудешь, забудешь Прекрасную Даму…»
                Георгий Иванов

Я вспоминаю постоянно:
Вначале было слово «Яна»,
Потом лица неяркий свет,
И ослепительный рассвет.

Княжна, Снегурочка и панна,
И хлеб насущный ты, и манна.
Никто тогда не дал совет,
Чтоб не писал любви завет,

Из грусти и мечты тумана
Не сочинял в стишках романа.
Будь графоман или поэт,
Но «от судеб защиты нет».

Сонет строчи про страсть иль Даму,
Но всё равно зароют в яму.

11.02.2008

Рубрики:  СТИХИ

Метки:  

Лавров А.В. РУССКИЕ СИМВОЛИСТЫ

Суббота, 09 Февраля 2008 г. 15:54 + в цитатник
 (200x313, 15Kb)

http://magazines.russ.ru/nlo/2007/87/new45.html

Лавров А.В. РУССКИЕ СИМВОЛИСТЫ: Этюды и разыскания. — М.: Прогресс-Плеяда, 2007. — 630 с. — 2000 экз.

Книга Александра Васильевича Лаврова “Русские символисты” представляет собой сборник статей, публиковавшихся прежде. Самая ранняя из работ датирована 1976 г. (“Брюсов и Эллис”), последние — 2003-м (“Стивенсон по-русски: Доктор Джекил и мистер Хайд на рубеже двух столетий”, “А. Волынский и журнал “Аполлон”” и др.), но большая их часть была написана в 1980-е и 1990-е. Сам текст статей оставлен преимущественно без существенных изменений.

Как оговаривается в преамбуле к “Библиографической справке”, были восстановлены “фрагменты, изъятые по различным причинам в ходе подготовки этих публикаций”, и обновлен библиографический аппарат (“в частности, указания архивных шифров заменены отсылками на издания, в которых были в позднейшее время опубликованы используемые документы”).

Для многих литературоведов, начавших печататься в эпоху “застоя” и идеологической бдительности, подобная ретроспектива могла бы представлять серьезную угрозу репутации. Но здесь — совершенно иной случай. Старые работы А.В. Лаврова не только не устарели, но и сохранили актуальность. И сегодня, спустя десять, двадцать, а то и более лет, собранные в книге статьи воспринимаются как образцы научного подхода и научного дискурса. Глубина разработки темы, широта охвата проблемы, пристальное внимание к деталям и одновременно умение дать картину целого, обращение к архивным материалам, широкая источниковедческая база и пр., и пр., и пр. Все то, что могло бы служить похвалой для иного исследователя, в случае с А.В. Лавровым звучит банально, выглядит блекло. Ведь его вклад в изучение истории русской литературы Серебряного века столь очевиден, индекс цитирования столь высок, что констатация вышеперечисленных достоинств кажется не похвалой, а общим местом.

Действительно, многие “старые” работы А.В. Лаврова давно перешли в разряд хрестоматийных. Специалисты знают их очень хорошо. И не просто знают, а используют — как основу для собственных разысканий и, что особенно важно, как справочный и библиографический материал. Ведь общеизвестно, что фактографическая и библиографическая точность — отличительная черта лавровского научного почерка. В качестве примера хочется указать на статьи, сформировавшие второй раздел книги — “Журналы русских символистов”. Статей всего три: “Золотое руно”, “Перевал”, “Труды и дни”. Все они впервые увидели свет в 1984 г. в сборнике издательства “Наука” “Русская литература и журналистика начала ХХ века. 1905—1917. Буржуазно-либеральные и модернистские течения”. И сразу же обрели широкую известность, заменив для нескольких поколений литературоведов существовавшие тогда учебные пособия. Пугающий подзаголовок сборника 1984 года — “Буржуазно-либеральные и модернистские течения” — ни в малейшей степени не определил характер статей Лаврова. Скорее, как это бывало в ту уже подзабытую эпоху, под прикрытием критики буржуазно-либеральных и модернистских течений проводилось исследование проблемы по существу. Очерки, посвященные трем важным периодическим изданиям русского модернизма, содержат все то, что самый взыскательный читатель хотел бы найти в обобщающих работах о “Золотом руне”, “Перевале” и “Трудах и днях”: историю журнала с момента возникновения замысла до момента распада, характеристику литературной, философской и политической платформы, источники финансирования, издательскую тактику и стратегию, круг участников, анализ программных статей и заявлений, рассказ об основных дискуссиях и конфликтах, портреты сотрудников и т.п. Каждый очерк читается как документальный исторический роман, в котором свое место отведено и психологическим драмам, и роковым ошибкам, и предательствам, и баталиям. Сквозь призму истории каждого журнала проступает история литературы, история России, история ХХ в. Созданию такой красочной панорамы эпохи во многом способствует использование в статьях материалов частной переписки, дневников и мемуаров участников описываемых событий.

