…Стены и потолок всегда ругались. Стены твердили, что они важные, потому что, если их не будет – то потолок упадет. Они похвалялись своей цветастой расцветкой и отменной высотой.
- Потолок, ты такой неинтересный, белый. Никто на тебя и не смотрит! А мы – ровные, красивые. Посмотри, у нас красивые перламутровые цветы!!! Как они переливаются в свете ламп. И лампы наши светят лучше, чем твоя люстра!
Потолок слушал их через раз, а то и через два. Ему, конечно, было обидно, но, когда находишься достаточно высоко, можно делать вид, что тем, кто внизу, просто не хватает голоса докричаться.
Но неприятный осадок оставался. Даже если несешь себя очень гордо, не вступая в полемику, все равно неприятные слова помнятся очень долго. И коробят. Именно поэтому потолки чаще нуждаются в покраске, чем стены.
Стены не унимались много лет подряд, и даже полу это надоело слушать. Потолку очень тяжело было общаться с полом, хотя у них так много общего! И темы бы нашлись для разговора, но расстояние имеет значение!
Приходилось отмалчиваться, пестуя чувство собственного достоинства.
Стены решили, что, раз такая тишина, то все признали их правоту, ибо молчание – знак согласия. И стали упиваться собственной значимостью и незаменимостью.
Шли годы, дом стал нежилым, заброшенным, и соседи разобрали потолок на балки, чтобы перекрыть свой собственный сарай.
Стены обрадовались! Наконец-то на них сверху ничего не будет давить!!! Они будут стоять очень прямо, устремляясь вверх, и все поймут, что в доме самое важное – это стены!!!
Но пошли дожди, и прекрасные цветы, украшающие стены, облезли. Потом от ветров и снега облупилась штукатурка, и совсем скоро стены стали потихоньку разрушаться.
- Что такое, - возмущались они, - выходит, потолок имел для нас какое-то значение? А почему же молчал, бессовестный! Мы бы его берегли, жалели…
Постепенно от дома остались одни руины, лишь пол оказался практически нетронутый изменениями. И вовсе не потому, что не вмешивался в чужие споры – позиция молчания никогда не была сильной. А потому, что точно знал, что в каждой конструкции значение имеет каждая деталь. Любой винтик может оказаться незаменимым… И совсем не важно, высоко ты или низко, красив, или прост, молчалив, или разговорчив. Только, когда будешь уверять кого-то в своей значимости, вспомни про стены и подумай, а вдруг ты говоришь это именно тому, кто может защитить тебя от дождя и града, и, возможно, кроме него этого сделать будет некому….

Злата.

Для того, чтобы как-то соответствовать своему гениальному мужу, она решила составить список гениев всех времен и народов. Чтобы хоть какое-то время не думать о том, насколько он велик, а она мала…
Муж был гениальным конструктором. Она безмерно гордилась его изобретениями, его разработками, множеством патентов, развешанных по стенам. В чем причина поразительного «одарения» одного человека в сравнении с другими? Она читала много литературы по этому поводу. Говорят, здесь сказало свое веское слово Солнце. Ну почему Солнце не было активным, когда родилась она?
Любовь к мужу была такой острой, что порой причиняла боль… Боль несоответствия.. Возможно, это понятие известно только женам гениальных мужчин?
Она и сама высчитывала точки максимума и минимума солнечной активности. И была полностью убеждена, что все свои самые-самые шедевральные открытия муж сделал тогда, когда у других болела голова от магнитных бурь. Любимчик Солнца, как это замечательно! И именно этот человек любит ее, такую обычную, такую…. Посредственную. Не подумайте, у нее совершенно не было комплексов неполноценности! Она долгое время считала себя одной из лучших невест округа, и, влюбившись, ни минуты не сомневалась, что он ответит ей взаимностью. Такое шестое чувство любви… Гораздо сложнее, чем любовь с первого взгляда.
Круг общения мужа поднимался по социальной лестнице с каждым годом… Мужа принимали Президенты и члены королевских семей. А она читала о жене Сократа, сварливой, как «скрип старого колеса», о жене Бернарда Шоу, прервавшей его холостячество уже после сорока… Но, как же их мало было, гениальных мужей, проживших до самой старости с одной денной, и при этом воспевавшим ее все годы! Не сложилась семейная жизнь у Кеплера, Тютчева, Лобачевского, Байрона, Пикассо…
Муж смеялся, и умолял ее не проводить аналогий. Не может быть одинаковых обстоятельств! У каждого - свое! Он приводил ей в пример жен Серова, Вернадского, Рериха. Она пыталась соответствовать изо всех сил. Муж погружался в работу с головой, неделями, как ей казалось, не замечая ее присутствия…
Может быть, ей не хватало внимания? А он привык к ней, как к удобному потертому креслу?
Трудно быть женой гения… Даже очень любимого.
Он изобретал новый прибор для авиационной промышленности – она экспериментировала с рецептами из кулинарной книги. Он опробовал новую систему оповещения для пограничников – она проводила опыты по смешиванию различных видов грунта для рассады…
Высокое и банальное… А в моменты повышенной солнечной активности – он даже не замечал ее присутствия!
Обиженное женское сердце и измученная сомнениями душа – взрывоопасная смесь! Достаточно было всего лишь пылкого взгляда в кондитерской и предложения проводить – и жена гения… влюбилась!
Пустоту в жизни всегда найдется, чем заполнить… Но достойным ли содержимым мы наполняем сосуды нашего сознания?
Истерзанное сердце откликнулось на страстный призыв случайного знакомого… И скоро он уже стал не просто случайным… Она уже забыла, что в жизни женщины могут быть цветы, стихи, признания… В какой момент быт семейной жизни начинает казаться серым? Сразу, резко, - от розового? Без перехода…
Муж ничего не заметил, он был погружен в новое изобретение… Она погрузилась в пучину новых отношений, почувствовала себя – ЖЕНЩИНОЙ.
Наверное, в каком-то боевике, новый знакомый жены оказался бы шпионом, приставленным к ней, для похищения секрета… Но в сказках все бывает гораздо проще…
Не каждая, даже измученная собственными кошмарами женщина, легко пойдет на измену, любя своего мужа…
Она очнулась, как от дурного сна, а один прекрасный день. А может быть потому, что изобретение было закончено, и муж заметил за обедом ее новое платье и похвалил новую прическу? Так мало надо для того, чтобы не шагнуть в пропасть… Всего один взгляд и два слова.. Два приятных слова…
Гении не падают с неба. Они должны где-то развиваться. Умение понять и оценить гениального супруга - не это ли самое важное предназначение женщины? Ведь даже не уникальный мужчина может стать таким в глазах любимой женщины.
Да, были и гениальные женщины в истории планеты. Были. Но никакие пики солнечной активности не позволят женщинам сравнять счет с мужчинами по части гениальности, потому что на стороне мужской части населения способность, забыв про все, дерзко устремиться к почти недостижимому, ни у кого не спрашивая дороги…
Любой мужчина гениален по-своему, если не забывает, что жене нужны знаки внимания, хотя бы раз в день… Пусть завалены работой, замотаны суетой, но добрый взгляд так часто сохраняет любовь гораздо лучше семейного психотерапевта.
И, может быть, то – глубоко законспирированный замысел природы – вселить в нас, женщин, тревогу перед неведомым. Чтобы не отбивались от гнезда… От того гнезда, где знаки любви и внимания друг другу остаются и двадцать, и пятьдесят лет…
Ибо кто же тогда вырастет, выкормит и сбережет тех, кто должен дерзать?

Злата.

Несколько недель назад я приготовил себе кофе, взял утреннюю газету и сел послушать радиоприемник. Я поворачивал ручку настройки, пока вдруг мое внимание не привлек бархатный голос одного старика. Он что-то говорил о "тысяче шариков".

Я заинтересовался, сделал звук погромче и откинулся на спинку кресла.

- Хорошо, - сказал старик, - могу поспорить, что вы очень заняты на работе. Вчера, сегодня, завтра. И пусть вам платят много. Но за эти деньги они покупают вашу жизнь. Подумайте, вы не проводите это время со своими любимыми и близкими. Ни за что не поверю, что вам нужно работать все это время, чтобы свести концы с концами. Вы работаете, чтобы удовлетворить ваши желания. Но знайте, что это замкнутый круг - чем больше денег, тем больше хочется и тем больше вы работаете, чтобы получить еще большее. Нужно суметь в один момент спросить себя: "а действительно ли мне так нужна еще одна кофточка или машина.

И ради этого вы готовы пропустить первое танцевальное выступление вашей дочери или спортивное соревнование вашего сына.

Позвольте мне рассказать кое-что, что реально помогло мне сохранить и помнить о том, что главное в моей жизни.

И он начал объяснять свою теорию "тысячи шариков"

- Смотрите, в один прекрасный день я сел и подсчитал. В среднем человек живет 75 лет. Я знаю, некоторые живут меньше, другие больше. Но живут примерно 75 лет.

Теперь я 75 умножаю на 52 (количество воскресений в году) и получается 3900 - столько воскресений у вас в жизни.

Когда я задумался об этом, мне было пятьдесят пять. Это значило, что я прожил уже примерно 2900 воскресений. И у меня оставалось только 1000. Поэтому я пошел в магазин игрушек и купил 1000 небольших пласиковых шариков. Я засыпал их все в одну прозрачную банку.

После этого каждое воскресенье я вытаскивал и выбрасывал один шарик. И я заметил, что когда я делал это и видел, что количество шариков уменьшается, я стал обращать больше внимания на истинные ценности этой жизни.

Нет более сильного средства, чем смотреть, как уменьшается количество отпущенных тебе дней!

Теперь, послушайте последнюю мысль, которой я хотел бы поделиться сегодня с вами, перед тем как обнять мою любимую жену и сходить с ней на прогулку.
Этим утром я вытащил последний шарик из моей банки...

Поэтому каждый последующий день для меня подарок. Я принимаю его с благодарностью и дарю близким и любимым тепло и радость.

Знаете, я считаю, что это единственный способ прожить жизнь.

Я ни о чем не сожалею.

Было приятно с вами поговорить, но мне нужно спешить к моей семье. Надеюсь, еще услышимся!

Я задумался.

Действительно было о чем подумать.

Я планировал ненадолго смотаться сегодня на работу - нужно было делать проект. А потом я собирался с коллегами по работе сходить в клуб.

Вместо всего этого я поднялся наверх и разбудил мою жену нежным поцелуем.

- Просыпайся, милая. Поедем с детьми на пикник.

- Дорогой, что случилось?

- Ничего особенного, просто я понял, что мы давно не проводили вместе выходные. И еще, давай зайдем в магазин игрушек.

Мне нужно купить пластиковые шарики.

Вам будут платить за написание рекламных постов.
Зарегистрируйтесь на www.