Впрочем, А.В. Лаврова интересуют не только значительные явления литературного процесса и не только те предприятия, которые можно назвать успешными или даже просто состоявшимися. Неосуществленным замыслам посвящено сразу несколько его статей. Три рассказывают о нереализованных издательских проектах и историколитературных планах Иванова-Разумника (эти статьи вместе с еще двумя — “Литератор Перцов” и “В.М. Жирмунский в начале пути” — сформировали раздел “Рядом с символистами”), одна — о предполагавшемся участии Вячеслава Иванова и других символистов (Андрея Белого, С.А. Полякова) в журнале “Интернационал искусств”, другая — о ненаписанной, а точнее, о недописанной книге М.А. Волошина “Дух готики”, в которой Волошин собирался рассмотреть средневековую архитектуру как квинтэссенцию средневековой культуры и энциклопедию средневековой жизни. Все без исключения статьи такого рода базируются на введении в научный оборот архивных материалов, не привлекавших ранее внимания исследователей в силу их кажущейся неброскости, невыигрышности (планы, наброски, заметки, протоколы). Однако для Лаврова это не мелочи, а элементы мозаики, сложить которую необходимо для воссоздания картины эпохи или явления, для понимания масштаба личности того или иного литератора. Более того, неосуществленные замыслы — если они правильно поняты и проанализированы — приоткрывают завесу с того, что можно условно назвать потенциальной историей. Разбираться в ее хитросплетениях еще увлекательнее, чем в хитросплетениях истории реальной.

Значительное число включенных в книгу статей бытовало в их “прежней жизни” в качестве предисловий к различного рода научным изданиям: “З.Н. Гиппиус и ее поэтический дневник”, “Жизнь и поэзия Максимилиана Волошина”, “Литератор Перцов”, ““Продолжатель рода” — Сергей Соловьев” и мн. др. Помимо выверенных и детально проработанных фактов биографии, помимо определения места и роли того или иного персонажа в литературной жизни и литературном процессе, читатель найдет в них любопытнейшие экскурсы в психологию, окажется свидетелем взлетов и падений, горестей и радостей человеческой души. Особо чувствительные невольно начнут сопереживать той трагедии, которую переживали люди Серебряного века в послереволюционную эпоху. А некоторые, быть может, и прослезятся — например, при чтении об обстоятельствах кончины Сергея Соловьева в психиатрической больнице в Казани.

Не менее захватывающи статьи о взаимоотношениях литераторов-модернистов, впервые увидевшие свет в брюсовских томах Литературного наследства (Т. 98. Кн. 1. М., 1991; Кн. 2. М., 1994): “Брюсов и Иван Коневской”, “Брюсов и Ремизов”. К ним примыкает любопытнейшая статья “Брюсов и Эллис”, посвященная анализу взаимного неприятия двух крупнейших идеологов символизма, двух литераторов-антагонистов и двух ярких личностей, совершенно различных между собой по психологическому складу и характеру устремлений. В этом плане особенно интересен раздел статьи, рассказывающий об их временном примирении и даже объединении в период совместной борьбы за отстаивание — на страницах возглавляемого Брюсовым журнала “Весы” — чистоты символистского учения. Эта работа (напомним, самая ранняя из помещенных в книге) во многом является и программной. Ведь название “Русские символисты” для своего сборника А.В. Лавров позаимствовал у героев этой статьи: так назывались издаваемые Брюсовым в 1895—1895 гг. скандально известные поэтические сборники и то же заглавие было у знаменитой монографии Эллиса (1910), посвященной творчеству Брюсова, Бальмонта и Андрея Белого.

Русские символисты представлены в книге Лаврова Дмитрием Мережковским и Зинаидой Гиппиус, Вячеславом Ивановым и Максимилианом Волошиным, а также Иннокентием Анненским, Акимом Волынским, Виктором Гофманом и др. Наибольшее место отведено Валерию Брюсову: его творчеству (“Проза поэта”), биографии (“Брюсов в Париже (1909)”), окружению. Здесь особый интерес вызывают две работы о женщинах в жизни и творчестве поэта. В статье “Вокруг гибели Надежды Львовой” приводятся любопытнейшие архивные материалы, позволяющие реконструировать сложную, далеко не однозначную реакцию Брюсова на самоубийство влюбленной в него поэтессы. С этим психологическим триллером тесно связана литературная мистификация Брюсова, выпустившего в 1913 г. “Стихи Нелли” — книгу, написанную от лица женщины и оказавшуюся незаслуженно обойденной вниманием “брюсоведов”. Лавров не только подвергает пристальному анализу “Стихи Нелли”, но и публикует в приложении к статье “Новые стихи Нелли” — материалы сборника, который Брюсов задумывал в 1916 г., но не успел завершить и опубликовать из-за грянувших революционных потрясений, разрушивших хрупкий Серебряный век и похоронивших изысканные мистификационные замыслы. Лавров опровергает традиционное мнение, связывавшее Нелли, лирическую героиню мистификации, с Надеждой Львовой: “Брюсовская Нелли — это не Львова, или, во всяком случае, — учитывая всю сложную генеалогию этой поэтической маски, — не только Львова”. В качестве претендента на место прототипа Нелли он предлагает другую даму, тоже поэтессу и тоже возлюбленную Брюсова, — Елену Александровну Сырейщикову. Об этой потаенной любви поэта не было известно в литературных кругах, но именно Сырейщикова подписывалась именем Нелли, и именно ее мировосприятие, ее характер оказались, как показано в статье, сходны с мировосприятием и характером героини мистификации Брюсова.