Напишите у себя в дневнике о сервисе www. и разместите в этом посте счётчик. Через сутки дневник автоматически активируется в системе. Вы можете начинать ;)
Откройте на сайте закладку "Предложения" и выберите то, что вам приглянулось.

Нажать на кнопочку "отправить заявку".

Рекламодатель или соглашается, или предлагает изменить цену, или отказывается (редко). Это нужно смотреть в закладке "заявки".
Напишите пост в дневник, удовлетворяющий требованием, отправьте ссылку на пост. И ждите оплаты=))
Когда набирутся 20$ - вы сможете перевести их на web-money или яндекс-деньги! :)

Профессор философии, стоя перед своей аудиторией, взял пятилитровую стеклянную банку и наполнил её камнями, каждый не менее трёх сантиметров в диаметре.

В конце спросил студентов, полна ли банка?

Ответили: да, полна.

Тогда он открыл банку горошка и высыпал их в большую банку, немного потряс её.

Естественно, горошек занял свободное место между камнями. Ещё раз профессор спросил студентов, полна ли банка? Ответили: да, полна.

Тогда он взял коробку, наполненную песком, и насыпал его в банку. Естественно, песок занял полностью существующее свободное место и всё закрыл.

Ещё раз профессор спросил студентов, полна ли банка? Ответили: да, и на этот раз однозначно, она полна.

Тогда из-под стола он ещё вытащил две баночки пива и вылил их в банку до последней капли, размачивая песок.

Студенты смеялись.

А сейчас я хочу, чтобы вы поняли, что банка - это ваша жизнь. Камни - это важнейшие вещи вашей жизни: семья, здоровье, друзья, свои дети - всё то, что необходимо, чтобы ваша жизнь всё-таки оставалась полной даже в случае, если всё остальное потеряется. Горошек - это вещи, которые лично для вас стали важными: работа, дом, автомобиль. Песок - это всё остальное, мелочи.

Если сначала наполнить банку песком, не останется места, где могли бы разместиться горошек и камни. И также в вашей жизни, если тратить всё время и всю энергию за мелочи, не остаётся места для важнейших вещей. Занимайтесь тем, что вам приносит счастье: играйте с вашими детьми, уделяйте время супругам, встречайтесь с друзьями. Всегда будет ещё время, чтобы поработать, заняться уборкой дома, починить и помыть автомобиль. Занимайтесь, прежде всего, камнями, то есть самыми важными вещами в жизни; определите ваши приоритеты: остальное - это только песок.

Тогда студентка подняла руку и спросила профессора, какое значение имеет пиво?  Профессор улыбнулся.

- Я рад, что вы спросили меня об этом. Я это сделал просто, чтобы доказать вам, что, как бы ни была ваша жизнь занята, всегда есть место для пары банок пива.

Тесси - это прелестная, но не по годам серьезная девятилетняя девочка. Однажды она услышала разговор своих родителей о ее маленьком братике, Теде. Она знала что он тяжело болеет и что у родителей практически нет денег. Они недавно переехали в другу квартиру, потому что у папы не хватало денег одновременно на больничные счета и на оплату дома. Только очень дорогой хирург смог бы спасти Теда сейчас.

Тесси услышала как ее папа сказал заплаканной маме с безнадежностью: "Только чудо может спасти Теда сейчас".

Тогда Тесси побежала к себе в коману и достала стеклянню банку из-под джема, где хранились все ее сбережения. Она высыпала всю мелочь на пол и бережно пересчитала. Три раза, чтобы не ошибиться. Тесси бережно сложила монетки назад в банку и закрутив крышку, после чего выскользнула на улицу и побежала что было сил в аптеку со изображением Большого Красного Индейского Вождя над дверью

Она тихо ждала пока аптекарь уделит ей внимание, но он был слишком увлечен разговором с другим человеком, чтобы заметить девятилетнюю девочку. Тесси стала шаркать ножкой, чтобы привлечь хоть капельку внимания. Нет реакции. Потом она стала громко покашливать. Опять ничего. Наконец, она достала монетку и постучала ей по стеклу.
Это помогло!

- Что бы Вы хотели, - спросил аптекарь с раздражением в голосе.
- Видите ли, я разговариваю со своим братом из Чикаго, которого я не видел несколько лет.

- Хорошо, но я бы хотела поговорить о моем брате, - ответила Тесси тем же тоном, что и аптекарь. - Вы знаете, он очень и очень болен... и я хотела бы купить чудо"

- Простите, что?

- Его имя Тед и у него что-то плохое растет в голове, и мой папа сказал, что только чудо сможет спасти его сейчас. Так сколько стоит это чудо?

- Девочка, мы не продаем здесь чудеса. Извини, но я не могу помочь тебе, - сказал аптекарь.

- Послушайте, но у меня есть деньги и я могу заплатить. Если этих денег не хватит, я смогу достать еще. Только скажите сколько это стоит.

Прекрасно одетый брат аптекаря опустился на корточки и подозвал к себе девочку.  - Какого вида чудо нужно твоему брату, детка?

- Я не знаю, - всхлипнула Тесси. - Я знаю только, что он очень болен, и мама говорит, что ему нужна операция. Но мой папа не может заплатить за нее, поэтому я решила использовать мои деньги.

- Сколько же их у тебя? - спросил человек из Чикаго.

- Один доллар и одиннадцать центов, - пролепетала Тесси. - И это все мои деньги. Но если нужно, я смогу достать еще.

- Какое совпадение, - улыбнулся мужчина. - Доллар и одиннадцать центов.

Он зажал в кулаке ее деньги, взял девочку за руку и попросил отвести к себе домой.

- Я хочу взглянуть на твоего братишку и встретиться с твоими родителями. Посмотрим, какого вида чудо вам нужно!


Этот хорошо одетый мужчина был доктором Карлтоном Армстронгом, известным хирургом, специализирующимся на нейрохирургии. Он сделал операцию совершенно бесплатно и совсем скоро Тед смог вернуться домой полностью здоровым.  Мама и папа были счастливы обсуждая цепь случайных событий, которые привели к ним хирурга.

- Этот доктор, - прошептала мама, - настоящее чудо. Интересно сколько бы это стоило?

Тесси улыбнулась. Она то знала точно, сколько стоит чудо... один доллар и одиннадцать центов. Плюс искренняя вера маленькой девочки.

Однажды учитель заставил каждого из нас принести чистый пластиковый мешок и сумку с картофелем. Для каждого человека, которого мы в своей жизни отказались простить мы должны были выбрать картошку, написать на ней имя этого человека и дату и положить в пластиковый мешок.

Некоторые из наших мешков, как Вы можете себе представить, были достаточно тяжелыми.

После этого нам сказали таскать эти мешки все время с собой целую неделю, ночью оставляя их около кровати, во время поездки в машине - на соседнем сиденье или на нашем столе во время работы.

Неудобство таскать везде с собой этот мешок заставило нас понять, что такой же груз непрощенных обид, только духовный, мы постоянно носим с собой. Мы постоянно думаем об этом, переживаем, не может забыть и оставляем эти воспоминания дальше с собой.

Естественно картошка скоро стала портиться и становиться склизкой.

Это стало потрясающим примером той цены, которую мы платим за то, что сохраняем в себе боль и негативные эмоции.

Слишком часто мы думаем, что прощение - это подарок другому человеку. Конечно, это правда, но лишь отчасти. Потому что это еще и величайший подарок самим себе!

Поэтому в следующий раз, когда вы решите, что не можете кого-то простить, спросите сами себя:

В Бруклине, Нью-Йорке, есть школа для плохо обучаемых детей.
Некоторые дети остаются в этой школе на все время обучения,другие через определенное время уходят в другие школы.

Однажды, во время благотворительного обеда отец этой школы произнес речь, которую никто из присутствующих не забудет. После похвалы обучающему персоналу и организации школы, он выкрикнул: "Где же безупречность в моем сыне, Шае? Все, что сотворил Бог, он сотворил с безупречностью. Но мой ребенок не может воспринимать и понимать вещи точно так же, как другие дети. Мой ребенок не может запомнить даты и числа так же, как могут другие дети. Так в чем же божественная безупречность?"

Все находящиеся на благотворительном обеде были шокированы вопросом и огорчены страданием отца.

- Я верю, - продолжил отец, - что когда Бог позволяет родиться такому человеку, как мой сын, безупречность отражается в том, как люди относятся к нему.

И затем он рассказал следующую историю о его сыне - Шае.

Однажды после обеда Шая и его отец прогуливались в парке. Недалеко от них мальчишки играли в бейсбол. Шая спросил: "Пап, как ты думаешь, они мне разрешат поиграть с ними?".

Отец знал, что его сын совсем не спортивный и что большинство мальчишек не хотят, чтобы он играл в их команде. Но отец понимал, что если его сына возьмут поиграть, чувство командного духа и совместной игры доставит Шае большое удовольствие.

Тогда отец подошел к одному из играющих мальчишек и спросил, можно ли его сыну Шае поиграть с ними.

Паренек оглянулся, ища поддержки у своих товарищей. Но не встретившись ни с кем взглядом, он сам принял решение: "Мы сейчас проигрываем шесть очков и игра на восьмой подаче. Я думаю, он может поиграть в нашей команде и мы постараемся дать ему биту на девятой подаче".

Отец был в восторге, а Шая широко улыбался!

Шае сказали взять перчатку и выходить на короткую позицию центрового.

К концу восьмой подачи команда Шаи отыграла пять очков, но все еще была позади. Ближе к концу девятой подачи команда Шаи смогла отыграть еще одно очко и теперь решался исход матча. Настала очередь Шаи взять в руки биту.

Разрешит ли команда Шае играть в столь ответственной ситуации, когда победа зависит только от него?

На удивление Шае дали биту. Каждый знал, что это невероятно, потому что Шая даже не знал как ее правильно держать. И вот подающий сделал шаг назад и мягко подбросил шар высоко в воздух, чтобы Шае было легче его отбить. Взмах битой и... мимо!


Тогда один паренек из команды Шаи подошел к нему и взялся за биту вместе с Шаей, чтобы помочь ему отбить на этот раз.

Подающий снова бросил мягко мяч. Шая вместе с другом махнули битой и вместе несильно отбили мяч подающему. Подающий с легкостью подобрал мяч и сейчас мог швырнуть его дальше своему игроку. Это означало бы, что Шая проиграл и игра должна была бы закончиться.

Вместо этого подающий подхватил мячик и с силой бросил его далеко позади своего игрока.

Все стали кричать: "Шая! Беги! Беги к первой базе!"

Никогда в своей жизни Шая не бегал к первой базе. С широко открытыми глазами, немного испуганный он резко побежал. К тому моменту, когда он достиг первой базы игрок команды противника уже подобрал мяч. Он должен был бы сейчас бросить мяч следующему своему игроку на второй базе, из-за чего Шая, который все еще бежал, выходил из игры.

Но этот мальчишка понял, намерения подающего, который слишком сильно запустил ему мяч. Поэтому он тоже намеренно с силой и неточно бросил мяч следующему своему игроку.

Все взвыли: "Шая! Беги ко второй базе! Беги ко второй!"

Шая побежал прямо на вторую базу. Потом на третью! Он бежал что было сил! За ним бежали мальчишки из обеих команд и кричали: "Давай, Шая! Беги на домашнюю базу!"

Когда Шая ступил на домашнуюю базу все восемнадцать мальчишек, который играли в этот день подбежали к нему, поздравляли его, подняли на руки и сделали его героем сегодняшней игры, потому что благодаря ему команда завоевала победное очко. 

"В этот день", - сказал отец тихо со слезами, катящимися по лицу, - "18 ребят показали свою божественную безупречность"

Рабочий день подходил к концу. Четыре ангела устало перемигнулись… Конечно, запрещено, но почему бы и нет?
Просто так не интересно. Из-за чего голову подставлять? Узнают, мало не покажется!
У людей внизу началось весеннее обострение душевных болезней, работы невпроворот, бесконечные сердечные проблемы и душевные дрязги. Нескончаемая вереница забот с этими людьми, неприспособленными бороться со своими чувствами, или наоборот, поддерживать огонь в своих мечтах до такой степени утомлял, что даже самые стойкие нарушали правила. Но ведь надо как-то расслабляться!
Самый молодой с опаской втянул голову в плечи, но кивнул, соглашаясь с мнением большинства.
Пришла пора делать ставки. Ангелам ничего не надо, у них все есть, поэтому ставки были делом случая, возможностью просто покуражиться.
Крылья Седого трепетали, выдавая волнение.. На интерес? Это дело! Ангелы разговаривают, считывая мысли…Это удобно.
От каждого по способностям – каждому по везению… Ведь именно это высшая справедливость, а не нелепые лозунги рассеявшегося коммунизма.
Седой уставал от непогоды, а разгонять тучи уже не было сил… Не лень, нет, Ангелы не ленятся, они просто закрывают глаза… Но почему бы не обеспечить пару теплых деньков ценой одной победы?
Белокрылый рисковал больше всех… Седого простят по возрасту, типа, маразм близок… Молодого по неопытности оправдают… Черного смысла нет наказывать, он и так давно уже не в круге первом.
А раз риск максимальный – надо и поставить повыше…Например, чью-то жизнь выкупить… Есть такие, любимые подопечные. Столько веков Хранителем отработать, и так и не научиться не заводить любимчиков… Чья-то жизнь ведь стоит риска быть пойманным с колодой карт в руках…
Черный стоял в своей любимой позе, опершись на крылья. Так относиться к самому важному ангельскому достоинству могут только черные… Карты – привычное дело! Надо загадать что-то попроще, например, прогулку по облакам, но подыграть кому-то, чтобы увидеть, как они будут отдуваться на чужих сложных заданиях…
Молодой еще не набрался наглости Черного, мудрости Седого и Добродушия Белокрылого, поэтому он загадал невинную шалость – пустышку-любовь – одну на два орущих рта… Это же любопытно, наблюдать за тем, как сосут пустышку два истосковавшихся по любви человека…Сосут, надеясь утолить любовный голод, а, как известно, из пустышки ничего не высосешь, кроме временного затишья…
Партию разыграли, как по нотам…
Как раз к концу рабочего дня успели…
Погода так и осталась дождливой…
И жизнь любимчика Белокрылого Ангела отлетела к небесам тем же вечером.
Черный пошел гулять по облакам сам, он безбожно мухлевал в игре, подыгрывая Молодому, внушая ему гордость за свою игру и уверенность в своем могуществе…
И зачем я в тот день показалась им на глаза? Молодой выиграл, и я влюбилась… Любовь-пустышка – почти как прогулка по облакам – мечта Ангела, привыкшего к экстриму – ведь облако может порваться. Как жесткий латекс соски, лопнувший от реальности, резанувшей по живому болью предательства… Оказавшегося всего лишь ценой ставки в карточной игре Ангелов, уставших от весеннего обострения чувств у людей…

Злата.

В небольшом квартале к западу от Вашингтон-сквера улицы перепутались и переломались в короткие полоски, именуемые проездами. Эти проезды образуют странные углы и кривые линии. Одна улица там даже пересекает самое себя раза два. Некоему художнику удалось открыть весьма ценное свойство этой улицы. Предположим, сборщик из магазина со счетом за краски, бумагу и холст повстречает там самого себя, идущего восвояси, не получив ни единого цента по счету! И вот люди искусства набрели на своеобразный квартал Гринич- Виллидж в поисках окон, выходящих на север, кровель ХVIII столетия, голландских мансард и дешевой квартирной платы. Затем они перевезли туда с Шестой авеню несколько оловянных кружек и одну-две жаровни и основали "колонию". Студия Сью и Джонси помещалась наверху трехэтажного кирпичного дома. Джонси - уменьшительное от Джоанны. Одна приехала из штата Мэйн, другая из Калифорнии. Они познакомились за табльдотом одного ресторанчика на Воcьмой улице и нашли, что их взгляды на искусство, цикорный салат и модные рукава вполне совпадают. В результате и возникла общая студия. Это было в мае. В ноябре неприветливый чужак, которого доктора именуют Пневмонией, незримо разгуливал по колонии, касаясь то одного, то другого своими ледяными пальцами. По Восточной стороне этот душегуб шагал смело, поражая десятки жертв, но здесь, в лабиринте узких, поросших мхом переулков, он плелся нога за ногу. Господина Пневмонию никак нельзя было назвать галантным старым джентльменом. Миниатюрная девушка, малокровная от калифорнийских зефиров, едва ли могла считаться достойным противником для дюжего старого тупицы с красными кулачищами и одышкой. Однако он свалил ее с ног, и Джонси лежала неподвижно на крашеной железной кровати, глядя сквозь мелкий переплет голландского окна на глухую стену соседнего кирпичного дома. Однажды утром озабоченный доктор одним движением косматых седых бровей вызвал Сью в коридор. - У нее один шанс... ну, скажем, против десяти, - сказал он, стряхивая ртуть в термометре. - И то, если она сама захочет жить. Вся наша фармакопея теряет смысл, когда люди начинают действовать в интересах гробовщика. Ваша маленькая барышня решила, что ей уже не поправиться. О чем она думает? - Ей... ей хотелось написать красками Неаполитанский залив. - Красками? Чепуха! Нет ли у нее на душе чего-нибудь такого, о чем действительно стоило бы думать, например, мужчины? - Мужчины? - переспросила Сью, и ее голос зазвучал резко, как губная гармоника. - Неужели мужчина стоит... Да нет, доктор, ничего подобного нет. - Ну, тогда она просто ослабла, - решил доктор. - Я сделаю все, что буду в силах сделать как представитель науки. Но когда мой пациент начинает считать кареты в своей похоронной процессии, я скидываю пятьдесят процентов с целебной силы лекарств. Если вы сумеете добиться, чтобы она хоть раз спросила, какого фасона рукава будут носить этой зимой, я вам ручаюсь, что у нее будет один шанс из пяти вместо одного из десяти. После того, как доктор ушел, Сью выбежала в мастерскую и плакала в японскую бумажную салфеточку до тех пор, пока та не размокла окончательно. Потом она храбро вошла в комнату Джонси с чертежной доской, насвистывая рэгтайм. Джонси лежала, повернувшись лицом к окну, едва заметная под одеялами. Сью перестала насвистывать, думая, что Джонси уснула. Она пристроила доску и начала рисунок тушью к журнальному рассказу. Для молодых художников путь в Искусство бывает вымощен иллюстрациями к журнальным рассказам, которыми молодые авторы мостят себе путь в литературу. Набрасывая для рассказа фигуру ковбоя из Айдахо в элегантных бриджах и с моноклем в глазу, Сью услышала тихий шепот, повторившийся несколько раз. Она торопливо подошла к кровати. Глаза Джонси были широко открыты. Она смотрела в окно и считала - считала в обратном порядке. - Двенадцать, - произнесла она, и немного погодя: - одиннадцать, - а потом: - "десять" и "девять", а потом: - "восемь" и "семь" - почти одновременно. Сью посмотрела в окно. Что там было считать? Был виден только пустой, унылый двор и глухая стена кирпичного дома в двадцати шагах. Старый-старый плющ с узловатым, подгнившим у корней стволом заплел до половины кирпичную стену. Холодное дыхание осени сорвало листья с лозы, и оголенные скелеты ветвей цеплялись за осыпающиеся кирпичи. - Что там такое, милая? - спросила Сью. - Шесть, - едва слышно ответила Джонси. - Теперь они облетают гораздо быстрее. Три дня назад их было почти сто. Голова кружилась считать. А теперь это легко. Вот и еще один полетел. Теперь осталось только пять. - Чего пять, милая? Скажи своей Сьюди. - Листьев. На плюще. Когда упадет последний лист, я умру. Я это знаю уже три дня. Разве доктор не сказал тебе? - Первый раз слышу такую глупость! - с великолепным презрением отпарировала Сью. - Какое отношение могут иметь листья на старом плюще к тому, что ты поправишься? А ты еще так любила этот плющ, гадкая девочка! Не будь глупышкой. Да ведь еще сегодня доктор говорил мне, что ты скоро выздоровеешь... позволь, как же это он сказал?.. что у тебя десять шансов против одного. А ведь это не меньше, чем у каждого из нас здесь в Нью-Йорке, когда едешь в трамвае или идешь мимо нового дома. Попробуй съесть немножко бульона и дай твоей Сьюди закончить рисунок, чтобы она могла сбыть его редактору и купить вина для своей больной девочки и свиных котлет для себя. - Вина тебе покупать больше не надо, - отвечала Джонси, пристально глядя в окно. - Вот и еще один полетел. Нет, бульона я не хочу. Значит, остается всего четыре. Я хочу видеть, как упадет последний лист. Тогда умру и я. - Джонси, милая, - сказала Сью, наклоняясь над ней, - обещаешь ты мне не открывать глаз и не глядеть в окно, пока я не кончу работать? Я должна сдать иллюстрацию завтра. Мне нужен свет, а то я спустила бы штору. - Разве ты не можешь рисовать в другой комнате? - холодно спросила Джонси. - Мне бы хотелось посидеть с тобой, - сказала Сью. - А кроме того, я не желаю, чтобы ты глядела на эти дурацкие листья. - Скажи мне, когда кончишь, - закрывая глаза, произнесла Джонси, бледная и неподвижная, как поверженная статуя, - потому что мне хочется видеть, как упадет последний лист. Я устала ждать. Я устала думать. Мне хочется освободиться от всего, что меня держит, - лететь, лететь все ниже и ниже, как один из этих бедных, усталых листьев. - Постарайся уснуть, - сказала Сью. - Мне надо позвать Бермана, я хочу писать с него золотоискателя-отшельника. Я самое большее на минутку. Смотри же, не шевелись, пока я не приду. Старик Берман был художник, который жил в нижнем этаже под их студией. Ему было уже за шестьдесят, и борода, вся в завитках, как у Моисея Микеланджело, спускалась у него с головы сатира на тело гнома. В искусстве Берман был неудачником. Он все собирался написать шедевр, но даже и не начал его. Уже несколько лет он не писал ничего, кроме вывесок, реклам и тому подобной мазни ради куска хлеба. Он зарабатывал кое-что, позируя молодым художникам, которым профессионалы-натурщики оказывались не по карману. Он пил запоем, но все еще говорил о своем будущем шедевре. А в остальном это был злющий старикашка, который издевался над всякой сентиментальностью и смотрел на себя, как на сторожевого пса, специально приставленного для охраны двух молодых художниц. Сью застала Бермана, сильно пахнущего можжевеловыми ягодами, в его полутемной каморке нижнего этажа. В одном углу двадцать пять лет стояло на мольберте нетронутое полотно, готовое принять первые штрихи шедевра. Сью рассказала старику про фантазию Джонси и про свои опасения насчет того, как бы она, легкая и хрупкая, как лист, не улетела от них, когда ослабнет ее непрочная связь с миром. Старик Берман, чьи красные глаза очень заметно слезились, раскричался, насмехаясь над такими идиотскими фантазиями. - Что! - кричал он. - Возможна ли такая глупость - умирать оттого, что листья падают с проклятого плюща! Первый раз слышу. Нет, не желаю позировать для вашего идиота-отшельника. Как вы позволяете ей забивать голову такой чепухой? Ах, бедная маленькая мисс Джонси! - Она очень больна и слаба, - сказала Сью, - и от лихорадки ей приходят в голову разные болезненные фантазии. Очень хорошо, мистер Берман, - если вы не хотите мне позировать, то и не надо. А я все-таки думаю, что вы противный старик... противный старый болтунишка. - Вот настоящая женщина! - закричал Берман. - Кто сказал, что я не хочу позировать? Идем. Я иду с вами. Полчаса я говорю, что хочу позировать. Боже мой! Здесь совсем не место болеть такой хорошей девушке, как мисс Джонси. Когда-нибудь я напишу шедевр, и мы все уедем отсюда. Да, да! Джонси дремала, когда они поднялись наверх. Сью спустила штору до самого подоконника и сделала Берману знак пройти в другую комнату. Там они подошли к окну и со страхом посмотрели на старый плющ. Потом переглянулись, не говоря ни слова. Шел холодный, упорный дождь пополам со снегом. Берман в старой синей рубашке уселся в позе золотоискателя-отшельника на перевернутый чайник вместо скалы. На другое утро Сью, проснувшись после короткого сна, увидела, что Джонси не сводит тусклых, широко раскрытых глаз со спущенной зеленой шторы. - Подними ее, я хочу посмотреть, - шепотом скомандовала Джонси. Сью устало повиновалась. И что же? После проливного дождя и резких порывов ветра, не унимавшихся всю ночь, на кирпичной стене еще виднелся один лист плюща - последний! Все еще темнозеленый у стебелька, но тронутый по зубчатым краям желтизной тления и распада, он храбро держался на ветке в двадцати футах над землей. - Это последний, - сказала Джонси. - Я думала, что он непременно упадет ночью. Я слышала ветер. Он упадет сегодня, тогда умру и я. - Да бог с тобой! - сказала Сью, склоняясь усталой головой к подушке. - Подумай хоть обо мне, если не хочешь думать о себе! Что будет со мной? Но Джонси не отвечала. Душа, готовясь отправиться в таинственный, далекий путь, становится чуждой всему на свете. Болезненная фантазия завладевала Джонси все сильнее, по мере того как одна за другой рвались все нити, связывавшие ее с жизнью и людьми. День прошел, и даже в сумерки они видели, что одинокий лист плюща держится на своем стебельке на фоне кирпичной стены. А потом, с наступлением темноты, опять поднялся северный ветер, и дождь беспрерывно стучал в окна, скатываясь с низкой голландской кровли. Как только рассвело, беспощадная Джонси велела снова поднять штору. Лист плюща все еще оставался на месте. Джонси долго лежала, глядя на него. Потом позвала Сью, которая разогревала для нее куриный бульон на газовой горелке. - Я была скверной девчонкой, Сьюди, - сказала Джонси. - Должно быть, этот последний лист остался на ветке для того, чтобы показать мне, какая я была гадкая. Грешно желать себе смерти. Теперь ты можешь дать мне немного бульона, а потом молока с портвейном... Хотя нет: принеси мне сначала зеркальце, а потом обложи меня подушками, и я буду сидеть и смотреть, как ты стряпаешь. Часом позже она сказала: - Сьюди, надеюсь когда-нибудь написать красками Неаполитанский залив. Днем пришел доктор, и Сью под каким-то предлогом вышла за ним в прихожую. - Шансы равные, - сказал доктор, пожимая худенькую, дрожащую руку Сью. - При хорошем уходе вы одержите победу. А теперь я должен навестить еще одного больного, внизу. Его фамилия Берман. Кажется, он художник. Тоже воспаление легких. Он уже старик и очень слаб, а форма болезни тяжелая. Надежды нет никакой, но сегодня его отправят в больницу, там ему будет покойнее. На другой день доктор сказал Сью: - Она вне опасности. Вы победили. Теперь питание и уход - и больше ничего не нужно. В тот же вечер Сью подошла к кровати, где лежала Джонси, с удовольствием довязывая ярко синий, совершенно бесполезный шарф, и обняла ее одной рукой - вместе с подушкой. - Мне надо кое-что сказать тебе, белая мышка, - начала она. - Мистер Берман умер сегодня в больнице от воспаления легких. Он болел всего только два дня. Утром первого дня швейцар нашел бедного старика на полу в его комнате. Он был без сознания. Башмаки и вся его одежда промокли насквозь и были холодны, как лед. Никто не мог понять, куда он выходил в такую ужасную ночь. Потом нашли фонарь, который все еще горел, лестницу, сдвинутую с места, несколько брошенных кистей и палитру с желтой и зеленой красками. Посмотри в окно, дорогая, на последний лист плюща. Тебя не удивляло, что он не дрожит и не шевелится от ветра? Да, милая, это и есть шедевр Бермана - он написал его в ту ночь, когда слетел последний лист.