В “Русских символистах” А.В. Лаврова нет специальных статей о Белом. Его отсутствие при первом взгляде на оглавление книги даже несколько шокирует. Ведь именно Белый справедливо считается главным объектом научного интереса Лаврова. С ситуацией, однако, примиряет то, что знаменитые “беловедческие” труды только что вышли отдельной книгой. Творчество Блока (пьеса “Король на площади”) анализируется лишь в одной статье, да и то “на фоне Пшибышевского”. Но и тому есть объяснение: “блоковедческие” работы вышли отдельным сборником несколько лет назад.

Обычно сборники статей, подобные “Русским символистам” А.В. Лаврова, рассматриваются как творческий отчет или суммарный вклад исследователя в науку. В данном случае и эти определения не подходят: слишком много в последнее время выпустил он прекрасных книг, и слишком много у него сейчас планов, замыслов и проектов (надеемся, что все они реализуются). Так что эта книга, даже столь объемная (около 40 печатных листов), в творческом наследии ученого может восприниматься им самим только как “одна из”. Для специалистов по Серебряному веку и широкого круга интересующихся читателей выход сборника статей А.В. Лаврова — огромная радость, огромная экономия сил и времени. Ведь без работ Лаврова не обойтись, а собранные в одной книге, они избавляют от библиографических и библиотечных разысканий: библиография лавровских работ еще не издана, да к тому же и многие сборники, в которых он печатался, труднонаходимы.

За этот подарок литературоведам стоит, безусловно, поблагодарить издателя С.С. Лесневского и его издательство “Прогресс-Плеяда”, выпускающее преимущественно литературу Серебряного века и о Серебряном веке. “Русские символисты” прекрасно оформлены — в стиле эпохи русского символизма. На трех пространных иллюстративных вклейках — обложки книг и журналов, портреты и фотографии тех, кого А.В. Лавров сделал героями своих статей. Так что о русском символизме в этой книге можно не только прочитать. Его можно еще и увидеть.

Моника Спивак

Рубрики:  БИБЛИОТЕКА
СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК

Тихомиров Б.Н. “ЛАЗАРЬ! ГРЯДИ ВОН”

Суббота, 09 Февраля 2008 г. 15:40 + в цитатник

 (393x600, 62Kb)

http://magazines.russ.ru/nlo/2007/87/new45.html

Тихомиров Б.Н. “ЛАЗАРЬ! ГРЯДИ ВОН”: Роман Ф.М. Достоевского “Преступление и наказание” в современном прочтении: Книга-комментарий. — СПб.: Серебряный век, 2005. — 472 с. — 1000 экз.

 Покойный А.П. Чудаков в своих последних докладах часто ставил проблему “тотального комментария” — и не столько применительно к любимому им Чехову, сколько в отношении к многократно “закомментированному” Пушкину и его роману “Евгений Онегин”. Там уже существуют, по крайней мере, пять классических “комментариев”: “объяснительный” (С.М. Бонди), “социологический” (Н.Л. Бродский), “переводческий” (В.В. Набоков), “концептуальный” (А.Е. Тархов) и “культурологический” (Ю.М. Лотман). Еще есть огромная “Онегинская энциклопедия” (В 2 т. М., 1999—2004), которую, в сущности, можно еще на парочку таких же томов расширить (говорю со знанием дела, ибо являюсь одним из составителей!). Но А.П. Чудакову непременно хотелось чего-то “сводного”, “тотального”, единственную задачу которого можно сформулировать так: комментируем всё!

Кажется, такую же — по типу — задачу поставил и Б.Н. Тихомиров в своей книге о великом романе Достоевского: комментируем всё! Что увидим, естественно…

Книга эта имеет “двойное” жанровое обозначение: книга-комментарий. И действительно оказывается попыткой соединить два различных жанра: концептуальное исследование (= “современное прочтение”) романа — и реальный комментарий к нему.

Подобные “двойные” жанровые обозначения в нынешнем литературоведении не новость: филологи, занимающиеся Достоевским, например, любят создавать то, что сами именуют романами-исследованиями. Но эти “двойные” жанры таят в себе большую опасность, ибо то, что получается в итоге, очень часто становится лишено достоинств каждого из жанров “по отдельности”. Чем оборачивается, к примеру, “роман-исследование”? Не роман, да и не исследование, а черт знает что такое — “слитное”…

При этом главное достоинство рецензируемой книги как раз в том и состоит, что автор не поленился придать ей форму комментария. То есть расписать все собранные им наблюдения, что называется, “в порядке самого романа”, как он “открывается” читателю: страница за страницей, главка за главкой, одно “непонятное” место за другим. Это совсем не простое дело — превратить ряд известных сведений о романе в комментарий к нему. Тут надобно не просто “перелопатить” все то, что писано о “Преступлении и наказании” за без малого полтора столетия, но и задуматься над множеством вполне вроде бы “проходных” деталей: к чему, например, в раздумьях Раскольникова появляется языческий “Зевес” (и здесь, кажется, недостаточно переписать соответствующую статью из “Мифов народов мира”, как это сделано в данном случае — с. 103). Я уж не говорю о сложнейшей системе отсылок, которая требуется в хорошем комментарии, — здесь эта дотошная работа проделана очень профессионально.

В прежние времена комментарий почитался чем-то “второстепенным” — этакая “нетворческая” работа по поиску каких-то “сведений” и т.д. Другое, мол, дело — “авторская” книга! Теперь как будто понятно, что комментарий — это самая “авторская” книга и есть, что пределы литературоведческого творчества здесь весьма широки. Более того: самые яркие комментарии к тому же “Онегину” (Набокова или Лотмана) — особенно привлекательны своей субъективностью, иногда даже прямо названным комментаторским “я” (как у Набокова), сопоставлением с другим “я” — автора “соседнего” комментария.