"...Мое? изумлении в застывшим, слушателям оскорбленным подобно замереть их заставляет и звезды блуждающие заклинает скорби слово Чье..."

Он выпустил дым сквозь сигарету, и она стала длиннее.
Он взглянул на часы и увидел, что их стрелки идут обратно.
Часы показывали 10:33 вечера, возвращаясь к 10:32.

Затем пришло чувство, близкое к отчаянию, и он вновь осознал, что бороться с этим бессмысленно. Он был в ловушке и пятился назад, минуя всю последовательность своих прошлых действий. Случилось так, что он неосторожно пропустил предупреждение.

Обычно мир вокруг него разбивался на радужные осколки, как бывает, когда смотришь сквозь призму, его тело словно пронзал разряд статического электричества, затем приходила вялость и наступал момент нечеловеческой ясности восприятия...

Он перелистывал страницы, и глаза его бегали по строчкам - справа налево, снизу вверх.
"? силу такую несет печаль чья, он Кто"
Он беспомощно следил за собственным телом.
Сигарета вернулась к полной длине. Он щелкнул зажигалкой, которая секундой раньше вобрала в себя язычок пламени, и втряхнул сигарету в пачку.

Он зевнул, сделав сначала выдох, а затем - вдох.
"Все это нереально", - уверял его врач. Это было его бедой, необычной формой эпилепсии, проявляющейся в странном синдроме.
Приступы бывали и раньше. Диалантин не помог. Это была посттравматическая локомоторная галлюцинация, вызванная депрессией и усиленная бесконечными повторами. Так ему объяснили.

Но он не верил в это и не мог поверить - после двадцати минут, прошедших в обратном направлении, после того, как он поставил книгу на полку, встал, попятился через комнату к шкафу, повесил пижаму, снова надел рубашку и брюки, в которых ходил весь день, спиной подошел к бару, глоток за глотком выбулькал из себя охлажденный мартини, пока стакан не наполнился до краев, не уронив при этом ни капли.

Вернулся вкус маслины... и затем все изменилось.
Секундную стрелку на его часах потащило в правильном направлении.
Было 10:07.
Он почувствовал, что может двигаться свободно.
И снова выпил свой мартини.

Теперь, если бы что-то принуждало его снова повторить те двадцать минут, он должен был надеть пижаму и постараться читать. Вместо этого он смешал еще один коктейль.
Теперь прежняя последовательность была нарушена.
Теперь ничто не могло произойти так, как случилось и... не случилось.
Теперь все было иначе.
Все доказывало, что обратное время было галлюцинацией.

Даже представление о том, что в каждом направлении это длилось двадцать шесть минут, было лишь попыткой подсознания объяснить необъяснимое.
Ничего этого просто не было.
...Не надо бы пить, - решил он. - Это может вызвать приступ.
Истина - в безумии, вот в чем штука... Вспоминая, он пил.

Утром, проснувшись поздно, он, как обычно, не стал завтракать, выпил две таблетки аспирина, принял чуть теплый душ, залпом проглотил чашку кофе и вышел на улицу.
Парк, фонтан, дети со своими корабликами, трава, пруд - он ненавидел все это; а вместе с этим - утро, солнечный свет и голубые проплешины неба в высоких облаках.

Он сидел и ненавидел. И вспоминал.
Он решил, что если оказался на грани безумия, то больше всего ему хочется погрузиться в него до конца, а не метаться, пытаясь соединить расколотый на две половины мир.
И он помнил, почему именно так, а не иначе.

Но утро было ясным, слишком ясным и воскрешающим все четким и ярким огнем зеленой весны под знаком апрельского Овна...
Он смотрел, как ветер сгоняет остатки зимы к серому забору, и видел, как он подталкивает кораблики через пруд, чтобы оставить их на грязной отмели, истоптанной детскими ногами.
Фонтан раскрыл свой холодный зонтик над зелеными медными дельфинами, и солнце сверкало в нем, а ветер о чем-то говорил его струями.

Птицы на асфальте расклевывали конфету, прилипшую к красной обертке.
Воздушные змеи покачивали хвостами, ныряли вниз, затем взмывали снова, когда дети дергали за невидимые бечевки. Телефонные провода перепутались с деревянными строениями и клочьями бумаги, как сломанные скрипичные ключи.
Он ненавидел и телефонные провода, и воздушных змеев, и детей, и птиц.