Роман “Преступление и наказание” тоже “не обижен” комментариями. Б.Н. Тихомиров в предисловии называет двух своих “предшественников”: Г.Ф. Коган, которая подготовила комментарий к роману для Полного собрания сочинений (Т. 7. Л., 1973), и С.В. Белова, автора специального “школьного” комментария, выходившего в свое время двумя изданиями (М., 1979; 1985) и огромным тиражом. Последний комментарий Б.Н. Тихомиров явно “не любит”, уже на первой станице указывая, что “добрую половину книги” составили “материалы Г.Ф. Коган”. Надобно, впрочем, заметить, что и новый комментарий не обошелся без указанных “материалов”. А как же иначе: не случайно автор называет их “фундаментом”…

Комментарий, если он талантливый, всегда таит неожиданности, всегда помогает избавиться от привычных “мифов”. Так, не являясь узким специалистом по творчеству Достоевского, я до сих пор был уверен, что писатель помещал своих героев во вполне реальную топографию. В книге Даниила Гранина “Примечания к путеводителю” очень ярко описано, как он, с романом в руках, проделывал весь “путь Раскольникова” от “его” дома до дома “старухи-процентщицы”, как на этом пути совпали все “мелочи”: и “13 ступенек”, и “730 шагов”. Я даже, помнится, сам был участником такой вот экскурсии… И вдруг с удивлением узнаю, что все это не совсем так, что “в исследовательской литературе в качестве “дома Раскольникова” указываются несколько адресов по Столярному переулку” (с. 47) и что вообще существует “неустранимая двойственность топографических указаний” в романе (с. 135). А пресловутые “730 шагов” — это вообще “случайное, “профанное” число” (с. 54).

Правда, в противоречие с этим многократно повторенным в книге наблюдением вступают приложенные в конце “схемы”: фрагменты карты Петербурга, на которой обозначен один “дом Раскольникова” (тогда как, судя по комментарию, на это звание претендуют, по крайней мере, два дома), один “дом Алены Ивановны” и т.д. Непонятно, почему “схемы”, составленные автором, противоречат его же словесному тексту.

Еще маленький пример. До сих пор я был уверен и в том, что основной “цвет” романа — желтый: это утверждение покоилось на очень уважаемых исследованиях В.В. Кожинова, В.Н. Топорова и др. Б.Н. Тихомиров воспользовался вышедшим в Японии конкордансом к тексту романа: по нему выходит, что эпитет “желтый” и производные от него упомянуты в романе 30 раз (а “красный” — 52, “белый” — 43 и т.п.). И “коррективы” к распространенному утверждению, что “ни один цвет, кроме желтого, не повторяется более, чем несколько раз”, — тоже оказываются неоспоримы (с. 56—58).

Впрочем, сам же Тихомиров их и оспаривает: “Дело в том, что лишь желтый цвет оказывается в произведении лейтмотивным”. В чем выражается эта “лейтмотивность”, объясняется произвольно — и остается непонятным, как относиться к множественным наблюдениям о “желтом” как основном цвете “Преступления и наказания”.

Кажется, что подобные “двусмысленности” в комментарии не очень уместны. Но ведь и подзаголовок не случаен: книга-комментарий. И указание на неизбежную “современность прочтения”. И даже совсем не “комментаторское” заглавие, повествующее вовсе не о Раскольникове, а о евангельском Лазаре.

Кому как, а мне “профанным” представляется именно сочетание “современное прочтение”. Если применять его к классическим произведениям вроде романов Достоевского, точнее было бы: современные прочтения — ведь таковых, в конце концов, много (да, наверное, и должно быть много!). Б.Н. Тихомиров “расширяет” свой комментарий как раз тем, что вводит в него целый ряд гипотетических предположений, толкований, биографических сопоставлений, аллюзий — своих и чужих, с точными отсылками. И очень аргументированно спорит с не понравившимися ему “чужими”, и отстаивает “свои”… Только уместно ли это все в комментарии?

В старопрежние времена подобного рода комментарии выходили в издательстве “Просвещение” с подзаголовком: “Книга для учителя”. Имелся в виду конкретный адресат: школьный учитель литературы, который в силу специфики своей деятельности непременно должен на большинство вопросов иметь единственный “правильный ответ”. В этом смысле подобный комментарий для него является “справочным пособием” — и не больше. Школьный учитель — если он хороший учитель — не будет очень уж увлекаться тем, насколько фамилия Свидригайлов связана с именем средневекового литовского князя Свидригайло (тут полемика существует), или тем, связана ли таинственная смерть его супруги со смертью Достоевского-отца (тут — тоже множество наблюдений, в комментарии приведенных!), или приводить на уроке многостраничную полемику относительно литературных аллюзий грез Раскольникова и т.д. Между тем, подобные рассуждения буквально заполняют эту “книгу-комментарий”.

А если она предназначена для ученой братии, то стоило ли вводить в нее “Зевеса” или “титулярного советника” или объяснять, что значит слово “втуне” или “дщерь”?

Комментарий — вещь объективная. Книга — как правило, субъективная. Так что одно из двух: либо выражать сомнение в однозначности топографических указаний в романе — либо приводить на схеме, где именно находится пресловутый “дом Раскольникова”.

В.А. Кошелев

Рубрики:  РУССКИЕ КЛАССИКИ/Федор Достоевский
БИБЛИОТЕКА

Кроо Каталин. “ТВОРЧЕСКОЕ СЛОВО” Ф.М. ДОСТОЕВСКОГО

Суббота, 09 Февраля 2008 г. 15:37 + в цитатник
 (421x618, 84Kb)

http://magazines.russ.ru/nlo/2007/87/new45.html

Кроо Каталин. “ТВОРЧЕСКОЕ СЛОВО” Ф.М. ДОСТОЕВСКОГО — ГЕРОЙ, ТЕКСТ, ИНТЕРТЕКСТ. — СПб.: Академический проект, 2005. — 288 с. — 1000 экз. — (Современная западная русистика. Т. 54).

Когда-то “на заре перестройки” в “Вопросах литературы” появился фельетон известного критика Б.М. Сарнова под хлестким заглавием: “Стоит ли столько мучиться, чтобы узнать так мало?” Он был посвящен полемике о “подлинности” десятой главы “Онегина”, “отысканной” в середине ХХ в. и несколько раз являвшейся в печати, после чего признанной позднейшей подделкой. В этой статье критик, в частности, выражал недоумение по поводу статьи Ю.М. и М.Ю. Лотманов, напечатанной в пушкинских “Исследованиях и материалах”; в ней авторы математическими методами убедительно доказывали, что так называемая “десятая глава” — подделка и не имеет отношения к Пушкину.

Критик, помнится, сетовал на нелепость того факта, что богатейший арсенал поэтики и стиховедения направлен против “очевидно убогой мишени”: действительно, стоило ли проводить эту титаническую работу, чтобы уяснить то, что ясно самому необразованному читателю? И попутно отмечал видимые несуразности “того птичьего, квазинаучного языка, понятного лишь авгурам, на котором они так давно уже привыкли изъясняться, что даже не замечают некоторой его комичности”.

Помнится, статья Б. Сарнова была с возмущением принята ревнителями “математических методов” в литературоведении. Их возмутило не только “покушение на авторитеты” (Лотман!), но и приведенный выше пассаж насчет “языка науки”: ведь он действительно должен был стать языком науки, а не тем, что должно дойти, по выражению Маяковского, “до самой мужичьей земляной башки”!

Этот сравнительно давний эпизод я вспомнил, читая книгу венгерской исследовательницы, посвященную “воссозданию процессов смыслопорождения” в романах Достоевского. И не в последнюю очередь — как раз в связи с “тем птичьим, квазинаучным языком, понятным лишь авгурам”, который для непривычных читателей действительно предстает в ореоле “некоторой комичности”.

Судя по заявлению исследователя, она собирается представить “многоярусное интертекстуальное понимание слова” у Достоевского (с. 99) — и представляет множество тонких наблюдений над его текстами в сопоставлении с текстами писателей-предшественников. Искомая “многоярусность” представляется “многоярусными” словесными конструкциями, наполненными модной ныне “научной” фразеологией — типа:

“Беспрерывное продвижение вперед в разных жанрово-модальных пластах романного дискурса маркировано проблематизацией начала в сфере событийного универсума” (с. 86). Не сразу и разберешься, что мысль, выраженная в этом пассаже, аналогична пушкинскому восклицанию в шестой главе “Онегина”: “Вперед, вперед, моя исторья!”

Или: “Не подлежит сомнению, что проблематизирование события и его начала происходит по линии его онтологического статуса…” (с. 87). Долго думал я, что такое “линия онтологического статуса”, — но так ничего и не придумал.

И так далее, и так далее — на многих страницах, мелким шрифтом, тяжелыми абзацами.

Может быть, взять рассуждения в более обширном контексте? Вот как истолковывается, к примеру, финальная сцена “Пиковой дамы” Пушкина: Германн вместо вожделенного туза видит даму: “Полное оживление старухи — ее кажущееся Германну прищуривание и усмешка (откуда же полное оживление? — В.К.) — отражает осознание героем тех законов действительности (и в ней его собственного мышления и механизма законотворения), прекращение которых обозначено приведением в соответствие карточной дамы и старухи — см.: “Дама ваша убита <…> Старуха!” Здесь повторно подчеркивается сочетание смерти и оживления. В плане интерпретации неполным оказывается такое ограничение исследовательского внимания изолированным фиксированием постоянного перехода жизни и живого в смерть и обратного процесса” (с. 100).

И сразу же становится скучно дальше переписывать весь этот “план интерпретации”, продолжающийся еще не одну страницу: очень уж непросто выловить в этом “плетении словес” некую генеральную мысль. “Мысль”, конечно, есть: о том, что мотив “воскресения старух”, который появляется в некоторых романах Достоевского, берет свое начало в “Пиковой даме”, — но ее запросто можно было выразить в двух абзацах, без этого многостраничного скопища умных речений о “тематизации элегических жанрово-модальных источниковпотенциалов” (с. 102), которые, будучи сгруппированы в длиннейшие — в две-три страницы — абзацы, совершенно лишают меня удовольствия адекватно эту мысль воспринять.