Но искреннее всего он ненавидел себя.
Способен ли человек отменить то, что уже произошло? Не мог же он это сделать? Нет под луной таких чудес. Он мог страдать, вспоминать, раскаиваться, проклинать или забывать. Больше - ничего. В этом смысле прошлое неизменно.

Мимо прошла женщина. Он не успел увидеть ее лица, но светлая волна волос на плечах и стройность ее уверенных, легких ног, ритмичное цоканье каблучков перехватили ему дыхание и заманили его взгляд в колдовскую сеть ее шагов, ее грации и чего-то еще, неуловимо созвучного с его последними мыслями.
Он успел привстать в тот момент, когда жесткий разряд ударил ему в глаза и фонтан стал вулканом, выплескивающим радуги.

Мир застыл и потускнел, словно отгороженный от него толстым стеклом.
...Женщина прошла назад, и он слишком быстро опустил взгляд, не сумев увидеть ее лица. Ад начался снова, понял он, когда летящие хвостами вперед птицы промелькнули перед ним.
Он отдался этому. Пусть это держит его, пока он не сломается, пока полностью не иссякнет, пока не останется в нем ничего...

Он ждал, там, на скамье, следя, как фонтан всасывает в себя свои струи, выгибая их в широкую дугу над неподвижными дельфинами, как кораблики бегут назад через пруд, а забор очищается от заблудившихся клочков бумаги, и как птицы, пощелкивая клювами, восстанавливают конфету, прилипшую к красной обертке.
Лишь мысли его не нарушались, а тело было приковано к обратному потоку времени.

Он поднялся и пятясь вышел из парка.
На улице мимо него задом прошел мальчик, всвистывая в себя обрывки шлягера.
Он поднялся в свою квартиру, причем похмелье его усилилось, вылил из себя кофе, выглотнул две таблетки аспирина и в отвратительном состоянии лег в постель.

- Ладно, будь что будет, - решил он.
Слабо запомнившийся ночной кошмар пробежал в обратном направлении через его сонное сознание, принося всему этому незаслуженно счастливый конец.

Когда он проснулся, было темно.
Он был очень пьян.
Пятясь, он прошел к бару и начал выглатывать коктейль в тот самый стакан, из которого пил ночью раньте, и выливать выпитое из стакана обратно в бутылки. Разделить джин и вермут вообще не составило труда: они просто прыгали в воздух, когда он держал над баром открытые бутылки.

И пока это продолжалось, опьянение его становилось все слабее и слабее.
Наконец он остановился перец первым мартини, и в этот момент на часах было 10:07 вечера. Находясь внутри одной галлюцинации, он спрашивал себя о другой. Пойдет ли сейчас время петля к петле, устремляясь вперед, а затем опять назад - по пути его предыдущего припадка?

Нет.
Все шло так, как будто того варианта просто не было.
Он продолжал возвращаться вдоль своего вечера.
Он поднял телефонную трубку, сказал "до свидания", затем заявил Мюррею, что завтра снова не придет на работу, послушал немного, опустил трубку на рычаг и некоторое время смотрел на телефон, пока тот звонил.

Солнце взошло на западе и люди ехали назад на работу.
Он прочитал прогноз погоды и страницу новостей, сложил вечернюю газету и вынес ее в прихожую.
Припадок был длиннее всех предыдущих, но это его не слишком тревожило. Он обосновался в своей галлюцинации и следил, как день переходит в утро.

На рассвете вернулось похмелье, и особенно плохо ему стало, когда он опять лег в постель.
Проснулся он предыдущим вечером. И снова был сильно пьян. Он наполнил выпитым накануне две бутылки, закрыл их пробками и запечатал. Он знал, что вскоре возьмет их с собой в магазин и получит обратно деньги.

Находясь в этом странном времени с извергающим перевернутые проклятья и выплевывающим вино ртом и с глазами, читающими справа налево и снизу вверх, он знал, что новые автомобили возвращаются в Детройт и разбираются на конвейерах, что мертвые пробуждаются в смертные муки и что священники всего мира говорят, отбирая у своих прихожан слово Божие.

Ему хотелось смеяться, но он не мог заставить свои губы сделать это.
Он восстановил две с половиной пачки сигарет.
Затем пришло новое похмелье, он лег в постель, и солнце село на востоке.

Крылатая колесница времени летела перед ним, когда он открыл дверь и сказал "до свидания" своим утешителям, а они сидели и уговаривали его не убиваться так.

И он плакал без слез, когда понял, что должно произойти.
Несмотря на безумие, ему было больно...
...Больно, пока дни катились назад...
...Назад, неумолимо...
...Неумолимо, пока он не понял, что это уже близко.
И мысленно заскрежетал зубами.
Огромны были его горе и ненависть и любовь.

Он был одет в черный костюм и выливал из себя стакан за стаканом, пока люди где-то разрывали лопатами глину, которой была засыпана могила.
Он подъехал на своей машине к похоронному бюро, припарковал ее и забрался в черный сверкающий лимузин.
И все вместе они вернулись на кладбище.

Он стоял среди друзей и слушал проповедника.
". праху ко прах; золе к Зола", - сказал этот человек, но какие слова тут ни произноси, все равно получается одно и то же.
Гроб положили на катафалк и возвратили в похоронное бюро.

Он отсидел всю службу и пошел домой, восстановил бритвой щетину, загрязнил щеткой зубы и лег в постель.
Проснувшись, он опять оделся в черное и вернулся в бюро.
Все цветы снова были на месте.

Друзья со скорбными лицами убрали свои подписи из книги соболезнований и пожали ему руку. Затем они прошли внутрь, чтобы немного посидеть и посмотреть на закрытый гроб. Потом они еще не пришли, и он остался наедине с директором похоронного заведения.

Затем он остался с самим собой.
Слезы текли вверх по его щекам.
Его костюм и рубашка стали свежими и выглаженными.
Он вернулся домой, разделся, взлохматил расческой волосы. День вокруг него сжался в утро, и он вернулся в постель, чтобы проспать наоборот еще одну ночь.

Проснувшись предыдущим вечером, он понял, куда направляется.
Дважды он напрягал все свои силы, чтобы разорвать ход событий, но безуспешно.
Он хотел умереть. Если бы он убил себя в тот день, сейчас ему не пришлось бы идти туда.

...Он думал о том прошлом, до которого осталось меньше двадцати четырех часов.
Прошлое подкралось к нему тем днем, когда он повел перевернутый разговор о покупке гроба, могилы и похоронных принадлежностей.
Затем он направился домой в самом сильном похмелье из всех и спал, пока не проснулся, чтобы выливать из себя стакан за стаканом и затем вернуться в морг и пойти назад во времени, чтобы повесить телефонную трубку перед тем вызовом, тем вызовом, что нарушил...

...Безмолвие его гнева своим звоном.
Она была мертва.
Сейчас она лежала среди обломков своей машины где-то на девяностом шоссе.

Меряя комнату шагами, куря растущую сигарету, он знал, что она лежит там, окровавленная...
...Затем умирающая, после той аварии на скорости 90 миль в час.
...Затем живая?

Затем невредимая вместе со своим автомобилем и опять живая? А теперь возвращающаяся домой с чудовищной скоростью, чтобы отхлопнуть дверь перед их последним объяснением? Чтобы кричать на него и выслушивать крики в ответ?

Он рыдал без слов. Он мысленно ломал себе руки.
Это не могло остановиться здесь! Нет, не сейчас!
Все его горе и его любовь и ненависть к себе привели его сюда, так близко к тому мгновению...

Это не должно кончиться сейчас!
Затем он двинулся в гостиную, где ноги его вышагивали, губы извергали проклятья, а сам он - ждал.
Дверь открылась.
Она всматривалась в него, и слезы смешались с размазанной тушью на ее щеках.

"! черту к иди и Ну", - ответил он. "! ухожу Я", - сказала она. Она шагнула в прихожую, закрыв дверь. И торопливо повесила пальто в шкаф.
". считаешь так ты Если", - сказал он, пожав плечами.
"! себя кроме, ком о ни думаешь не Ты", - крикнула она.
"! ребенок как, себя ведешь Ты", - сказал он.
"! прощения попросить бы хотя мог Ты"

Глаза ее сверкнули, как изумруды, сквозь пронзающий разряд, и она опять была живой и прекрасной. Мысленно он ликовал.
Изменение пришло.

- Ты мог хотя бы попросить прощения!
- Я прошу прощения. Я виноват, - сказал он, сжав ее руку так, что она не смогла бы ее вырвать, даже если бы и хотела. - Виноват. А как сильно, ты никогда не узнаешь.
- Иди ко мне, - и она подошла.