Поэтому чем дальше читаешь, тем больше хочется отложить эту книгу в сторону и заняться чем-нибудь более полезным. Я, конечно, понимаю, что автор книги — иностранец, что русский язык для К. Кроо — не родной. Но книга — не переведена, она (как и половина названных в конце публикаций автора) написана по-русски (автор даже выражает благодарность неким людям “за помощь в проверке русского текста”). Так почему же она изначально избрала для этого “русского текста” такой вот “заковыристый” слог?

В.А. Кошелев

Рубрики:  РУССКИЕ КЛАССИКИ/Федор Достоевский
БИБЛИОТЕКА

Мои стихи

Суббота, 09 Февраля 2008 г. 15:12 + в цитатник

***
Яна, Яночка, Януся.
Всех троих люблю, клянуся!
Янка, Янчик и ЯНУСИК –
Романтичны, на мой вкусик.
Киска, кошечка, КИСУНЯ?
Их подальше б я засунул.

9.02.2008

***
Ах, это левое плечо,
Волшебные веснушки.
На сердце сразу горячо,
Душа опять в ловушке.

Не истребил их чистотел,
Я глажу, не балуя.
Губами тронуть бы хотел
От солнца поцелуи.

9.02.2008

***
Никто не виноват,
Что тело, как тюрьма.
В конце, конечно, тьма,
Но до того – закат,

Тощищи эшафот,
Не по руке перо.
Я грустен, как Пьеро,
Смешон, как Дон Кихот.

В запасе жизни треть,
В кармане – ни гроша.
Ну почему, душа,
Не хочешь ты стареть?

9.02.2008

Рубрики:  СТИХИ

Метки:  

Мои стихи

Четверг, 07 Февраля 2008 г. 16:15 + в цитатник

***
Яночка – Снегурочка,
Стылое сердечко.
Стройная фигурочка,
В инее колечко.

Репликами колкими
Душу искалечит,
Изо льда иголками
От любви излечит.

5.02.2008

***
Белая пустыня,
Вечные  снега.
Тихо сердце стынет,
И в крови шуга.

В душу мне запала
Льдинка и язвит,
Портит каплей алой
Хладнокровный вид.

6.02.2008

***
Под холодною луною
    Я одна.
Нет, невмочь мне, - я завою
    У окна.
Федор Сологуб

Я опять привычно ною,
    Что один,
Прославляю под луною
    Холод льдин.

Подпевает тихо кошка.
    Не до сна.
На висках и за окошком –
    Белизна.

Заморозила мне душу
    И ушла.
Сердце бьётся тише, глуше.
    Жду тепла.

7.02.2008

Рубрики:  СТИХИ

Метки:  

ЛИТЕРАТУРНАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ ТЕРМИНОВ И ПОНЯТИЙ

Понедельник, 04 Февраля 2008 г. 17:48 + в цитатник
 (200x279, 12Kb)

  http://magazines.russ.ru/nlo/2003/59/zhozhi-pr.html
Опубликовано в журнале:
«НЛО» 2003, №59

ПОСЛЕ ЭНЦИКЛОПЕДИЗМА

СЕРГЕЙ ЖОЖИКАШВИЛИ

Словарный запас

[Рец. на кн.: ЛИТЕРАТУРНАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ ТЕРМИНОВ И ПОНЯТИЙ / Гл. ред. и сост. А.Н. Николюкин. — М.: НПК “Интелвак”, 2001. — 799 с. — 3000 экз.]

По сравнению с Литературным энциклопедическим словарем (ЛЭС), вышедшим в 1987 г., в новом значительно расширен словник, включены многие термины и понятия, ставшие употребительными у нас в последнее время (“деконструктивизм”, “дискурс”, “интертекстуальность”, “постструктурализм” и др.; статьи о них построены на материале словаря “Современное западное литературоведение: Страны Западной Европы и США. Концепции, школы, термины”; ред.-сост. И.П. Ильин, Е.А. Цурганова. М., 1996). Большое число понятий впервые представлено в отечественном словаре такого типа: за толкованием таких слов, как “бидермайер”, “пастурель”, “приапея”, “схолия” и др., пришлось бы обращаться к иностранным справочникам.

Именной и предметный указатели занимают 160 страниц. Указаны названия всех упоминаемых художественных произведений с датами (создания или первой публикации). В предметном указателе приведены не только термины, включенные в словник, но и ряд понятий, встречающихся в других словарных статьях, как, например, “Бог”, “вампир”, “социальный текст” и т.п.

Проделан большой труд, и читатели получили полезный справочник.

Важнее обсудить некоторые общие проблемы, которые ставит перед нами Энциклопедия. Это вопросы, касающиеся самого словника, жанра словарной статьи, названия всего издания, качества отдельных статей.

Проблема словника. Что считать литературоведческим термином? Данная энциклопедия рассматривает в этом качестве, например, выражение “вечная женственность”. Действительно, после “Фауста” оно вошло в мировую литературу и, значит, обсуждалось в литературоведении. Но подобных понятий очень много, например “гражданин мира” (кстати, это выражение упомянуто в Энциклопедии в связи с Шиллером в статье “Мировая литература”, включено в предметный и именной — на имя О. Голдсмита — указатели). Одни термины попадаются на страницах самой Энциклопедии, но о них нет специальных статей (например, термин “китч”). Обратный пример — отдельная словарная статья “Уединенное”, раскрывающая содержание понятия (?), только в этой статье и встречающегося. Оправданным выглядит, например, включение статьи “Воображение” (А. Махов), но почему тогда не ввести, скажем, “Вдохновение”? Итак, складывается впечатление, что словник составлен несколько произвольно.

В ЛЭС были весьма полезные статьи о национальных литературах (“Узбекская литература”, “Французская литература” и т.п.). Таких статей в Энциклопедии нет, но есть “Арабская поэтика”, “Европейская поэтика”. Возможно, было решено, что “французская литература” — это не термин и не понятие? Тогда на каком основании в Энциклопедию включена информация о различных крупных и мелких поэтических группировках (“Аббатство”, “Бродячая собака” и т.п.), о филологических школах и направлениях в литературоведении (“новая критика”, “постструктурализм” и т.п.)? Есть много категорий, не являющихся в строгом смысле литературоведческими понятиями или терминами, которыми литература жила и о которых думала на протяжении столетий. Что же относить к литературе, что к литературоведению, а что — к иным, пограничным сферам культуры? Здесь мы переходим к другой проблеме — проблеме названия всей книги.

Проблема названия. Выбор названия свидетельствует о том, что редакция осознавала проблемы, о которых шла речь. В названии вообще нет слова “литературоведческая”, книга представлена как “литературная”, т.е. имеющая отношение к литературе. Статья “Литература” перенесена (с понятными сокращениями) из ЛЭС, и в ней главным образом говорится о художественной литературе. Тут представлены термины и понятия, имеющие отношение к литературе.

Как мы убедились, в издание вошли, с одной стороны, не только литературоведческие “термины и понятия”, а с другой — далеко не все литературоведческие “термины и понятия”. Слово “энциклопедия” подразумевает известную широту охвата, наверное, поэтому даже 9-томная Краткая литературная энциклопедия содержит в своем названии скромный ограничитель. Конечно, есть в рецензируемом издании известная нацеленность на энциклопедичность, на широту и полноту охвата, это проявилось уже в том, что в словник вошли не только “литературные”, но и “окололитературные” термины и понятия, такие, как “блюз”, “дендизм”, “донжуанизм”, “интерьер”, “калька”, “вкус”, “игра” и др. С другой стороны, сами статьи иной раз отличаются энциклопедической направленностью, т.е. захватывают широкий спектр ассоциаций, выходят за рамки узко понимаемой сферы литературы. И все же, может быть, уместнее было бы дать название “Словарь”?

Проблема жанра. В заметке “От составителя” сказано, что редакция “не стремилась к “единомыслию” участников издания, полагая, что разнообразие научных подходов и исследовательская свобода отражают существующие различные точки зрения на важнейшие понятия истории и теории литературы, а их историческая изменчивость не позволяет навсегда закрепить за ними некие постоянные свойства и характеристики”. Но следует ли стремиться к единомыслию и унификации жанра статьи? Дело даже не в “разнообразии научных подходов”. Насколько сам жанр энциклопедии допускает согласованность частей (фрагментов)? В словаре “терминов и понятий” жанр статьи зависит от характера термина. В одних случаях больше нужна четкая дефиниция понятия, его осмысление, а в других важнее его генезис и историческая изменчивость. Все хотя бы приблизительно знают, что такое “воображение”, но не все знают, что такое “приапея”. Во втором случае мы спрашиваем: “Что это такое?”, в первом: “Что под этим понимают и что понимали?”

Статьи Энциклопедии достаточно автономны, материалы, как сказано, пестры, авторы придерживаются разных научных взглядов и, возможно, разных мировоззренческих позиций. Даже если и существует какая-то общая составляющая, суммарный вектор, приводящий к перекосам в ту или иную сторону в ущерб научной объективности и беспристрастности, то он, похоже, просто складывается из суммы индивидуальных предпочтений и не выражает позиции редакции. Приведем один пример такого перекоса. Бахтин упоминается в словаре примерно столько же раз, сколько Жирмунский, Тынянов, Шкловский и Эйхенбаум, вместе взятые. Статья “Просвещение” занимает 3 полосы, “Басня” — 1/3, “Ода” — меньше половины. “Сатира” (большая часть статьи — фрагмент из книги М. Бахтина) — 20 полос! Нет статей “Литературный ряд”, “Конвергенция”, но есть “Карнавализация”, нет статьи “Альбом”, но есть “Память жанра”. Статья “Сказ” очень маленькая. Формализм трактуется как явление временное и недолговечное, утверждается, что формальная школа была очень тесно привязана к определенному социокультурному контексту, эта связанность и оказалась “внутренним пределом <?!> развития” школы. “Представление о том, что это развитие было внешним образом заблокировано, — позднейшая аберрация и модернизация”, — добавляет автор статьи. В библиографии не упомянуты подробно прокомментированные издания, подготовленные М.О. Чудаковой, Е.А. Тоддесом, А.П. Чудаковым.

Похоже, что нельзя авторам не соотносить “разнообразие научных подходов” с целым всей книги. Напомним, что в словаре “Русские писатели. 1800—1917” приходилось определять несколько типов статей, поскольку невозможно достичь (и не следует стремиться к этому) полной унификации. В Энциклопедии же нарушается пропорция, соотношение объемов отдельных статей, и неоправданными или недоработанными выглядят некоторые структурные решения. Есть статья “Автор” (в ЛЭС ее не было), но нет статьи “Образ автора” (в ЛЭС была). “Европейская поэтика” входит как часть в статью “Поэтика”, но “Арабская поэтика”, “Японская поэтика” даны отдельно.