---

У него дома, на самом видном месте, висел совсем непримечательный мешочек из белоснежного холста. И гости частенько замечали, что в разговорах с ними, он периодически поглядывал на этот мешочек, как будто набираясь от него мыслей для продолжения беседы.
Сам холст наводил на определенные размышления.
Однажды его спросили, как удалось ему до такой степени отбелить его, на что он не задумываясь, ответил:
- Я омывал его слезами много лет. Соль забилась в ткань, и добавляет ей белизны…
Не было ни единого человека, кто не поинтересовался бы, что именно лежит в том мешочке. Ответ всегда бы очень лаконичен:
- Там мое прошлое, заботящееся о моем будущем…
- Там точно какой-то амулет, - делились догадками друзья.
- Нет, там наверняка фото его возлюбленной!
- Не может такого быть! Но чтобы там ни было, надо это узнать…
Любопытство некоторых не имело границ, и в один из серо-одинаковых дней мешочек исчез со своего привычного места.
Он искал его планомерно и тщательно…И безрезультатно. Мешочек просто испарился…
Похитители уговаривали друг друга на этот поступок обещанием посмотреть, что там внутри, и вернуть на свое место. Каково же было их удивление, когда они разглядели содержимое заветного мешочка… Лепестки роз, высохшие давным-давно, на самом деле фотография, уже пожелтевшая по краям, и обручальное кольцо – обычный тоненький ободок – золотая паутинка на чей-то тоненький пальчик…
Ошарашено смотрели похитители друг на друга, не в силах понять, что же значат все эти предметы? Где здесь спрятаны мудрые подсказки, помогающие ему быть добрее и терпимее?
В следующий раз, будучи у него в гостях, они завели разговор о его талисмане, пытаясь выгадать момент, чтоб незаметно вернуть его на место. Завести непринужденную беседу было несложно.
- Я только вернулся из командировки, на вокзале продавали амулеты от разных недугов и проблем, и я сразу вспомнил тебя. И твой холщовый мешочек. Купил, не задумываясь.
- Мой мешочек – это не амулет, ты что, это просто напоминание…
- А, кстати, его почему-то нет на месте?
- Напоминание не обязательно должно быть привязано к месту, главное, что оно есть в душе. Какая разница, смотришь ты на какой-то предмет, или нет, если своим внутренним зрением ты постоянно видишь его перед собой?
- Ты говоришь какими-то загадками. Напоминание, внутреннее зрение… не понимаю я!
- Я в молодости был очень самолюбивым. Не признавал авторитетов, и всегда считал свое решение самым важным. Я не считал грубостью слова, которые, по моему мнению, всего лишь отражали мою точку зрения. Прямолинейность – важнейшее достоинство, но в сочетании с юношеским максимализмом далеко не юноши – ядерная смесь. Моя мать выращивала розы. Она делала это с такой любовью, что цветы тянулись к ней больше, чем к солнцу. Она разговаривала с ними. И они понимали ее слова. Это был дар, передаваемый из поколение в поколение – знать язык цветов… Но каждый дар имеет обратную сторону медали – цветы тоже понимали нашу речь… Матери и мою, так как ее способности распространялись и на меня. Каждый раз, когда я был целиком и полностью уверен в своей правоте – я безапелляционно высказывал свое мнение, не заботясь о чувствах других людей – одна из роз материнского цветника засыхала. Мама была привязана к каждой своей питомице, и всегда просила меня посчитать до десяти прежде, чем сказать. Но самоуверенность не терпит компромиссов! Если человек говорил то, что мне не нравилось, я сразу отвечал: «Не зли меня!» и самая слабенькая розочка тут же опускала головку и начинала терять лепестки.
Через некоторое время я стал замечать, что с потерей каждой розы, у мамы появляется очередная морщинка. Но, взявши однажды высокую ноту, очень сложно перейти на бас… Я продолжал ценить в этом мире лишь свое мнение, свои чувства и свои эмоции. Когда я встретил и полюбил девушку, которая оказалась моей частью, моей половиной, вторым мной – мама совсем слегла. Она говорила, что два таких человека не смогут прожить счастливо. Потому что наступит момент, когда в каждом слове, обращенном к нему, второй будет видеть лишь обиду. Я не верил матери! Бог ты мой! Ныне совсем другое время! Она жила, на мой взгляд, прошлыми условностями!
Когда в ее розарии осталось лишь 10 роз, она совсем слегла. Ни мои уговоры, ни клятвы и заверения, что я научился считать до десяти, не вернули ей радости жизни. Она угасала на глазах. Я решил поторопиться с женитьбой, надеясь, что предсвадебная суета поднимет ей настроение. Услышав о моем желании, она сняла обручальное кольцо со своего пальца, и сказала, что оно имеет непосредственное отношение к дару нашей семьи. Оно обязательно подойдет по размеру тому, кто назначен тебе судьбой. Надо лишь одеть его на свой палец, и потом, невзначай сняв, примерить невесте. Если кольцо подошло – она то, что предназначено Богом. Если нет – легко сказать, что возьмешь его на обмен, а самому хорошенько задуматься.
Я взял кольцо, и не задумываясь, надел его на безымянный палец. Оно оказалось мне точно в пору. А ведь мать – удивительно хрупкая женщина, носила его, не снимая… Тут поверишь во что угодно.
Я сделал предложение и красивым жестом снял со своего пальца материнское кольцо. Каково же было мое удивление, когда оно не полезло ей даже на мизинец! Она прекрасно видела, что я снял его со своей руки, но торжественность момента была испорчена. Она видела подвох в происходящем, и я тоже не мог дать разумного объяснения этой ситуации. В порыве гнева она упрекнула меня в том, что я грубиян, и это давно ей не нравилось. Она кричала, что я резкий и несдержанный человек, а она хочет - понимающего и терпеливого. Я тоже наговорил ей многое… В основном то – что она, как я. Она не хотела этого признать. Две сильные личности в одной упряжке – это бег или на месте – или по нервам. Особенно, если каждый из них считает, что правда на его стороне. Я понял, что мать была права. Всегда права… Если бы я считал до десяти прежде, чем сказать резкость – у нее не было бы повода говорить, что я некорректен.
Я шел домой в полной уверенности, что попрошу прощения у матери, и пообещаю ей пересмотреть всю свою жизнь…Но в этой ссоре я сказал куда больше десяти обидных слов, и последние материнские розы уронили свои лепестки еще до моего прихода… Мать умерла у меня на руках в этот вечер. И последние ее слова были такими: «Грубость, резкость в высказываниях – это не самоуверенность, сынок… Для этого давно придумано слово «хамство».
Я разучился понимать язык цветов… И каждым днем своей жизни пытаюсь доказать, что достоин этого дара, и надеюсь, что он ко мне вернется.
Как поздно мы понимаем правоту наших близких. Как часто мы так и не успеваем сказать им самое главное. Я собрал в холщовый мешок лепестки последних маминых роз, и это кольцо… Как вечное напоминание о том, что надо посчитать до десяти прежде, чем ответить… Не просто житейская мудрость – а урок моей судьбы.
- А чья же там фотография? – вырвалось у гостя.
Хозяин внимательно посмотрел на него, потом привычно перевел взгляд на то место, где постоянно висел мешочек… Пауза длилась ровно столько времени, сколько нужно для того, чтобы посчитать до десяти…
- Это фотография мамы… В ее розарии. И она не только учила меня контролировать свои эмоции… Но и всегда говорила, что дружба – это доверие. А доверие, попранное ложью – это предательство… Есть несовместимые понятия – дружба и предательство, как язык хамства – и язык цветов…
Они, конечно, пытались принести извинения, но оправдывались так нелепо и смешно… А уходя, каждый из них подумал, что правда, сказанная после достойной паузы, ровно и четко, - куда страшнее правды, сопровождающейся взрывом эмоций. И бьет больнее, и наказывает страшно…
Напоминания предков… У каждого есть свои таинства и свои секреты… И наверняка в каждом из них скрыт опыт наших родителей – дарующий нам мудрость, и защищающий от ударов судьбы… От нас остается так мало – всего лишь научиться понимать язык цветов…

Злата.

Маленький бесенок сидел на облаке и что-то нанизывал на длинную-длинную нитку. Начало этой нити терялось далеко в облаках, а он сосредоточенно, высунув кончик языка, продолжал свой важный труд. Из-за черной нависшей тучи за ним пристально наблюдали глаза демона. Юркие пальчики бесенка что-то находили в пространстве, потом он старательно облизывал нитку, и странные бусы продолжали расти… Ангелочек, пролетавший мимо, засмотрелся на эту монотонную работу, и приземлился на соседнее облачко. - Привет! – сказал ангелочек, раскачивая ножками. - Тише! Ты их рассыплешь! - Но ведь тут ничего нет, а то, что на нитке, ты держишь! - Все тут есть! Тут мои бусинки! - И где они? Я их не вижу? - Посмотри внимательно! Он прозрачные, но мутные. Они острые на ощупь и горькие на вкус. - Бусинки? - Это же не простые бусинки! - Ой, как интересно! А что это? - Это слезы детей. - Слезы земных детей? А кому они нужны? - О! Ты что! За ними стоит могучая сила! Каждая слезинка дает демону один день жизни! - Да ты что? И их так много, этих слез… Значит, демон будет жить вечно? - Да, пока на земле существуют войны. Пока рождаются люди, способные причинить боль ребенку, демон – король зла, будет жить. - Значит, добро все равно проиграет? - Но разве в мире, где детские слезы льются безнаказанно, есть добро? Глаза демона вспыхнули довольным огнем! Хорошее поколение идет на смену! - Конечно, добро есть. А как же матери, которые защищают свое дитя? Бесенок задумался… Но вдруг одна мысль осенила его: - Слезы-бусинки все вместе, а матери – каждая в одиночку. Поэтому зло сильнее. Это уже ужасно не понравилось старому демону! Вот мальчишка! В таком юном возрасте, а догадался о важной тайне темных сил, еще и выдал ее противнику! Юный Ангелок улетел весь в слезах… Но он изо все сил старался их сдерживать, вдруг, и его слезинка добавит один день жизни для демона! Потрясенный рассказом бесенка, он сразу передал его слово в слово отцу – опытному старому Ангелу, видевшему в своей жизни так много… Ангел понимал все эти тайны и хитрости зла…Но что может сделать один Ангел против всего мироздания? Он хотел отвлечь сына, переключить его внимание на что-то другое, но впечатлительный малыш ни о чем другом не старался даже думать. Он продумывал план борьбы с хитроумным демоном, собирающим детские слезы в страшную нескончаемую нить. К исходу третьего дня Ангелочек придумал превосходный план! Если не в его возможностях сделать так, чтобы дети перестали плакать, он может помочь матерям стать единой силой. Он выпросил у отца длинную нить и сел на белоснежное облачко. К концу дня нитка странных бус была уже такой длины, что свешивалась с края тучки. Конечно, до нитки бесенка ей далеко, но ведь он только начал! - Что ты делаешь, сынок? – спросил Ангел, прилетевший домой после длинного дня… - Я делаю сильнее матерей на земле! - И в чем это заключается? - Я собираю на нитку улыбки матерей. - Улыбки матерей? - Да! Ведь улыбка матери - это гораздо больше, чем слеза ребенка. Она может осушить эту слезу! Если дети будут видеть только улыбающихся мам, то они будут меньше плакать! Ведь, когда улыбается мама – значит, все хорошо! - Улыбки земных матерей, способные высушить бусы с детскими слезами? Да, возможно, ведь таким образом они становятся общей силой! Ты молодец, сынок! Старый Ангел не стал говорить сыну, что одних улыбок слишком мало для детского счастья, но их может быть вполне достаточно для борьбы со злом… Одна высушенная улыбкой детская слеза – один потерянный день жизни демона… Вот если бы наши женщины улыбались чаще! Вот так замкнулся круг размышлений Ангела… Замкнулся на мужчине… С одной стороны – мужчина может защитить планету от войн и преступлений, уменьшая во много раз эти детский слезы… С другой стороны – мужчина может дарить счастье женщине, чтобы ее улыбки сушили горькие детские слезы… Как ни крути, мужчины земли должны держать ответ и за одно, и за другое… Выходит, чтобы добро победило зло, нужно, чтобы каждый мужчина оберегал своего ребенка и дарил счастье женщине… Такой простой вывод… А маленький ангелочек с длинной ниткой чудесных бус – это тоже мужчина… Один он почти ничего не изменит. Вот если каждый возьмет за правило дарить улыбки женщинам, то в масштабах Вселенной, улыбок должно хватить на осушение не то что детских слез, но и Великих Льдов Галактики. И старый Ангел направился к Богу, заручиться его помощью в важном деле, которым занимался сейчас его сын… Наверное, с тех пор, и вошло в нашу речь устойчивое понятие «настоящий мужчина». Тот, кто несет ответственность за непрерывную нить бус женских улыбок и смеющиеся детские глаза, не знающие боли… Злата.

Как это началось? Да так же, как обычно и начинается все волшебное и сказочное – совершенно обыденно и просто…
Он фотографировал пейзажи, выбирая ракурс поудачнее, делая много кадров, чтобы потом наверняка выбрать лучший. Одним словом, выполнял свою непосредственную работу, именно ту, которую знал и любил, и делал на протяжении многих лет.
Все шло совершенно обычно до того, момента, пока он не стал рассматривать уже отпечатанные снимки.
Вначале он подумал, что ему померещилось. Потер глаза и посмотрел снова. На фоне буйной зелени полупрозрачное существо, не желающее исчезать. Перебрал все фотографии, и оно оказалось почти везде именно в этом месте. А ведь на компьютере, даже при сильном увеличении - ничего не видно! Пришлось вооружиться лупой и попытаться рассмотреть более внимательно. Повисший силуэт оказался почти копией ангелочка с картины «Сикстинская мадонна». Те же щечки, те же кучеряшки, разлетевшиеся в разные стороны. Только на картине он был внизу, а здесь завис странным образом над совершенно непонятным затемнением… Фотограф был готов поклясться, что никакого затемнения там нет и в помине, точно так же, как и непонятных потусторонних существ…
Интерес подстегивал его и направлял к таинственному месту. Вот и гора. Скалистый склон, увитый плющом. И ничего нет… Ни черных пятен, ни ангелов…
Он фотографировал, как сумасшедший, и стремительно несся домой, печатать снимки…
Буквально на каждой фотографии непонятное явление повторилось. Где-то четче, где-то размытее. Не мог спать, считал минуты до рассвета, чтобы опять помчаться туда, пытаясь разгадать загадку. Разложил фотографии, ощупывал склон, вымеряя до сантиметров. Вот именно это место. Обычная гора. Что же это значит, что?
- Я так сойду с ума! – крикнул он в никуда.
И вдруг услышал в ответ странный голос, заползающий в разум каким-то нечеловеческим тембром.
- Ты меня видишь?
- Нет, тебя видит мой фотоаппарат. Ты кто?
- Я страж.
- Ты совсем ребенок!
- Внешность ангелов достаточно обманчива!
Он вглядывался в то место, откуда доносились звуки, и вскоре, действительно, увидел почти прозрачное эфемерное создание, зависшее возле склона.
- Страж? А что ты сторожишь?
- Черную дыру! Ты видишь ее?
- Мммм…да! Вижу на тех же фотографиях.
- Интересно, я и не думала, что обычный человек может это видеть!
- И что скрывает эта черная дыра?
- Это страшное место, куда попадает вся умершая любовь…
- Кладбище любви?
- О нет! Куда страшнее! Ведь любовь может ожить, только целью ее будет служить другой человек…
- И что тут страшного? Миллионы людей влюбляются, потом охладевают.
- Подумай сам. Это страшно на самом деле. На месте, где было это чувство, образуется пустота, которая отталкивает своим холодом другие чувства… Ты не задумывался, что с каждой угасшей любовью в вас что-то меняется безвозвратно?
- Но что-то и приобретается.
- Что? Предавшим свою любовь один раз легко сделать это и после. И с каждым разом проще и проще.
- Ты все усложняешь. Люди меняются и так. Чувства проходят. Потом они возрождаются снова, но только объект выбирают другой…
- А что происходит с той любовью, которая еще жива в сердце другого человека?
- Я никогда не думал об этом.
- А ты подумай…
- Что тут думать? Есть черная дыра, есть любовь, которая ушла на побывку, в ожидании нового объекта преклонения, и есть страж. Что тут думать? За меня давно подумали! – буркнул фотограф и зашагал вниз по тропинке.
Черная дыра! Скажут тоже! Подумаешь, любовь ушла!
Но мысли преследовали его и днем и ночью. Сидит страж непонятный и сторожит столько разной любви. Вспомнилась девушка, которую совсем недавно он хотел назвать своей женой. Чувства били через край, фейерверк, фонтан! И куда делись? Он клялся ей вначале в вечной любви, а потом стал даже забывать позвонить раз в день. Так вот где его любовь! В страшной черной дыре! А если убрать стража? Пусть вся любовь вернется в пустые сердца! Зачем нужна новая любовь, когда еще очень даже можно возродить старую?
А если попытаться сделать это самому?
Он набрал номер, о существовании которого уже стал подзабывать. Голос кольнул ностальгической ноткой. И опалил равнодушием…
И ее любовь тоже в черной дыре? Надо что-то делать! Когда цель становится навязчивой идеей - мы не слышим голоса разума. Где-то шепотом внутренний голос подсказывал, что и его любви-то нет, и это просто оскорбленное самолюбие… Вернулся – а тебя отвергли! Но ярость уже залила глаза бездумьем. И он стал разрабатывать план обезвреживания ангела-стража. Против силы небесной силой нельзя… Только хитрость возможно брать в союзницы…
Фотограф стал ходить в горе каждый день, нашептывая сладкие слова трепещущему невинному ангелу…
Восторженные комплименты и клятвы… Иные ждут поступков, а некоторым достаточно слов… И если женщины любят ушами, то и Ангелы – воплощение невинных женских душ просто тают от мужских сантиментов…
Коварство человека, ослепленного идеей, не знает границ. В погоне за призраком счастья можно сделать призрачным все, что имеешь, и все, чего уже достиг…
Когда сердце ангела переполнилось любовью, она решила покинуть свой пост, в надежде найти ответ у старших сестер.
Он не произносил заветных слов: «Я люблю тебя», но ведь это и так ясно! Что же делать ангелу, полюбившему человека?
- Мне надо слетать домой! Я очень быстро, пожалуйста, возьми эту ветвь омелы и постой тут. Ветвь – это ключ, который не дает дыре открыться. Только никуда не уходи, хорошо?
- Конечно, лети, мой Ангел, моя птица счастья!
Лишь только ее белоснежные перья слились с облаками, фотограф бросил ветвь омелы, и даже придавил ее камнем…
В глазах мгновенно потемнело, и страшный удар молнии расколол небо на две части. В разрыве черного неба мелькнули белые крылья, и эхо донесло страшный крик, пронзивший землю:
- Что ты наделал! В мире стало слишком мало любви! Я была стражем, не пускающим в эту дыру любовь, которую еще можно спасти!
Идти к цели, и из-за собственных заблуждений сделать эту цель вообще недостижимой! Удалиться от нее на расстояние миллиона световых лет! И удалить от этой цели многих-многих других людей…
Цена одного неразумного поступка…
Неведомые вихри сметали все на своем пути, так же легко смяв фотографа, пытающегося, в попытке отчаяния закрыть собой страшную черную дыру – приют уходящей любви…
Вглядитесь в звездное небо! Совсем рядом с Большой Медведицей есть яркий сгусток звезд, напоминающий очертаниями Ангела, доверившего чудесную ветвь омелы человеку, подарившему ей чудо любви… Неподалеку можно разглядеть и самого фотографа, приникшего к ее ногам в надежде выпросить прощение.
Они сияют нам с неба каждую ночь в знак того, что существует любовь, которая не страшится черных дыр. Ведь истинная любовь прощает все… А чудесный вход? Есть ли смысл охранять его? Если любовь ушла из души и ищет пристанище, она его все равно найдет… Пусть не в черной дыре, пусть где-то в другом месте… Например, в сиянии синих звезд, обрамляющих лик небесного ангела… Любимый, неразлучно находящийся с ней, теперь точно знает, что любовь надо беречь, пока она в твоем сердце, как берегут птицу, не закрывая клетки… Беречь и приручать… Потому что вырвавшаяся из клетки любовь, может попасть опять в ту самую черную дыру… А открытое сердце – как и открытая дверь – принимает обратно своих возлюбленных, как ангел, принявшая в небе своего фотографа…

Злата.

Когда они сходили с конвейера городской типографии, у всех были абсолютно одинаковые шансы провести свою книжную жизнь так, как предписывают известные каноны: отдавая свою мудрость людям…
Каждая мечтала попасть в библиотеку. Ведь тогда больше рук коснется обложки, больше глаз пробежит по строчкам и больше мыслей проникнется содержанием…
Ах, как же все они, пахнущие типографской краской, клеем и новой бумагой, представляли себе новую жизнь, наперебой фантазируя, стараясь перещеголять друг друга!
Домашняя библиотека тоже неплохо, особенно, если в доме много детей! Так приятно наблюдать, как они прочли что-то впервые, а потом, лет через десять второй раз, и поняли что-то совсем иное, прониклись новыми открытиями, ведь с каждым новым открытием даже прочитанной раньше книги, люди становятся чуточку умнее…
Когда синяя книжка лежала вместе с подружками в типографской коробке, и мечтала, представляя новых и новых хозяев, она и предположить не могла, что страшное слово «брак» имеет к ней хоть какое-то отношение. На книжной полке в магазине она просто лопалась от гордости, переливаясь на свету золотым заголовком, который красиво гармонировал с ярко-синим переплетом. Их купили вместе. С красной скромницей, которая неотступно была рядом от самой типографии. И синяя книжка уже предвкушала свой триумф: быть прочтенной первой! Как это сладко, ведь в глубине души мы часто признаемся сами себе, что иногда просто необходимо быть первым…
Когда озорной большеротый мальчишка взял ее из сумки и раскрыл, у книжки началось головокружение от счастья. Но ту ее ждал удар, пережить который еще надо суметь! Страницы оказались неразрезанными, и мальчик, оставив безуспешные попытки полистать ее, поставил книгу на полку, погрузившись в чтение красной подружки…
Какое-то время ей казалось, что небо упало на землю, и стрелки часов побежали в другом направлении… Но потом она успокоилась. Пройдет время, мальчик возьмет нож и аккуратно разрежет эти страницы, из-за которых и жить не хочется!
Но, когда мама спросила у мальчика, прочел ли он книги, мальчик, не моргнув глазом, сказал, что прочел обе… А других детей в доме не наблюдалось.
Все книжные полки потешались над синей новенькой. Шли недели, месяцы, а ее судьба оставалась первым предметом ночных обсуждений в книжном шкафу.
И вот однажды, синяя книжка подала, наконец, голос.
- Посмотрите на себя! Вы залапанные, у вас загнутые уголки и потертые корешки! А ведь есть и те, кто помоложе меня! Вы утратили свой блеск, да на вас и смотреть-то противно! Сколько раз переставляют нас местам, и я всегда в первом ряду! Вас задвигают в темные углы, а я остаюсь ближе к солнышку и людям! Потому что одних ценят за мудрость, а других за красоту! И кто из вас с точностью скажет, что лучше?
Вот так книжка и стала первой дамой в книжном королевстве. С ее мнением стали считаться. Она мудра! Ведь не зря говорит такие слова!
Иные перешептывались между собой, уверяя, что ее страницы оказались неразрезанными не зря, значит очень много там нужного и полезного. А она, горделиво приосанившись, твердила, что создана лишь для того, кто разглядит ее внутреннее содержание и возьмется освободить эту мудрость! Уже через пару месяцев ей завидовали все без исключения. Возьми любую из них и раскрой. Да, они свято выполняли свой долг, делясь сокрытыми истинами с людьми, но ведь синяя так и пахнет типографской краской и клеем, ах, как же это, должно быть замечательно!
Прошло еще несколько лет, и младший брат большеротого мальчишки взял в руки синюю книжку, и, стащив с отцовского стола канцелярский нож, разрезал все страницы, и погрузился в чтение. И пусть края были кое-где не ровными, да и сама процедура весьма неприятной, но теперь она стала такой же, как и все! Ведь в душе она уже просто погибала от отчаяния, что так и останется красивой оболочкой, внутреннее содержание которой, хоть и глубокое, но никому не нужное…
Прожить свою жизнь, делясь всем, что имеешь, не правда ли, это приятно? Но смысл рассказа совсем не в этом, вы догадались?
Куда важнее, даже умирая от осознания своей непригодности и ненужности сделать так, чтобы все считали твои недостатки – достоинством! И научиться жить с этим, гордо подняв голову, в ожидании чуда, которое обязательно будет! Корить судьбу и обвинять весь мир, возможно, проще, чем перебороть комплекс неполноценности, но как сладко потом, дождавшись своей счастливой звезды, смотреть на тех, кто так и не понял, что гордость так часто является той защитой, которая лучше щита и кольчуги, а самолюбие может неплохо сыграть на руку в трудный момент!