Некоторые понятия представлены удивительно скудно. “Современная литература” — 5 строк (25 слов!), “Советская литература” — 7 строк (правда, есть довольно большая статья “Социалистический реализм”, но ведь он не охватывает целиком такого явления, как советская литература). Кстати, отметим, что нет статьи “Антисоветская литература”. Какими бы соображениями ни руководствовались составители, читатель, обращаясь к Энциклопедии с целью узнать что-нибудь о “советской литературе” или о “самиздате”, вряд ли удовлетворит свое любопытство.

Проблема качества. В ряде статей заметно желание авторов отойти от точных дефиниций, от попыток осмысления сути того или иного понятия и сосредоточиться на восприятии и функционировании термина; иногда это вносит черты историзма, а иногда выходит так, что речь ведется уже не о термине, а вокруг него. Так, статья “Автобиография” в ЛЭС по объему не больше, чем в новой Энциклопедии, однако в ЛЭС удалось охарактеризовать этот жанр, провести различие между автобиографией и мемуарами. А из Энциклопедии мы узнаем, что жанр автобиографии получил распространение тогда-то, что развитие его связано с тем-то и т.п., а также находим множество имен европейских, русских и советских писателей — авторов автобиографий (кстати, примеры иногда спорны, например, “Авторская исповедь” Н.В. Гоголя), но все эти сведения в целом не проясняют понятия автобиография.

Отказ от попытки осмысления понятий иногда приводит к упрощениям. Такие статьи, как, например, “Партийная литература”, “Порнография”, “Советская литература”, “Цензура”, требуют более глубокого разговора; лаконичное определение порнографии — “эротическое вне художественности” — ничего не дает, тем более что в статье в основном говорится об употреблении термина в переносном смысле (письмо Белинского к Гоголю, статьи Ленина о Толстом и выступление А.А. Жданова по поводу журналов “Звезда” и “Ленинград”). Интереснее было бы вместо названных увидеть имена крупных писателей, которым приходилось сталкиваться с обвинениями в порнографии (Флобера, Джойса, Бабеля, Хармса и др.). О царской цензуре в России придется все-таки читать в ЛЭС (или в “Брокгаузе”).

Однако есть и другие статьи, в которых понятие раскрывается глубоко и интересно. Скажем, когда мы в статье “Графомания” читаем о знаменитых — реальных и вымышленных — графоманах, о том, что черты графомании можно усмотреть в поэзии Лермонтова, Блока, то задумываемся о дискуссионном характере самого понятия, оно уже предстает как проблема. Элемент новизны чувствуется иногда даже в подходе к терминам, описанным в любом энциклопедическом словаре. Казалось бы, что нового можно сказать в словарной статье “Романтизм” (А. Махов)? И действительно, мы встречаем в ней достаточно известные положения, но при этом лишь один раз — упоминание о “романтическом герое”, в скобках читаем о романтическом двоемирии, зато с самого начала узнаем, что романтизм “показал, что в мире не царствует случай”. Что лучше, привычный перечень черт романтического героя или же характеристика “романтического человека” — “героя-странника”, влекомого “не сознательной борьбой за определенное место в жизни”, а скорее — “предчувствиями и волшебными случайностями-совпадениями”?

В одних статьях — действительная энциклопедическая полнота, в других — лишь ее подобие. К сожалению, иногда перед читателем открываются широкие горизонты, статья пестрит названиями, именами, датами, но не показаны ни смысловая глубина, ни реальная историческая изменчивость термина. В других же случаях богатство фактического материала смотрится выигрышно и уместно. В одних статьях — обширная библиография, ссылки на иностранные издания (кстати, словарь в значительной степени опирается на зарубежное литературоведение), в других — библиография дана формально или устарела. Например, в статье “Легкая поэзия” есть указание на работы В.А. Мильчиной, В.Э. Вацуро об элегии, а в статье “Элегия” из работ на русском языке предлагается только книга Л.Г. Фризмана.

В любом подобном издании найдется множество недостатков, и все же... “Ты б лучше быть могла, но лучше, как ты есть”, — сказано в мадригале. Мы не знаем, что лучше: собирать большой редакторский коллектив, раздобывать совсем другие деньги, дожидаться материалов исключительно от профессионалов высокого класса или же делать сегодня имеющимися средствами то, что возможно. В конце концов, высокий или низкий уровень статей связан и с тем, что трудно найти границу не только между литературой и литературоведением, но и между исследовательской свободой и произволом, легкостью и небрежностью. Отчасти это спор пушкинских Моцарта и Сальери: научная обстоятельность, доходящая до скучного педантизма, или некоторая доля легкомыслия, рискующего перейти в халтуру.

Повторим еще раз: достоинства и недостатки Энциклопедии очевидны. Кто может, пусть сделает лучше!

Рубрики:  БИБЛИОТЕКА/Словари, энциклопедии


Поиск сообщений в Виктор_Алёкин
Страницы: 1692 ... 32 31 [30] 29 28 ..
.. 1 Календарь