Злата.

Их купили в один день. Две большие толстые свечи. Из белого воска, в красивой глянцевой коробке. И поставили в один подсвечник. Он был изумительно красивым, этот подсвечник, и они так радовались своему вновь обретенному дому, так восхищались блеском старинного подсвечника, тепло принявшего их в свои объятия.
В доме жили два человека. Мать и дочь. И каждая из свечей выбрала себе индивидуального хозяина. А может быть, это было потому, что Ева сказала матери, выставляя их на место:
- Которая у стены – твоя, а которая с края – моя! Давай, будем зажигать каждая свою свечу!
Крайняя свечка обрадовалась! Раз у нее такая молодая, такая красивая хозяйка, она будет жить и гореть гораздо дольше своей подружки!
Иногда мы выстраиваем логические цепочки, отталкиваясь совсем не от того факта… И так часто потом пожинаем плоды своих заблуждений…
Ева была влюблена, и вечерами, когда мама задерживалась на работе, она зажигала свою свечку, и смотрела на пламя, вглядываясь в огонь, и воображая свое прекрасное будущее с любимым.
И хотя она зажигала свою свечку очень редко, все равно, уже через два месяца стало заметно, что подружка у стены в половину больше. К этому моменту обе свечки свыклись со своими хозяйками, и крайняя совсем не горевала о своем уменьшении, раз от этого так хорошо Еве, то пусть будет так. Свеча у стены вздыхала и начинала чадить, когда ее зажигали. Она не хотела оставаться в одиночестве!
- Давай я дам тебе хоть чуть-чуть своего воска! Смотри, сколько растопилось его в ложбинке возле фитиля! Я буду подливать тебе по чуть-чуть, а то скоро от тебя останется один огарок!
Ведь настоящая дружба всегда бескорыстна, тем она и ценна, что друг придет на помощь, даже если ты его не просишь…
- Нет, не нужно! Молодые люди хотят гореть без остатка, они получают удовольствие от внутренних пожаров. И я хочу почувствовать то же самое, - отказывалась крайняя.
Однажды в квартире появился друг Евы - Адам, и девушка зажгла обе свечи, создавая романтическую обстановку. Мало кто из людей знает, что свечам дано замечать то, что недоступно другим. Свечи видят сущность того, кто находится в поле их зрения. Ведь именно свечи освещают лики святых в храмах, огораживая их святость огнем от зла, которое иногда находится совсем рядом…
Свечка Евы вздрогнула, увидев за спиной юноши призрачные черные крылья. Ее фитилек затрещал от нехорошего предчувствия, и поднял вверх столбик копоти, призывая подругу взглянуть на черного Ангела, несущего смерть, находящегося так близко к любимой хозяйке.
Адам вздрогнул, услышав треск свечи, он повернулся и пристально посмотрел на виновницу этого звука. Ева напевала в кухне, и, пользуясь моментом, он наклонился над свечкой, нажал на фитиль пальцем, и прошептал:
- Она моя! Она нужна мне. И чади - не чади, тебе это не изменить. Я здесь для того, чтобы забрать ее с собой, и с этого момента я связываю вас невидимой нитью! Как только ты погаснешь, потеряв последнюю каплю своего воска, она сразу отправится со мной!
Зловещая улыбка исказила тонкие губы Адама, отступившего в тень.
- Адам, почему погасла свечка?
- Нам хватит одной, ведь правда? Ты когда-нибудь смотрела на пламя свечи, представляя свое прекрасное будущее, Ева?
- Я каждый раз удивляюсь тому, как мы похожи, Адам, - удивленно воскликнула Ева, откидывая голову ему на плечо.
Мы часто говорим такие нелепые фразы, надеясь в душе привязать к себе покрепче любимого человека, не видя за его спиной зловещих черных крыльев, умело гасящих собою наши свечи надежды на счастье…
С этого дня произошло что-то неуловимо ужасное. Свечи зажигали только вместе, но крайняя таяла в три раза быстрее. Возможно потому, что она извелась от переживаний. Ева была чудесной романтической девушкой, и черные крылья ее друга, так же, как и черные предсказания, не забывались свечкой ни на секунду.
Она плакала своим белым воском от безысходности и невозможности что-то изменить.
Она с того момента на самом деле стала чувствовать Еву. Ее настроение и ее желания. Ее радости и боль. Ее опасения и стремления… Как жаль, что Ева не чувствовала всего, что могла бы ей сказать свеча!
Подруга жалела их обеих изо всех своих восковых сил.
Вскоре от свечи осталось всего несколько сантиметров. Маленький огарок с большим сердцем (если, конечно, у свечи может быть сердце) чувствовал, что вот-вот что-то произойдет.
…Ночь выдалась лунной. Когда Адам позвал Еву погулять на берегу озера, и мама отпустила ее, попросив не задерживаться, обе свечки поняли, что это конец. Но что могут сделать маленькие восковые столбики против чудовища с ангельским лицом и дьявольскими крыльями за плечами? Ах, если бы они что-то могли, то и Фауст не продал бы своей души, ведь тогда вокруг него было столько свечей!
Через пару часов мама заволновалась не на шутку. Ночь вступила в свои права, огромная полная луна заглядывала в окна, предвещая беду… Свечки стояли незажженными, испуганно поглядывая на часы с кукушкой.
Мама ходила из угла в угол, поглядывая на дверь и прислушиваясь к шагам.
Когда вдали послышался вой сирены, она выскочила из дома, и побежала в сторону озера.
В огарке оставалось немного воска, и это давало крохотный шанс, что все же это не то, о чем они подумали… Ведь для черного Ангела ничего не стоит сделать так, чтобы кто-то поскользнулся на ровном месте. Особенно велико искушение на отвесном берегу озера, в ночь полнолуния, и обе свечки это прекрасно знали, все равно надеясь на чудо, ведь надежда умирает последней…
Когда вой сирены скользнул по окном их дома в обратном направлении, дверь тихо открылась, и на пороге появился Адам. Он подошел к свечкам, и зажег их.
- Я связал вас общей нитью. Теперь ты должна догореть, чтобы она наконец стала полностью моей!
Он зажег обе свечи, и растворился во мраке ночи, хлопая своими черными крыльями и издавая звуки, похожие на радостный смех.
Огарок таял на глазах так же стремительно, как в городской реанимации умирала, так и не пришедшая в себя, юная утопленница. Волна отчаяния накрывала ее с каждой каплей растекающегося воска. Горечь от невозможности что-то изменить, исправить и помочь. Боль от осознания того, что в эту чудесную, наполненную радостью квартиру, теперь придут траур и смерть.
Подружка у стены тоже окаменела от ужаса. Скоро ее единственный друг исчезнет, и это не самое страшное, ведь такова судьба каждой свечи! Пугало совсем другое, она умрет, зная, что последняя капля ее воска остановит сердце девушки, которую она полюбила. Друзья часто разделяют с нами наши привязанности, даже если не соглашаются с нами… Поддерживать и помогать, а как же иначе?
Она наклонилась, и стала подливать в соседний подсвечник свой растаявший воск, капля за каплей продлевая этим две жизни…
Она сильно наклонилась на бок, чтобы попадать поближе к фитилю, который сильно трещал и пыхтел, когда горячий воск наливался прямо на него. Постепенно огонек выровнялся и окреп, поднимая язычок пламени все выше и выше, подтапливая этим бок свечки, пришедшей на помощь.
В реанимации доктора изумлялись тому, с каким отчаянием сердце почти бездыханного тела борется за жизнь. Адам висел над операционным столом, задумчиво потирая подбородок. Где-то он допустил ошибку, сбой. И это может ему стоить не только желанной девушки, а даже крыльев. У Дьявола с этим не церемонятся.
И вдруг он понял, что вторая свеча жертвует собой ради первой. И ради Евы, цепляющейся сейчас за жизнь. Вот она, ошибка! Зачем он зажег вторую свечу! Ну, ладно, они не смогут гореть вечно, что эти несколько лишних минут по сравнению с вечностью! И вдруг страшная мысль пронзила его мозг! Собрав все силы, он ринулся к той квартире, которая сейчас была центром его вселенной. Нить! Нить! О, боже!
Вторую свечку почти до середины прожгло пламя фитилька. Она уже не могла подняться, она не могла выпрямиться. Но умирать намного проще, когда знаешь, что этим продлеваешь жизнь своему другу. Да и что смерть? Для свечи это так мало…
Когда она окончательно потеряла равновесие и упала на соседний подсвечник, затушив горячим воском подружку, ее собственное пламя побежало по лежащему совершенно оголенным фитилю, неся за собой огненный хвост. Горячий воск капал на то самое место, где тогда стоял Адам, произносящий свое страшное заклятье…
Ева открыла глаза, когда отчаявшийся реаниматор уже решил, что дальнейшие мероприятия бесполезны.
Адам ворвался в квартиру, и замер на пороге. Горячий воск прочертил на ковре выжженную дорожку, тем самым спалив дьявольскую нить, оставленную им в тот день. Он понял, что Ева свободна. Жива и свободна… Он проиграл… Черные крылья стали пепельными, и осыпались за его спиной горсткой никому не нужной и уже не страшной золы.
Можно выиграть бой у самого Дьявола, если бороться до последнего, и знать, что во имя Дружбы и Любви не жаль последней капли своей жизни, которая может, подобно дорожке горячего воска, стать новой точкой отсчета. Отсчета времени на пути к новой жизни, и новой Любви…

Злата.